Связь

Всю ночь Антону снится один и тот же затянувшийся дурной сон, в котором он мучительно подбирает фразы, стоя на сцене перед темным, полном публики, залом. Он знает, что должен их всех рассмешить, но у него ничего не получается, и он мучительно молчит, все дальше затягивая и так ставшую слишком абсурдной паузу. Вот ему хочется убежать, скрыться ото всех за спасительной черной ширмой, но это не удается: один из приглушенных софитов вдруг падает на него ослепительным светом, и он зажмуривается изо всех сил и мотает головой из стороны в сторону. - Пожалуйста, не надо, хватит, хватит, - бормочет он в пустоту, но свет зажегшийся неумолим. Кажется, кто-то хватает его за плечо и тащит прямо на середину подмостков, чтобы он во что бы то ни стало продолжал, чтобы все они наконец засмеялись, только над ним, над самим Антоном, а не над его шутками. И, хотя веки не слушаются, он пытается рассмотреть всех этих людей, которые наконец начинают скалиться и показывать на него пальцем, и становится так страшно, что в конце концов он на самом деле открывает глаза. Дверь в общую комнату распахнута, и свет в коридоре действительно включен, а рядом с ним находится Арсений. - Пойдем, Тош, вставай. – Голос альфы очень ласковый, но со странным оттенком грусти. – Не то разбудим здесь всех. - Уже? - Антон резко садится, когда к нему приходит осознание. Наверное, скоро случится что-то ужасное, и Арсений это тоже понимает. Альфа быстро кивает в полумраке и тянет его за руку за собой. После привычной темноты глаза слепит, и Антон бредет за Арсением почти с закрытыми глазами, автоматически кутаясь в рубашку, так, будто она последний оплот его безопасности. - Я не взял Грута, - почему-то произносит Антон, хотя мысли его совсем о другом. Становится легче смотреть, и он обнаруживает себя у большой двери, ведущей в следующее крыло. В страшное крыло. Он останавливается в нерешительности, вспоминая все эти услышанные в общей комнате отвратительные слова и возникающие в голове образы – такие, что хочется выйти в окно. Все эти шуточки и серьезное лицо Моисея, шепчущего Антону с соседней кровати о том, что в какой-то момент необходимо найти в себе силы кричать, потому что «в крике ты немного отвлекаешься». Арсений выглядит растерянным. Наверное, сначала он хочет вернуться, поскольку автоматически делает пару шагов в обратную сторону, но после подходит к Антону и смотрит на него долго и странно, как будто бы тщательно взвешивая слова. Он смотрит внимательно снизу вверх, потому что Шастун длиннее и нескладнее, несмотря на то, что сейчас горбится, стараясь минимизировать свое присутствие в мире. - Он тебя подождет, - произносит Арсений, делая странное движение – проводит ладонью по шее Антона, немного захватывая пальцами кожу, не больно, но чувствительно, так, что у Шастуна почему-то подгибаются коленки. Арсений очень уставший, красивый и какой-то совсем другой, чем пять минут назад. Возможно, его следует бояться, но ведь уже слишком поздно, и они стоят перед этой самой дверью, и сейчас она закроется за их спинами, и у Антона не будет никого ближе него. Шастун тихо шевелит губами, но из его рта не вылетает ни звука, он как будто загипнотизирован, и Арсений вот так забирает его с собой – просто проводит за руку за эту невыносимую черту, за которой остается вся прошлая жизнь Антона – и есть ли чего жалеть? Перед самой процедурой Антона взвешивают, чтобы зафиксировать финальный за течку вес и отследить количество килограммов, которое он обязательно потеряет за следующие двадцать четыре часа. Таблетки от температуры прекращают давать за половину суток, и Шастун сейчас ощущает, как его снова накрывает жаркой волной. Вероятно, завтра это уже не будет иметь никакого значения. Тело постепенно становится ватным, и Шастун ловит себя на мысли, что хочет, чтобы Арсений держал его – но сейчас альфа далеко, на другом конце кабинета, и между ними как будто целая вселенная. В целом, с ним обращаются как с ценной, но не имеющей своей воли куклой, и в какой-то момент Антон находит в этом точку равновесия – ему уже ни за что не нужно беспокоиться, все происходит само собой, и все, что он может, это пассивно принимать происходящее. В конечном итоге ему присваивают личный код – набор цифр, еще раз подтверждающий его данные и неоспоримую принадлежность Арсению Сергеевичу Попову, наносящийся как татуировка, и это первое болезненное ощущение. Когда Антон дергает ногой и морщится (номер наносится чуть выше щиколотки), альфа оказывается возле него. Инстинктивно он пытается утешить и защитить, но на деле удерживает и убеждается, что дело доведено до конца, верный код нанесен, и Антон теперь его безоговорочно, весь – не только по бумагам. От этого ощущения перед глазами темнеет, а разум заволакивает пеленой – не просто от физического желания, а от факта тотального обладания живым любимым существом, беспомощным и одиноким перед всем миром кроме него, Арсения Попова. Это ощущение круче, чем самый мощный наркотик, и Арсения ощутимо ведет, как будто по венам растекается первого сорта метамфетамин. В какой-то момент их на самом деле оставляют вдвоем, и Попов сначала не верит - проверяет дверь (закрывать на ключ нельзя, вдруг понадобится врач) и свет (пока не включать весь, оставить приглушенный). Антон остается на кушетке, и к нему как будто пока невозможно приблизиться, и Попов смотрит на него как завороженный. Когда на курсах, обязательных для альф, описывали это состояние, то использовали названия гормонов, определенных биохимических