Связь

Арсений чувствовал себя сообщником всех этих людей, к которым ему приходилось обращаться, чтобы определить Антона в заведение, которое обычно называют «местом перехода». Это последняя точка присвоения омеги себе, то есть финальный этап своеобразного заключения брака, естественно, без всякого согласия на то второй половины. Иногда Арсению казалось, что он действительно приобретает себе что-то вроде дойной коровы – его бесконечно спрашивали о параметрах омеги и его «перспективах», то есть возможности выносить и родить ребенка. По заключениям врачей получалось, что Антон «очень перспективен», но Арсений сейчас предпочитал об этом не задумываться. Пока он занимался оформлением бесконечного числа бумажек, Антон находился дома, в запертой комнате, практически в темноте. Из одеял он соорудил себе что-то наподобие саркофага, и предпочитал оставаться в кровати, бесконечно просматривая глупые шоу чтобы отвлечься от желания выйти в зарешеченное окно. Кажется, это была одна из администраторов, что бегло и как бы между прочим спросила, обезопасили ли они пространство – и Арсений покорно решил не рисковать. Да, Антон получался чуть ли не заложником, но, в конце концов, все делается для его блага? Арсений и об этом подумает позже, а пока в его план входит еще два офиса и заключение психотерапевта, которого он, надо сказать, побаивался. - Он постоянно лежит в кровати и глядит в одну точку. Или смотрит эти свои ток-шоу невозможные, - Арсений решает в конечном итоге открыться, психолог производит на него приятное впечатление. Он не прерывает Арсения, а многозначительно кивает седой головой и делает записи. - Что Вы пишете? – наконец спрашивает Попов, следя за нечитаемыми каракулями. Психолог вздыхает и поднимает лицо от бумаг. - Пишу, что, несмотря на легкую депрессию, характерную для данного периода, Ваш омега может быть допущен ко всем процедурам. - Но он ведь не хочет жить? С этим ведь нужно что-то делать? – Арсений спрашивает это неожиданно для себя. Он осекается, осознав, наконец, что, прежде всего, пришел за помощью. - А если он умрет? – Арсений немного перестает дышать и подается всем корпусом за ответом. Психолог глубоко вздыхает. Он молча отдает Арсению мед карту, где, на самом деле, стоят все необходимые галочки. - Если он умрет, тогда разговаривать с Вами будет бесполезно. Но если выживет – приходите, попробуем внести коррективы в состояние. Врач улыбается натянутой дежурной улыбкой, давая понять, что беседа окончена. Попов выходит из кабинета, ему нестерпимо хочется кричать. - Антон, - тихо произносит Попов. Он постучался, но ответа не было, и теперь заглядывает внутрь темной комнаты через щелку. Его переполняет невиданное ранее ощущение – какая-то странная нежность, до того воздушная, что он почти задыхается и, в то же время, боится ее расплескать. Он впервые позволяет себе пройти до самой кровати, чтобы осторожно дотронуться до длинного свертка, который должен оказаться Шастуном. - Антон, - еще раз погромче произносит Попов, чуть раскачивая рукой сверток. - Уйди. – Сверток откатывается к самой стене и звучит грозно. Попов улыбается. - Я сейчас лягу к тебе, - говорит он. - Только попробуй. – Сверху наконец показывается лохматая голова, вся в пыли и пуху. Шастун садится на кровати с трудом, складываясь вдвое и напоминая то ли шаурму, то ли гигантскую гусеницу. Глаза горят возмущением, ненавистью и еще страданием, которое не ускользает от внимания Попова. Сколько он здесь мучился и плакал по своей загубленной жизни. - Я тебе шоколаду принес, - невозмутимо продолжает Арсений, - только вот какой ты любишь (все омеги обожают сладкое, так ведь?) не знаю. Я взял обычный молочный, черный, с орехами? А еще м&m’s и батончики. Смотри. Я просто положу их на нейтральную территорию, и ты возьмешь, хорошо? Арсений действительно выкладывает все свои сокровища на середину кровати и пододвигает ближе к Антону, чей взгляд враз становится внимательным и напряженным. Ему в самом деле нестерпимо, до спазмов в животе хочется наброситься на шоколад, но он не может сдаться так просто. - И что ты за это