Lover's eyes

Утром Баки проснулся в приподнятом настроении, даже несмотря на легкую головную боль от выпитого вчера скотча. После Стива он уже не пошел обратно к Флэшу, так что похмелья ему удалось миновать. Он сам себе ответить не мог, почему отказался от приглашения на неплохую пьянку, но встреча со Стивом будто отрезвила его: почему-то стало казаться, будто все это время Баки жил неправильно. Что он неправильно относился к Стиву, неправильно о нем думал, знал его совершенно неправильно — или, точнее, не знал вовсе. Осознание собственного мудачества угнетало все сильнее, а ведь Баки всегда считал себя хорошим малым. Извинения, признания в собственной неправоте вертелись на кончике языка, ноги так и несли его к дому Роджерсов задолго до назначенного времени, но он все никак не мог позволить себе собраться и сходить перед Стивом извиниться. Дело было вот в чем: Баки ни перед кем никогда не извинялся. Конечно, бывало, он извинялся перед девушками — за опоздание или за то, что не перезвонил, — перед родителями — за какие-нибудь сущие мелочи, — но вот так, признать, что всю свою жизнь он вел себя, как полный мудак, было для него чем-то незнакомым. И, наверное, Баки даже не смог бы сказать наверняка, чего он боялся больше: такого удара по самолюбию, которого его гордость просто не перенесла бы, или того факта, что Стив совершенно не обязан был — да и не имел особого желания — принимать его извинения. Ведь это было бы справедливо: теперь, когда Стив вдруг открылся перед ним с другой стороны — проклятый агнец с двойным дном, — когда они перестали быть детьми, после всего этого, Стив прогнал бы Баки — он был бы прав. Поделом было бы Джеймсу Барнсу выслушать его обвинения, и Баки знал это, но от осознания страх почему-то не уменьшался, а только рос. Это было даже странно — то, как быстро и внезапно Стив Роджерс из мелкого зануды, сверкающего вечными ссадинами, превратился в юношу, ничем не уступающего студенту из манхэттенского университета Баки Барнсу. Каким он стал серьезным, невозмутимым, по-своему совершенно необычно сексуальным. Обретенный им эротизм с первой минуты их внезапной встречи был как щелчок на уровне подсознания, и с каждым новым днем этот эротизм лишь прогрессировал в глазах Баки, открывал новые и новые грани, о которых Баки прежде и не подозревал. Никогда бы Баки не решил, что Стив может стать таким, точно уж не из того четырнадцатилетнего оборванца, едва не рыдающего ему в рубашку перед его отъездом. — Джимми, я тут испекла пирог, — выглянула с кухни тетя Лиззи. Баки сидел в кресле напротив широкого жидкокристаллического телевизора и старался вчитаться хоть в строку лежащей на коленях книги, но упорно упускал мысль на одном и том же месте. — Отнеси пару кусочков Стиву и Саре, это их любимый. — Да, тетушка, — с готовностью ответил Баки — перечитывать одну и ту же строчку двадцатый раз ему уже осточертело — и захлопнул книгу. Тетя развернулась на каблуках и отправилась на кухню, чтобы все красиво упаковать — она просто не могла без этого, даже если идти не далее чем через дорогу. Баки даже обрадовался перспективе покинуть дом, поэтому наспех накинул кеды и отправился к дому Роджерсов чуть ли не бегом, даже не взяв джинсовки. Наверное, именно это и испытывал Стив тогда, годы назад, когда заходил за ним — позвать погулять, посмотреть телек, поиграть в «Денди»... Баки взбежал на крыльцо и надавил на звонок. Поначалу никто не открывал, но затем раздались торопливые шаги, и на пороге наконец показался Стив. — Привет, — чарующе улыбнулся ему Баки. Стив взглянул на него так, будто не был уверен, Баки ли это вообще. Тембр голоса выдал его: — Привет, — по интонации отчетливо было слышно, что он удивлен, и ясно почему: он и не думал, что Баки всерьез исполнит свое обещание, что он правда придет. Вчера Баки был не в самом трезвом состоянии, мог и наплести, как это случалось прежде, когда Баки врал, что придет завтра, лишь бы слинять куда-нибудь с приятелями, и