Два Нефрита Гусу Лань

      На господине Вэе срочные дела закончились, и Сичэнь наконец-то смог отправиться в Нечистую Юдоль. Он прибыл поздно вечером. В городе горели огни, и улицы казались ветками, на которых разместились тысячи светлячков. В резиденции клана тоже было светло. Ворота уже закрыли, но Сичэня пропустили сразу и без вопросов.        Здесь было куда шумнее, чем в Облачных глубинах. Здесь были заклинатели, до которых Сичэнь не мог дотянуться. Здесь были камень и пыль, и тяжелый кованый металл, ничего легкого, воздушного и привычного. И все-таки в Нечистой Юдоли Сичэню нравилось.        О нем не докладывали, он сам отправился на поиски Минцзюэ-сюна, но первым нашел Хуайсана. Тот стоял в главном зале, освещенном лишь несколькими неяркими факелами, и смотрел на возвышение, на котором должен был сидеть глава клана. Вышитое серебром темно-серое одеяние на его плечах казалось змеиной шкурой.        Сичэнь сделал несколько нарочито шумных шагов.        Хуайсан обернулся. Грусть на его лице исчезла, словно промелькнувшая за окном птица.        — Цзэу-цзюнь! Как я рад вас видеть! Вы ведь к брату? Вы сыграете ему еще?        — Конечно, к нему, — подтвердил Сичэнь.        Он мог бы сказать, что в песни очищения сердца Минцзюэ не нуждается еще дня на четыре, но промолчал. Ни к чему было привлекать лишнее внимание к тому, насколько он чувствует течение чужой ци.        — У вас получается лучше, чем у Лянфан-цзюня, — заметил Хуайсан так осторожно, словно ступал на едва замерзший лед.        — Возможно, я заменю его на какое-то время, если будет нужно, — кивнул Сичэнь и позволил себе немного нетерпения: — Так я могу видеть старшего брата?        — Он у себя… — Хуайсан смотрел в пол. — И… Я скажу ему, что вы прибыли.        — Если он занят, я могу подождать, — предложил Сичэнь. — Совершенно бестактно с моей стороны являться вот так, не предупредив даже письмом, и мне жаль, что я поставил вас с братом в неловкую ситуацию и отвлек от дел.        Хуайсан посмотрел на него так, что стало понятно — с делами Сичэнь не угадал. Старший брат либо пил, либо занимался еще чем-нибудь, что правила Гусу Лань ни за что бы не одобрили.        — Или зайти в другой день, — предложил Сичэнь.        Хотя эта идея ему откровенно не нравилась. Ленту хотелось отдать прямо сейчас, протянуть эту нить и ощутить на другом краю огненно-яркую силу. И взять — совсем немного, не чтобы навредить, а лишь для того, чтобы старшему брату самому было проще управляться с его энергией.        Сичэнь посмотрел на скользящие по каменному полу тени. Они были похожи на края одежд невидимых танцовщиц, и эта пляска теней была в своем роде красива. Он виновато опустил голову.        — Я действительно сожалею, если доставил вам неудобство своим визитом.        — Цзэу-цзюнь, оставайтесь! — кинулся к нему Хуайсан. — Пойдемте, я уверен, что брат будет вам рад.        Хуайсану правила не запрещали врать.        Минцзюэ-сюн рад не был. К счастью, он всего лишь пил, а не развлекался, например, с женщинами. Судя по количеству пустых бутылок на столе, предаваться этому занятию он начал давно. В качестве собутыльника рядом лежала Бася.        — А, Сичэнь, — Минцзюэ махнул ему рукой — то ли приветствуя, то ли надеясь развеять, как надоедливого призрака. — Садись. Медитировать с тобой я не буду, лучше выпей со мной.         — Брат, ты же знаешь, что Цзэу-цзюнь не пьет! — ужаснулся Хуайсан. — Зачем ты ему вообще такое предлагаешь? Давай я лучше прикажу подать вам ужин?        — Отвали со своим ужином, — устало отмахнулся Минцзюэ. — Сичэнь, вот скажи, я что, не могу делать, что мне нравится?        — Брат, по-моему, ты уже пьян, — Сичэнь посмотрел — с теплом и пониманием, отставил подальше очередную бутылку. — А я хотел поговорить с тобой.        — Ну, говори, — согласился Минцзюэ. — Не столько я выпил, чтобы уснуть посреди разговора.        Обстановка была, пожалуй, не самой удобной, но, возможно, так было и лучше. Сичэнь был почти уверен, что если правильно построить разговор, то получится общаться с Минцзюэ и дальше. Дружить — уже вряд ли, но поддерживать хорошие отношения — да.        Он сел напротив, на подушку с другой стороны низкого стола. Оглянулся на Хуайсана, тот уже закрывал за собой дверь. Все-таки он был очень умным и чутким юношей, хотя, возможно, собирался подслушивать под дверью. Сичэнь не возражал.        В покоях Минцзюэ было почти темно, а запах вина не перебивал почти ощутимый аромат безнадежности. Минцзюэ знал, что умирает, и не хотел этого, но ничего не мог сделать.        — Ну, говори давай, — поторопил он. — Или ты прилетел сочувственно помолчать?        — Я просто не знаю, как начать, — признался Сичэнь, переплетая пальцы и опуская на них взгляд.        Лгать было нельзя. А ведь как было бы просто! Сказать: «Я тебя люблю и всегда любил, возьми ленту, потому что никому другому я уже никогда ее не предложу». Выслушать, что Минцзюэ об этом думает, и лететь домой. А ночью дотянуться до его энергии и взять — сколько будет нужно.        — Ладно, можем и помолчать, — Минцзюэ потянулся за бутылкой. Сичэнь накрыл его руку своей, прижимая к столу.        — Подожди, не пей. А то уснешь и не дослушаешь.        — Я же тебе сказал, что не настолько пьян!        Он отдернул руку, Сичэнь попытался удержать — ровно настолько, чтобы Минцзюэ заметил сопротивление и удивился.        — Я хотел поговорить насчет нашего недавнего спора, брат, — Сичэнь снова положил руки на колени и поднял взгляд на Минцзюэ. Тот смотрел на него так, словно Сичэнь собирался его пытать, и уже разогревал на жаровне клеймо.        — Мне жаль, что мы поссорились.        — Ничего, мы вечно ругаемся из-за каких-то отбросов, которых ты почему-то защищаешь. Хотя все, чего они заслуживают, — это хорошего удара саблей!        Сейчас Минцзюэ-сюн говорил и об А-Яо, и о Сюэ Яне, и Сичэнь не собирался за них заступаться. Это увело бы слишком далеко от цели разговора.        — Не будем сейчас о них, пожалуйста? — попросил он. — Я просто хотел сказать, что мне жаль. Я не хотел с тобой ссориться.        Минцзюэ нахмурился, посмотрел на Сичэня с вызовом и злостью.        — Не ходи уже вокруг да около. Думаешь, я не понял, что ты сделал и почему?        Сичэнь был уверен, что если бы Минцзюэ понял, они бы уже дрались, а не разговаривали.        — О чем ты?        — О песне этой вашей. Я же знаю, сколько силы ты в нее вложил. Значит, знал, что больше времени у тебя просто нет! — Минцзюэ ударил по столу раскрытой ладонью, кувшины звякнули. Чашка опрокинулась и покатилась, Сичэнь ее поймал. — И ты хочешь извиниться напоследок, чтобы потом, когда я умру, ты не думал, что чего-то мне не сказал, так?!        — Почти, — согласился Сичэнь. — Ты прав, старший брат, именно за этим я и прилетел сегодня.        Он снял ленту и протянул ее Минцзюэ на раскрытой ладони.        — Пожалуйста, возьми. Я знаю, что тебе будет неприятно это услышать, но… я отношусь к тебе совсем не как к брату или другу. И я точно знаю, что больше никому не захочу это предложить. Ты ничего не должен отвечать или делать, — Сичэнь не поднимал взгляд от ленты на своей руке, но продолжал следить за Минцзюэ. Если тот вздумает ударить Басей, лучше все-таки увернуться. — Просто возьми и оставь себе.        Минцзюэ ничего не ответил. Сичэнь поднял взгляд и невольно восхитился. Куда только исчез почти сломленный и усталый старший брат? Сейчас он смотрел на Сичэня с такой испепеляющей яростью, что в комнате словно стало светлее от его гнева.        — Признаться, значит, решил, да?        Минцзюэ поднялся на ноги, обошел стол, Сичэнь встал ему навстречу, лицом к лицу. Страшно не было. Интересно — еще как! А отбиваться, кажется, пока было рановато, к тому же ленту все-таки надо было отдать. В идеале — завязать, хотя бы вокруг запястья. Может, стоило дождаться, пока Минцзюэ-сюн напьется и уснет, а потом уже…        Он схватил Сичэня за отвороты халата, толкнул к стене.        — Значит, столько лет молчал, а теперь решился?! Ты еще бы в гроб мне положил эту ленту, чтоб я уже точно ничего не успел!        — Брат, успокойся, — попросил Сичэнь. Минцзюэ был рядом, закрывая от Сичэня и комнату, и весь мир. — Не злись на меня.        Сейчас, когда песнь очищения сердца еще действовала, злиться Минцзюэ мог сколько угодно и совершенно безопасно. Но надо же было проявить заботу.        — Я ничего от тебя не попрошу.        — Да, ты будешь молчать и дальше, — согласился Минцзюэ, разжимая руки и скользя ладонями к плечам Сичэня. — Чтобы никто ни за что не догадался, что безупречный Цзэу-цзюнь слаб к мужчинам…        Сичэнь чувствовал тепло его рук через все слои одежды. Кажется, Минцзюэ-сюн не очень на него сердился.         — Мужчины и женщины меня не интересуют, — ответил Сичэнь негромко. — Только ты, старший брат.        — И ты столько лет молчал… — выдохнул Минцзюэ и прижал Сичэня к себе, стиснув до боли в неудобно прижатых к телу руках. — Ваша проклятая гусуланьская сдержанность, чтоб вы все провалились! Столько времени зря!        Единственное, что Сичэнь сейчас знал точно, — старший брат вовсе не был расстроен его признанием. Больше он пока ничего не понимал.        — Пусти, больно же, — Сичэнь повел плечами, намекая, что его стоит перестать обнимать так сильно, и тут же сам потянулся погладить Минцзюэ по щеке. — Все будет хорошо, теперь все будет хорошо.        Как только старший брат возьмет и повяжет ленту.        Вместо этого он коснулся губами губ Сичэня, горячо и жадно, то ли пытаясь укусить, то ли забраться языком в рот. У его губ был вкус вина, но вряд ли это можно было считать употреблением алкоголя и нарушением правил.        Минцзюэ отстранился.        — Не хочешь? — спросил он тихо. Теперь его объятия были куда удобнее, и чувствовать его горячие руки Сичэню нравилось.        — Хочу, — улыбнулся он. — Если ты скажешь, что делать.        Минцзюэ смотрел на него с недоумением — в который уже раз за этот вечер, Сичэнь почти сбился со счета.        — Подожди. Я точно помню, что лично водил тебя в дом удовольствий, когда нам было лет восемнадцать.        Сичэню было семнадцать, и он хорошо помнил, как удивлялся Минцзюэ, когда узнал, что у него до сих пор никого не было. «Ты просто не знаешь, от чего отказываешься, — объяснял он. — И не надо тут про одну спутницу на всю жизнь. Куртизанки как раз не для того, чтобы на них жениться. В общем, пошли!»        