хочешь? – Отрывисто спрашивает Шастун, не сводя глаз с горки сладостей. - Душу твою, конечно, - Попов почти не шутит. – Налетай. Ну, тело-то это ему точно достанется – от одной этой мысли в Арсении поднимается клубок чувств, которые даже он сам отследить не в силах. Его сердце начинает стучать быстрее, пульс учащается, даже волосы на руках встают дыбом, а по спине идут мурашки. А потом он ощущает пустоту и темноту и ускользающего от него настоящего Антона. Звериное, первичное, взявшее за горло рукой постепенно отступает и обнаруживает в Арсении тоску по взаимности. Так легко взять парня силой, причинить боль, всего разрушить, чтобы потом долго складывать заново по кусочкам – и не сложить. Все ли проходят через такую чудовищную терапию? Слова, которые порывается сказать Арсений, застревают у него в горле. Можно ли заранее попросить за все прощения? Объяснить свое состояние? Обнять? Нацеловать так, чтобы грядушее не имело никакого значения? А ведь он действительно принес ему шоколадку и надеется получить взамен что-то похожее на расположение. Какой же ты идиот, Попов. - Невкусно? Арсений отвлекается от размышлений, когда Шастун делает первый заветный укус. От одного запаха шоколада даже кружится голова, как будто бы он принял какой-то хороший веселый наркотик и знает, что не будет последствий. - М-м-м-м, - вырывается у Шастуна. Это молочный с изюмом и орехами. А там еще есть м&m’ – ки. Жизнь сегодня определенно удалась. Я люблю тебя, - хочет сказать Попов. Как хорошо, что, того не зная, я всегда любил тебя. Как все правильно и жутко, так, что пробирает до костей и хочется плакать. Он забирается на кровать, скинув кроссовки, устраиваясь в ногах, там, где безопасно и точно заканчивается ничем не потревоженный Шастун со своими шоколадками. - Вкусно, - наконец произносит Антон, - С-спасибо? На всякий случай он отодвигается от Арсения подальше, к стене, но Арсений недвижим. Он следит, как из кокона медленно высовывается точеная тонкая рука с фантастически длинными пальцами и тянется к заветному желтому пакетику. - Эй, - вдруг вырывается у Арсения и он, забыв себя, хватает показавшуюся руку за запястье. Антон испуганно вскрикивает и тянет назад. - Стой. – Голос Арсения делается железным. – Что это у тебя такое? - Я ставил эксперименты. На это пока имею право! - Какие эксперименты? Ты же себе все изрезал! - А там еще следы от сигарет есть, - тон Антона становится страдальчески злым, - хочешь посмотреть? Он, кажется, готов зарыдать. Арсений ни черта не понимает. - Зачем… Зачем ты это делаешь? - Опытным путем я вывел, что у меня очень низкий болевой порог, - Шастун срывается на истерический шепот, - надо же мне знать, к чему себя готовить! - Но, Антон, все же не так плохо… - Арсений ищет в себе слова утешения, но в итоге оказывается пустым. - Хорошо. Гляди. – Шастун наконец выбирается из своих одеял и оказывается напротив Арсения. – Вот это – больно, - он указывает на чуть заметный ожог, розовеющий на коже. – Вот это – больнее, А вот это – очень, очень больно! Я даже не смог додержать бычок до конца! Знаешь, физическая боль очень выматывает. Антон и правда выглядит теперь более уставшим, чем злым. Он опять отползает к противоположному краю кровати. - Подумал, тебе будет полезно знать. И потом, ядовито: - Хочешь шоколадку? Арсений мотает головой. Он напряженно думает. - Но ведь не зря устроены эти специальные места? Там ведь это как-то легче происходит? - Удобнее для вас, - выплевывает Антон. Он снова всем сердцем ненавидит Арсения. Все возвращается на круги своя. - Антон, но твое тело… - Арсений хватается за соломинку, - оно создано для этого, то есть… Чтобы пройти… - Он нервно сглатывает и не может продолжать. - Ничего оно не готово. – Антон глядит с предельным отчаянием, на глазах все-таки появляются слезы. – Посмотрел бы я на тебя. Только я бы с тобой этого не делал. Он отворачивается и прижимает колени к груди, становясь похожим на больного богомола. И Арсений решается на совершенно безумный, совершенно необдуманный шаг. Он произносит, неожиданно для самого себя. - Тогда мы никуда не поедем.