никогда — никогда! — не приходил, а Стив все верил ему, дурак, улыбался и отмазывал перед родителями. — Эм, проходи. Стив отошел и пропустил его в коридор. Баки наспех разулся, надавливая носками кед на пятки, прошел на кухню, поставил коробочку с пирогом на стол и приземлился на стул. Стив суетливо, на манер своей матери, начал ставить на плиту чайник, зажег газ, достал крупные, увесистые чашки. Баки любовался им со спины: узкие плечи, еще более узкие бедра, тонкие руки, макушка со светлыми волосами. Белая в клетку рубашка была велика — отцовская, носил он ее только дома лет с тринадцати — и штаны едва держались на талии. Баки хотел его. Все время. Это ощущалось даже в перенапряженном воздухе: то, как от него исходят горячие волны чего-то первородного и по-детски капризного — желания вновь почувствовать Стива рядом с собой, под собой, на своих коленях. Эгоизм Баки Барнса никогда не знал границ: единственный ребенок в семье, красавец, умом не обиженный, у него никогда не было определенных ограничений в желаниях. Если он хотел стать лучшим учеником класса, научиться новому виду спорта и преуспеть, начать говорить на другом языке — он просто делал это и все. К двадцати годам он осознал, что хочет Стива Роджерса. — Тебе разбавить? — спросил его Стив, не оборачиваясь. Рубашка чуть вздымалась на его спине, будто парус, из-за ветра, залетающего в раскрытое окно. Может, это был просто спортивный интерес, очередная для Баки Барнса победа, особенно теперь, когда Стив так яростно старался его оттолкнуть. Он злился на себя за тот раз, за самый первый, и наверняка злился за второй, а Баки желал, чтобы он перестал, чтобы он не жалел, а позволил этому случиться. Для него это было чем-то вроде дела чести — он был почти уверен, что Стив винит себя за слабость, а для Баки это как удар по самолюбию. — Да, — отозвался Баки запоздало. Стив кивнул, взял коробочку с чаем, достал пакетик и кинул его в чашку. — Рисовал? — чуть подождав, поинтересовался Баки, видя на его скуле и лбу черные разводы то ли краски, то ли туши. — Да, — коротко, немного задумчиво согласился Стив, садясь напротив, и поставил перед Баки его чашку. — Дашь посмотреть? — спросил Баки. Он никогда не видел рисунков Стива, лишь в детстве, но тогда Стив был в этом не особо хорош, хоть и старался Баки пару раз нарисовать. Лет в двенадцать у него выходило что-то уродливое и большеухое, и Баки на него за это страшно сердился, однако со временем-то, конечно, привык. — Ты вроде не любил мои работы, — заметил Стив. Судя по всему, он Баки не доверял, не доверял тому, что тот был здесь. — Это было давно и неправда, — сказал Баки. — Уверен, теперь ты поднабрался мастерства. Стив фыркнул, но спорить не стал. Они молча пили чай. Баки не мог заставить себя на него не смотреть. У Стива были худые костлявые руки, узкое лицо, волосы спадали на лоб. Полные губы, длинные, густые ресницы. Грудь, плечи — как у фарфоровой куклы. У Баки от него потели ладони и шло краской возбуждения лицо. Он чувствовал себя каким-то малолетним школьником, которому отсосала одноклассница, и теперь ему хотелось еще и еще. Вообще-то он нарушал закон, ведь Стиву было только шестнадцать, но эта мысль была самой последней в его голове. — Может, съездим сегодня в Касл-Берн? — предложил Баки. Если Стив не хотел просто брать, что дают, Баки мог поиграть в ухажера. Это предложение было спонтанным, он даже толком не обдумал, просто сказал. Стив смотрел на него непонимающе лишь пару секунд, а затем, словно чем-то расстроенный, опустил взгляд в свою кружку и отозвался: — Не думаю, что это хорошая идея. У меня еще дела. Баки проследил странную, непонятную ему тень, мелькнувшую на его лице. Поспешил угадать ее природу: — Если ты из-за денег, то не переживай, я угощаю. Но Стив почему-то только нахмурился, явно зло. Поставив чашку, он твердо сказал: — Мне это не нужно. Баки вздохнул. Он знал, как это выглядело: будто он заставляет Стива или пытается его купить, но