Связь

- Мы никуда не поедем, – твердо повторяет Попов. Его отвели на кухню и закрыли дверь, а это значит, что, по всей видимости, он превращается в члена семьи, что сейчас совершенно не радует. Анна Николаевна даже сварила гостю отвратительный кофе, который Арсений выпил не морщась. Старая лампа с абажуром, еле разгоняющая осеннюю ночную тьму, на крохотной как будто еще советской кухне – прекрасная обстановка чтобы строить заговор против Антона. На улице зарядил дождь, и ветер ревет как бешеный, и Арсений почти различает в нем слова: «нет, только не сегодня». - Ну, по крайней мере, не сегодня, - отвечает Попов за ветер. Если честно, он бы выпил еще этого мерзкого кофе, как раз к настроению. - Арсений, у него температура поднялась выше сорока. Надо собираться. Я сейчас машину заведу. – Это отец. Очевидно, его ставят перед фактом. Температура действительно ничем не сбивается и, наверное, выжидать опасно, но так не хочется выходить в черную беспощадную неизвестность, когда ты не можешь никого защитить. Арсений чувствует себя беспомощным, как в далеком детстве, когда мать надевала на него колючую шапку и дедушкин шарф, и вела в сад через бесконечные омские пустыри. Тогда казалось, что осень, а за ней зима, будут длиться бесконечно, и он бесконечное количество раз будет вот так следовать за своей спешащей матерью, не попадая в шаг и размазывая по щекам слезы. А она ни разу не обернется, и только ее плащ развевается на ветру. Это все очень жестоко, думает Попов. Так, как не должно быть. - Арсений, ты побудь с ним немного, - к нему, сидящему у стола, низко наклоняется Анна Николаевна. – А я пока вещи унесу. Минут через двадцать выходите. Она исчезает. В комнате становится тихо, и только старые часы (какое клише!) мерно и раздражающе тикают в коридоре. Здесь нужно сделать ремонт, думает Попов, и вдруг представляет, что «потом» может не быть, и что, вероятно, у него есть только этот момент. Он выключает лампу и, в полной темноте, пробирается к Шастуну, раскинувшемуся на кровати от жара. Тот страдает уже больше суток, и температуру ничем не сбить – явный признак того самого «состояния», о котором говорят шепотом, как будто бы его не существует. - Эй, Шаст, ну как ты? – Попов присаживается на край кровати и придает своему голосу всей возможной громкости и бодрости. - Я нормально, - глаза Антона открываются и несколько секунд внимательно смотрят на него. - Я…я не сплю. Он тут же прикрывает веки в изнеможении и тяжело сглатывает. - Хочу пить. Здесь была вода. Он протягивает свою руку в темноту, и Попов бережно передает стакан, поддерживая своей ладонью. - Принести еще? Стакан пустеет в два глотка. Антон мотает головой и шелестит: - Жарко. - Скоро зима, батареи перегреваются, - вырывается тупо у Попова. Грудная клетка Антона ходит ходуном, и он еле слышно стонет. - У меня все тело болит, кожа как будто плавится. Что со мной будет? - Антон спрашивает наивно и просто, как ребенок, и Попов сперва отводит взгляд, смешавшись. - Я буду с тобой, - Арсений сам улыбается своему неожиданному ответу и пересаживается ближе, движимый мощным приливом нежности и заботы. – Столько всего впереди. Он внимательно всматривается в изможденное осунувшееся лицо Антона, и вдруг проводит пальцем по его щеке – осторожно, едва касаясь, и Антон не отстраняется, а только продолжает смотреть во все глаза, как бы выжидая. - Я… не хочу, чтобы первый раз это случилось там, - хрипло произносит Арсений. И, не надеясь на разрешение, решительно и быстро приникает к иссушенным губам Шастуна, трогая языком трещинки и ранки, как бы залечивая, обещая скорое ослабление боли. Он не встречает теперь сопротивления – Шастун позволяет целовать себя и только скоро и тяжело дышит, не сводя с Арсения глаз. Попов покрывает осторожными прикосновениями губ его лоб, щеки, спускаясь ниже, к подбородку и кадыку, ощущая неколючую щетину, возвращается снова к губам, справляясь с поднимающимся желанием проникнуть глубже. Успокаивает свое клокочущее дыхание. Привлекает Антона к себе, так близко, что чувствует через футболку испепеляющий жар его тела. Вспоминает. - Нам надо ехать, - говорит, и вместе со словами еще раз касается его лица краешками губ, как будто выпрашивая прощение. Антон, кажется, чуть заметно кивает у него на плече. И, отстраняясь, тихо задает вопрос, от которого у Попова сжимается сердце. - А ты меня не бросишь? – глаза у Антона лихорадочно поблескивают. - Нет, родной, куда я без тебя, - и не было никогда в Попове больше нежности и правды, чем в тот момент. Он помогает Антону одеться, и вместе они спускаются вниз, в ту самую темноту, которой страшится Попов. Фонари почти не светят, и они ориентируются по фарам машины, где Антон сворачивается на заднем сиденье практически в клубок, насколько позволяют его длинные конечности. Арсению кажется, что он окончательно смиряется со своим положением – и не только в пространстве, принимая реальность такой, какая она раскрывается сейчас. Или же он попросту слишком измучен, чтобы бороться. - Скоро…легче, - проглатывает Арсений слова, глядя то в окно, то на забывшегося беспокойным сном Шастуна. Во сне Антон вздрагивает и шевелит губами, и Арсений тогда проводит ладонью по его горящему лбу , чтобы кошмары отступили. Говорят, для омеги они начинаются там, но сейчас Арсений предпочитает об этом не задумываться.