Связь

Когда Антон пытается открыть глаза, его ослепляет солнечный свет – такой яркий, что он сразу зажмуривается и болезненно морщится, ощутив разом свое тело. Каждая клеточка его болит и ноет, напоминая о ненавистном состоянии, а губы спеклись так, что невозможно разделить и ответить – Антон с усилием поворачивает голову набок – - Твой альфа ушел. – Уверенно и громко произносит меж тем некто, устроившийся на соседней кровати. Зрение Антона с трудом фокусируется на светлом (практически белом, в цвет самого учереждения) небольшом, даже крошечном, пареньке, весело и с прищуром сейчас глядящим на Шастуна. Антон выдыхает, чтобы собраться с силами и окинуть взглядом комнату – так и есть, они остались одни. - Где…где все? – наконец спрашивает он и пугается собственного голоса, хриплого и глухого до неузнаваемости. - Все обедать пошли. Ты долго спал. Твой альфа ушел. – Настойчиво повторяет паренек, видимо, ожидая какой-то реакции. Антон снова морщится от боли, пытаясь приподняться. Бессильно ложится на спину. Его взгляд медленно передвигается по потолку. Арсений ушел. В груди на этот факт ничего не отзывается. Просто монотонно больно физически. - Гляди, что он тебе оставил. – Новоиспеченный сосед соскакивает с кровати и быстро оказывается у прикроватной тумбочки Антона, вкладывает что-то тому в ладонь. Пластиковая фигурка малыша Грута в вязаной шапочке. Очень весело, Арс. - А правда есть сходство. – Не унимается паренек. – И еще тебе нужно принять таблетки. - Что за таблетки? – через хрипоту в голосе Антона проявляется настороженность. - Это от температуры. Потом будет еще больше таблеток. От сердца, от удушья, для свертываемости крови, - он даже начинает загибать пальцы, но потом теряется, - Много, в общем, все нужные, не беспокойся. –Подбадривающе улыбается. Ждет улыбки в ответ? По крайней мере, тело перестанет напоминать тушу, жарящуюся на вертеле. И на том спасибо. - Ты не похож на омегу, - меж тем продолжает паренек, - ты слишком высокий. Но ты красивый. Как тебя зовут? - Антон. – Таблетки две, и их очень трудно протолкнуть в пересохшее горло, даже стакан воды не справляется. Говорить, глотать, кивать, смотреть – все очень больно, и это неимоверно изматывает. И ни черта он не красивый. Он бы спросил у своего нового знакомого когда и каким образом все это закончится, но ловит себя на мысли, что боится ответа, да и веки к тому же постепенно тяжелеют. - Меня зовут Моисей, - слышит Шастун перед тем, как сон накрывает его второй тяжелой волной. Возможно, и все, что было сейчас – только сон. Моисей. . Антон наблюдает, как общий холл постепенно заполняется для свиданий. Арсений появлялся первые четыре дня, но все, что они делали по большему счету – это неловко молчали, спотыкаясь на скупо оброненных фразах. Приходят практически ко всем, редкий альфа пропускает встречи, даже если этого хочет омега. Как и везде, здесь желания нижнего не учитываются, и все, что он может делать – это покорно повиноваться. Однако такая плотность посещений означает еще заботу и готовность выполнять какие-то мелкие задачи – принести одежду, сладкое, которого катастрофически не хватает, ободрить. Антона все-таки вызывают, и он предстает перед Арсением в своей огромной рубашке и длинных штанах оранжевого цвета. Садится рядом на диван, подгибая ногу под себя. Вообще-то здесь выдается форма (белая, разумеется), но все размеры оказались слишком короткими для Антона, и его оставили как есть. - Принес конфеты, которые ты просил. – Арсений по сложившейся традиции начинает с гостинцев, чтобы разрядить обстановку. – Что это у тебя на руке? - Кровь брали. – Антон, не желая лишнего внимания, опускает рукав. Тянется за пакетом. – Спасибо. Приоткрыв рот, рассеянно смотрит впереди себя. За спиной Арсения Моисей встречает своего альфу. Это удивительно большой и на вид грозный бородатый мужчина, без Моисея похожий на сурового лесника, а рядом с ним – на молодого Санта Клауса. Они удивительно диссонируют друг с другом и, вместе с тем, завораживающе друг другу радуются, как впервые, и Антон никогда не может отвести от них глаз. Как в кино он наблюдает за их влюбленными лицами, как они расцветают, как за первым объятием следуют еще десять, как, вместе с тем, невероятно уместно и целомудренно это выглядит. Кажется, это их девятый совместный год. Моисей очень разговорчивый, но, когда дело касается отношений, он все еще смущается, краснеет и переходит на шепот, по большому счету доверяясь одному Шастуну. Антон понимает, что улыбается, только поймав на себе удивленный взгляд Арсения. Альфа выглядит несчастным. Вполне возможно, что он давно не спал – под глазами черные круги, а пахнет от него кофе и крепкими сигаретами. И еще одиночеством, тоской и желанием его, Антона, которое настораживает и отталкивает, но, вместе с тем, кажется каким-то неявным, скрытым, вторичным. Арсений как будто бы боится вдвойне – и за Антона, и, прежде всего, себя самого. Вероятно, нужно сказать ему что-то подбадривающее, но в словарном запасе Шастуна не осталось таких слов, и все, что он может, это скользнуть по его лицу взглядом, похожим на сочувствующий. Видимо, с тех пор, как они оказались в одной связке, никто особенного душевного подъема не испытывает. От слуха Антона не ускользают, тем временем, сдавленные восторженные восклицания Моисея, и он, не в силах с собой справиться, наклоняется вбок за Попова, чтобы рассмотреть ближе это чудо чудесное. - Он радуется щенку, - автоматически сообщает растерянному Арсению. И, замечая мучительную гримасу непонимания на лице Попова, добавляет громким шепотом: - Это мой сосед. Ему только что подарили щенка. Губы Антона опять трогает легкая безотчетная улыбка. Он даже подается вперед корпусом, чтобы ничего не пропустить. Вот счастливый Моисей со щенком на руках, вот они с альфой обнимаются, переговариваются о чем-то заговорщически – еще немного, и вокруг них образуется светящаяся аура, а время замедлится, если не прекратится совсем. Антон и сам бы побыл в этом бесконечном моменте искренней радости за других – в себе, кажется, никогда не достижимой, но что-то выхватывает его из этой блаженной секунды. Это руки Арсения, которые в сильном порыве сминают его тело, так, что от неожиданности перехватывает дыхание. И, прежде чем упереться ладонями о его грудь в бесполезной попытке отстраниться, Антон замечает, что весь альфа содрогается в беззвучных рыданиях, и уже внутренне сдается ему в растерянности и непонимании. Возле плеча, там, где Попов прижимается лицом, рубашка враз становится мокрой, и Антон механически перемещает руки по шее альфы, не имея возможности пошевелиться. В горле Попова бурлят какие-то слова, но ничего не разобрать, и, только подняв голову с плеча Антона, он тут же заново прижимает его к себе как в последний раз. Шастун слышит бешеный ритм его сердца, хаотичное дыхание, перемежающееся всхлипами, и проводит пальцами по спине – впервые с осознаваемой нежностью и состраданием.