составляющих, влияющих на поведение пары. Но то, что ощущает Попов, невозможно описать другими словами кроме как «чудо», «вдохновение» или совсем просто – «любовь». Всеобъемлющая, абсолютная, не знающая никаких границ, сочащаяся из него всего как из одной большой открытой раны. Это почти религия, сродни откровению – и Попов сам ужасается естественности и достоверности этого определения. И вот перед ним причина этого всего – слабый мальчик, теперь нуждающийся в нем как в воздухе, совершенно зависящий от него, но, в то же время, обладающий огромной, фантастической над ним властью. Он может пальцем пошевелить – и Попов умрет, захочет – и Попов воскреснет. И теперь нужно причинить ему сильную, очень сильную боль. - Антон, - произносит что-то в Попове, и что-то буквально бросает его к Шастуну, то, что больше никак не может ждать, то, что губами Попова захватывает губы его омеги, проникает внутрь в горло, так глубоко, как только можно, присваивая еще и еще, пока оба не начинают задыхаться. Оно видит, что Антону страшно, но останавливается с трудом, это почти как остановить лавину – но Попов справляется, переводит дух, целует в лоб, в веки, в небритую шею, обходит языком выступающие ключицы, потом ниже – руки бессознательно уже задрали футболку – останавливается на сосках, и слышит как будто вдалеке приглушенный стон. Антону сейчас приятно, и Попов поднимается вверх чтобы убедиться, увидеть, что глаза омеги тоже затуманены, и он льнет к нему сам, прося то ли защиты, то ли продолжения, то ли чтобы Попов на этом остановился. Но Попов только целует еще – теперь нежно, так, чтобы Антон совсем затрепетал под его губами, отвечая неумело и глядя через минуту расфокусированно и удивленно – почему перестал целовать? - Я тебя сейчас раздену, хорошо? – голос Попова хриплый и немного дрожит. Антон отстраняется, но почти сразу сдается – отступать ему некуда, и он даже сам непослушными пальцами стягивает с себя рубашку, оставляя остальное Арсению, как будто бы обессилев. Попов быстро расправляется с его штанами и боксерами, и Шастун, как будто бы вдруг разом осознав происходящее, хватается за белую растянутую футболку – последнее, что на нем надето. Мотает отрицательно головой, губами пытаясь вывести что-то наподобие «не надо». Попов охотно кивает, ловя себя на том, что по привычке избегает смотреть на обнаженные части Шастуна и, практически усилием воли, переводит взгляд на его ноги, потом на торс, одним движением задрав никак не спасающую Антона футболку. Руками он обводит и ощупывает его тело несколько механически, так, чтобы понять, что растягивать необходимо медленно и долго, и Антон вздрагивает и еще больше сжимается от прикосновения. - Ну, Тош, что ты, - бормочет Попов куда-то в омежью шею, - Совсем не больно, давай попробуем. Он оставляет Антона на месте, как есть, а сам уходит за набором девайсов – забирая расширители и оставляя на месте фиксаторы – не представляя Антона лишенным всяких движений. - Такой… красивый, - выдыхает банальность, и тем временем сам не верит своим пальцам, набирающим смазку, быстро проталкивающим внутрь Антона продолговатый предмет, похожий на крошечную пулю. Надо подождать, и со временем она раскроется на пару сантиметров, а пока что можно уложить Шастуна в приготовленную кровать и убаюкивать - гладить по стриженым волосам, вдумчиво любоваться, выцеловывать шею, плечи, мягкий живот, внутренность худых бедер. - Ты весь мой теперь, - говорить и спохватываться, задыхаться от осознания того, что теперь – правда. Рассматривать свежую рану номера, заклеенного прозрачной пленкой. Чувствительно ли? Морщится. Кивает. Антону снится, что он проглотил волшебное семечко, и через него вырастает что-то похожее на огромный цветок – он проходит через легкие, и становится трудно и жарко дышать, раскрывается во всем его теле и приносит ноющую пульсирующую неотступную боль, от которой нет никакого спасения. Его стебель настойчив и раскрывается даже ниже, между ног, так, что Антон стонет сначала негромко, а потом все сильнее и сильнее, пока сам не просыпается от этого звука. В комнате еще сумрачно. - Я спал? Долго? – Шепчет осипло. - Два часа. Больно? – Арсений приносит воды, и убирает со лба Шастуна прилипшие волосы. - Да. Сколько еще так? Но Арсений не отвечает. Он любовно смотрит и нежно целует, уставший сам, дует во влажную шею, параллельно проверяя раскрытие и меняя расширитель еще на два часа, обрекая Антона уже на слезы и жалобы, бессмысленные просьбы, в течение которых Попов увещевает его как ребенка, переключает внимание, не замечает следов от впившихся в плоть ногтей. Потому что нужно вести себя так, словно это необходимая часть метаморфозы, в финале которой они станут практически единым целым, и нужно только «потерпеть», но Антон уже час назад забыл, как называется это слово. Еще недавно они пытались пересмотреть «Мстителей», а сейчас разбитый ноутбук отложен Арсением от греха подальше. И когда Попов накрывает Шастуна наконец собой, Антон совершенно раздавлен, и не слышит ничего кроме бедного тела, так подробно и тщательно подготовленного Арсением, но не выдерживающего и части приготовленного ему. Это действительно больше, чем можно выдержать, но, так устроен организм омеги, что где-то в самой вышине невозможного он не сдается, а это невозможное превосходит. Это и мука, и радость соединения, и что-то еще, неосознаваемое, то, что было еще до Антона, и миллионы лет перед ним. Большая слабость, большая темнота и одновременно наоборот – что-то им совершенно противоположное.