Цена желания - 3. Цена жизни.

Зачем я это делаю? Не знаю. Это чисто для меня. Ребенок не плакал. Он лежал тихо-тихо, вытянувшись в струнку, сжав крохотные кулачки, и смотрел на мир широко распахнутыми глазами, в которых была не детская тоска. — Что это? — Нурико потребовалась вся с таким трудом выпестованная выдержка, чтобы не начать орать. — Это… это… мальчик, Ваша высочество, — руки помощницы заведующей приютом, благонравно сложенные у живота, мелко подрагивали в панике. — Да-а-а-а? Фух, ну, слава Богам! А то я уж было подумала, что это чудовище! — Нурико расплылась в такой широкой улыбке, что окружающие невольно подхватили её, расслабляясь. Зря. — Если это просто мальчик, то какого хрена, вы, безмозглые курицы, вокруг него пляшите?! Какого демона он еще не накормлен?! Слепой попрошайка и тот бы увидел, что ребенок еле дышит!!! Руки женщины уже не дрожали, а просто тряслись, когда она рухнула на колени: — Ваше высочество, я достойна смерти! Дети, по вашему высочайшему повелению, сейчас за городом и у нас тут не осталось кормилиц! Нурико нахмурилась: — Почему не осталось? Я же велела специально оставить одну именно на вот такой случай? — Она… она… отпросилась на денек к родителям! Ваше высочество, казните меня! — Ага, щаз, только топор из кареты возьму, — пробурчала Нурико. — Вставай, знаешь ведь, что я вот эти бесполезные валяния в ногах терпеть не могу. Ладно, с кормилицей понятно… — приток детей в приют за последние месяцы действительно снизился, — а где коза? — Сдохла. — Что?! А почему новую не купили?! — Мы подумали… пока детей нет… — «Они подумали», едрить!!! Так идите и КУПИТЕ! Сейчас!!! — Уже поздний вечер… рынки закрыты… — Едрить, — обреченно повторила Нурико. — И что, во всем Эйю нельзя достать козьего молока или кормилицу хотя бы на время… — она осеклась, посмотрела на ребенка и решительно взялась за застежки платья. — Дайте его мне! — Ваше высочество!!! — на этот раз крик ужаса исторгли все женщины, толпившиеся во дворе. — Так нельзя!!! — Почему? У меня, что молоко ядовитое? — Нурико попыталась вставить сосок в ротик младенца, но тот не реагировал. — Соси, дурак! — девушка сцедила несколько капель на губы мальчику. — Но… но… как же ваши дети?! — Голодными останутся! — огрызнулась Нурико, пытаясь заставить ребенка сосать. — Вот, вот, молодец! По капельке, не торопись, не отниму, — младенец, наконец, поверил в чудо. Теперь приходилось следить, чтобы он не захлебнулся. — Нурико, мне тебя долго ждать?! Блин, почему твое «на минуточку» вечно растягивается демоны знает на сколько?! — Ваша светлость, вам сюда нельзя! — одна из служанок попыталась загородить Нурико, но её невозмутимо отодвинули в сторону. — Это еще почему?! Я что, никогда сисек своей жены не видел, что ли? О… Таски, на лице которого еще секунду назад скука боролась с раздражением, непроницаемым взглядом уставился на открывшуюся ему картину. Подошел поближе. Хмыкнул. Негромко сказал: — Вам тут цирк? Все вон, — и через десять секунд остался с Нурико наедине, если не считать ребенка. — Пояснишь? — Ты и моих служанок выгнал! — усмехнулась Нурико и начала рассказ. *** Мальчик наелся и теперь тихо посапывал на руках Нурико. — Сколько ему? — спросил Таски. — Не знаю. Он очень маленький. Может, как нашим, а может, вполовину меньше. Когда проснется, станет ясней, — Нурико покачала ребенка. Таски снова хмыкнул. Он проявлял слишком мало эмоций, и это тревожило Нурико, поэтому, когда он заговорил, она вздрогнула: — Полагаю, эти дуры ни кормилицу, ни козу так и не начали искать, — это не было