Правила запрещали распутство. Да еще дядя взял с Сичэня и Ванцзи клятву, что никогда ни один из них не будет спать с женщиной. «Женщины могут забеременеть, — пояснил дядя. — А что может родиться от вас — я даже не представляю».        Сичэнь представлял. Он еще помнил, как чувствовал злобу их третьего брата, его ярость, которой никогда не было бы достаточно жертв. Хорошо, что его быстро убили.        — Водил, — согласился Сичэнь, отводя взгляд. Следовало смутиться, сознаваясь в таких вещах.        — И мы выбрали тебе женщину.        — Выбрали.        Ее Сичэнь тоже помнил. Темные волосы, грудь, почти не скрытая платьем, умело раскрашенное лицо… Имени вот уже не помнил — да и не старался запомнить.        — И ты с ней ушел, а потом сказал, что отлично провел время, — Минцзюэ сжал плечи Сичэня, легонько его встряхнул. — Не могла же она ни разу не поцеловать такого клиента, как ты!        «Правила нашего клана запрещают распутничать, — это пришлось повторить раз десять, пока куртизанка не осознала, что платье снимать вовсе нет необходимости. — Развлеки меня как-нибудь иначе».        Сичэнь обнял Минцзюэ, прижимаясь к нему всем телом, шепнул на ухо:        — Зачем целоваться? Мы с ней в шахматы играли.        Старший брат, наверно, целую минуту ошарашенно молчал, потом расхохотался, стискивая Сичэня в объятиях.        — Ваш клан — все поголовно сумасшедшие! Что, Ванцзи тоже такой же? Нет, не отвечай, я не готов это знать! Сичэнь, хороший мой, что же мне с тобой делать? Ты сейчас предложишь шахматы, или полюбоваться луной, или еще что-нибудь возвышенное из твоих любимых стихов, да? И я соглашусь, потому что разве можно к чему-то принуждать такое чудо, как ты?        Сичэнь улыбнулся, неторопливо скользя ладонями по его плечам. Шелковая ткань одежд приятно ластилась к пальцам. Значит, Минцзюэ-сюн тоже умел любить — как это только получалось у них всех? Забывать о себе, когда кто-то другой становился так дорог, что все свои желания отходили на второй план? Сичэнь не мог этого понять, но от того, чтобы быть любимым, отказываться не хотел — ни от одного из частей этого чувства.        — Принуждать — не понадобится, — выдохнул Сичэнь в губы Минцзюэ. — Делай, что хочешь, тебе можно все.        Он не знал, как следует себя вести — играть смущение, нетерпение, радость? Дать себя раздевать или раздеваться самому? Прикасаться к другому человеку — вот так, без одежд, было непривычно, но приятно. И Минцзюэ был красивым, как ни посмотри. Сичэнь старался не отвлекаться, и незнакомое возбуждение жаром растекалось по телу.        И все-таки он спросил. Когда Минцзюэ опрокинул его на кровать и наклонился сверху, снова целуя, Сичэнь уперся ладонью ему в грудь.        — Стой. Ты уже был с мужчинами? С заклинателями?        — А это важно?        Сичэнь и сам не знал. Кажется, они с братом ничем не отличались от других ищущих бессмертия. То же Золотое Ядро, та же янская энергия, приманивающая нечисть не хуже специальных флагов — и все-таки сам Сичэнь почему-то чувствовал других заклинателей, как голодная темная тварь. Не хотелось, чтобы Минцзюэ заметил что-нибудь не то.        — С заклинателями — не было, — отрезал Минцзюэ, целуя Сичэня в плечо. — А если бы и да… Ты же не думаешь, что кто-то из них сравнится с тобой?        «Лишь бы тебе было не с кем сравнивать», — мог бы сказать Сичэнь, но вместо этого только потянул побратима ближе к себе.        — Не хвали, пока не попробуешь.