вопросом. — Полагаю, что так, — согласилась девушка. — Думаю, что… э-э-э-э… завтра они их найдут, да? А пока… он сегодня у нас переночует, а? Хрюндели сегодня кормилицей обойдутся. Таски даже не улыбнулся, услышав коллективное прозвище их детей: — Ага, — согласился он тусклым голосом и, больше ничего не говоря, развернулся и пошел к воротам, за которыми стояла повозка. — Ну, он не спорил! — вздохнула Нурико и крикнула: — Эй! Где вы все попрятались?! *** Лето в этом году было жарким и если от гнуса спасали курения и полог, то от духоты скрыться было некуда даже ночью. Нурико со стоном перевернулась на живот, разбросав руки и ноги. Она ожидала, что хотя бы часть конечностей при это попадет на Таски и появится законный повод поныть о том, какие все горячие, липкие и потные, но кроме шелка простыней, в кровати было пусто. Девушка медленно села. Конечно, Таски мог просто выйти во двор, отправиться на кухню, устроить внезапный шмон охранникам, но почему то она точно знала, где он сейчас. *** В саду оглушительно стрекотали цикады. Из-за высоких стен поместья по временам доносился унылый крик ночного сторожа «Берегитесь огня!», но в детской комнате было тихо. Нурико мельком глянула на двух довольных поросят, дрыхнущих в позе морской звезды и только потом посмотрела на Таски, который сидел на полу и держал подкидыша на коленях. — Что случилось? Где няньки, кормилица? — тихо спросила девушка. Она знала, что их любезных отпрысков не разбудит даже хоровое славословие в честь императора (проверено!), но подкидыш был величиной неизвестной. Таски, по обыкновению, начал с конца: — Отпустил передохнуть, чаю на кухне попить. Ничего не случилось, просто не спалось. «Ага, ничего не случилось! Прям по твоему лицу видно, насколько ничего!» — про себя подумала Нурико, но вслух возмутилась: — Передохнуть?! Ты знаешь, сколько мы им платим?! Я, когда в гареме была и то меньше получала! Ребенок завозился и захныкал. — Ну вот, довопилась, — недовольно заметил Таски. — Ладно, заодно накормлю. Наши, похоже, до утра продрыхнут, а этому лучше еще подхарчиться, — Нурико тоже села на пол напротив Таски и забрав у него ребенка, дала ему грудь. Мальчик не возражал. — Можно было позвать кормилицу, — нейтрально заметил Таски, наблюдая за ними сквозь полуопущенные ресницы. — Таски, заканчивай эти танцы! Если есть что сказать — ори! Только негромко. — Я просто не понимаю! — Таски действительно бросил притворяться и взорвался. Но, как Нурико и просила, в полголоса. — Как бабы вообще могут так поступать?! Он же не больной, не шелудивый! Я посмотрел пеленки, в которых его подбросили — да, не шелк, но и не тряпье! Значит, какие-никакие деньги есть! Даже если и нет — я ведь знаю, сколько бабла на благотворительность уходит! И её, заметь, не разворовывают! Нурико точно знала, что случилось с теми, кто пробовал «разворовать». Скажем так — те, кто выжил, теперь благотворительную помощь получают сами. — Самое противное, что не новорожденного подкинули! Н-е-е-т! Сначала заботились, может, даже любили! А потом… фр-р-р-р! Не нужен стал! Сколько его не кормили? День, два? Думали, сам сдохнет? А когда сил его плачь не стало слушать, приволокли? И кто после этого его мать?! Нурико неопределенно пожала плечами. Тема была слишком сложной и болезненной, чтобы начинать дискутировать, но от мелкой подколки она не удержалась: — Твоя Лия тоже сыночком тебя далеко не сразу одарила! Таски тряхнул головой: — Нет, тут другое дело! Она правильно сделала! Если Рюдзи не оборотень, то и нечего ему в стае делать! Да и оставила она его не абы кому, а мне! — А вот если бы я вдруг стервой оказалась? — подначила его Нурико. — Чего это «вдруг»? — вернул ей шпильку Таски. Нурико пропустила её мимо ушей и вместо этого умилилась: — Ой, надо же! Вот как, оказывается, нормальные детки мамок сосут! — Ты на что намекаешь? — не понял Таски. — Наши ненормально сосут, типа? — Еще как! — подтвердила Нурико. — Это кормежка диких зверей! Мне каждый раз страшно, что сейчас они засосут грудь, меня, усадьбу и весь мир в придачу! Знаешь… меня наши дети слегка… пугают, — призналась девушка. — Мне иногда кажется, что эта такая шутка Богов — а вот вам! Попробуйте теперь, каково другим людям было с ВАМИ уживаться! — Да ладно! Они еще маленькие, не может всё ТАК быть плохо! — неуверенно протянул Таски. — А ты больше со своими отпрысками общайся, тогда поймешь! — посоветовала ему жена. — Знаешь, например, как они терпят? В случае Миака ответ — никак! Она начинает верещать сразу! С ходу! Ни секундочки ждать не хочет! Зато и успокаивается быстро. А для Рюдзи я всё никак определение не подберу — «стоический истерик» или «истерический стоик»? Вот этот терпит долго! Очень долго! Кряхтит, хмурится, похныкивает, ерзает, но молчит! Но когда его терпение лопается… он начинает реветь! Я не имею в виду плакать, я имею в виду — как дракон, обнаруживший пропажу сокровищ или самолет, идущий на посадку! И он делает это, когда проблема уже ликвидирована, когда уже все оглохли, когда уже вслед рыдает Миака… в общем, копия папочки! Таски тему развивать не стал, а вместо этого спросил: — Думаешь, завтра они кормилицу найдут? А если нет? — Кто знает, — неопределенно отозвалась Нурико. — Даже если не найдут, ничего страшного. У нас с кормилицей молока как раз на троих, да и живоглотики уже больше на прикорм перешли. Правда, странно, что когда они такие маленькие, пара месяцев столько значит? Что для взрослых ерунда, для детей целая пропасть. Вот и этот, судя по всему всего на пару месяцев младше, а какой кроха! Таски возмутился: — Не о том ты думаешь! Нурико, ты понимаешь, что фактически, этот ребенок УЖЕ молочный брат нашим? И ты хочешь его вот так просто вернуть? — Я не хочу, — тихо призналась Нурико. — Но что делать? Отдать нашей кормилице, чтобы усыновила? Она хорошая и не виновата, что её ребенок умер… но не думаю, что она этого примет, как своего. — А зачем отдавать? Пусть с нашими тусуется, — осторожно предложил Таски. — Почему именно этот? — жёстко спросила Нурико. — Потому что именно этого ты накормила! Значит — судьба! — прямо бухнул Таски. Нурико многое могла бы сказать по поводу тех, кто, сам ненавидя плясать под дудку судьбы, навязывает её другим, но на самом деле спорить ей не хотелось совершенно. Она чувствовала, что отдай она этого маленького подкидыша, пробывшего у неё на руках всего несколько часов, и в душе образуется дыра. — Почему у нас всё ни как у людей? — только и вздохнула она. — Народ еще от внезапного появления второго ребенка не отошел, а тут вдруг третий! Мицукаке точно ляпнет что-нибудь про размножение делением! — Ляпнет — в глаз дам! — жизнерадостно пообещал Таски. — Раз уж всё решено… решено ведь? — Нурико обреченно кивнула. — Ага. Значит, надо бы ему имя дать, да? Девушка подозрительно уставилась на невозмутимое лицо мужа. Чем дольше она смотрела, тем невозмутимей оно становилось. Наконец Нурико не выдержала: — Таски, блин! Ладно! Хорошо! Хорошо! Давай, скажи это вслух! Выражение лица у Таски не изменилась, но Нурико словно воочию видела его акулью ухмылку от уха до уха, когда он сказал: — Кодзи!