это было не так. Он хотел — впервые за всю свою жизнь — провести со Стивом время, а Стив дулся и перечил. — Да брось, — принялся уламывать его Баки. — Просто прогулка. Ничего такого. — Не могу — занят, — тверже повторил Стив. Баки хмыкнул. — Ну хочешь, я тебе займу, — не унимался он. Стив продолжал угрюмо молчать и жевать пирог. — Отдашь, когда сможешь. Мне-то не срочно. — Зачем тебе это? — не выдержал Стив. Взгляд его был твердым, глаза в дневном свете казались яркими-яркими. — Ты же меня терпеть не мог. А сейчас что — по своей воле хочешь деньги на меня тратить? Ходишь сюда, вещи дотащить помогаешь? Зачем тебе все это, Баки? Баки понял, откуда растут ноги, и вздохнул. — Да ладно тебе, Стиви, — сказал Баки, и сразу ему стало как-то стыдно и грустно, словно он ударил щенка, и чувство мерзкой, раздражающей вины его затопило. Он постарался оправдаться: — Мы же детьми были. Черт подери, поставь себя на мое место. Тебя бы нянчиться заставили, тебе бы нравилось? — Стив промолчал. Взгляд не отводил от чашки. Баки поджал губы и сдался наконец: — Ну хочешь, я извинюсь? Хочешь? Стив пуще прежнего нахмурил брови. — Не нужны мне твои извинения. — Тогда в чем дело? Баки и самому казалось, что голос его звучит так, будто он говорит с недалеким ребенком, но ничего не мог поделать с этим. Стив хмыкнул, допил чай и отодвинул кружку. — То, что было тогда у Рамлоу, больше не повторится. Никогда, — резко сообщил Стив. Голос у него стал сухим, глаза — холодными, и Баки прямо ощутил, как его окатывает ледяной волной. Стив продолжил тем же тоном: — Если ты думаешь, что я идиот и не догоняю, почему ты здесь ошиваешься, то можешь выкусить. Я тебе пользовать себя не дам. Можешь губу закатать и проваливать прямо сейчас. Выход знаешь где. Баки смотрел на него пристально, не отводя взгляда, пару секунд, изучая мрачную решительность на его лице. Господи, у Стива всегда был чертовски железный характер. Баки не ощущал на себе всю его мощь раньше — Стив всегда был мягок и уступчив с ним, неизвестно почему, но теперь это было похоже на цунами, и Баки это чертовски нравилось. Нравилось рушить его крепость, крошить этот лед сантиметр за сантиметром. Эта победа будет самой сладкой из всех, что у него были. Он усмехнулся уголками губ, чуть наклонился вперед и со вкусом проговорил: — Стиви, если ты думаешь, что я не могу найти себе подходящую дырку, ты ошибаешься. Ты не единственный в этой стране — и даже в этом гребанном городишке — умеешь сосать члены. Если бы я хотел просто трахнуть чей-нибудь рот, я бы получил любого, кого захотел, и мне не нужно было бы бегать за ним или ней, как собаке. Так что прекращай этот спектакль. Я же от всего сердца тебя зову. И Баки немного блефовал. Он не хотел трахать «чей-то» рот. Он хотел рот Стива, его тощую задницу, его тонкие руки, его милые костлявые бедра, хотел кончить ему на лицо, поясницу, живот, грудь, спину и взглянуть, как дорожки спермы стекут по его бледной коже. Но он, конечно, не сказал этого вслух, а Стив ничего не ответил. В конце концов Баки вытянул его на улицу — он буквально уговорил Стива погулять с ним, что само по себе звучало глупо, и это было бы смешно, если бы не было правдой. Стив согласился нехотя, и Баки почувствовал себя так, будто выиграл маленькое сражение.

***

Стив был на самом деле чертовски интересным парнем, но Баки он показывать этого, судя по всему, не горел желанием, по крайней мере, не сразу. Он всегда был довольно молчалив, пока не почувствует себя комфортно, так что Баки пришлось потратить достаточно времени, чтобы разрядить атмосферу и наконец вытрясти из Стива нормальные предложения, а не огрызки фраз. Уговорить Стива на Касл-Берн вышло и вовсе только к вечеру, когда Баки провожал его до дома, остановился у крыльца, словно какой-то школьник из старых мелодрам, и завел старую шарманку о ежегодной ярмарке и аттракционах. Стив выглядел смущенным и недоверчивым. Оно и правильно — доверять тут себе дороже. Но Баки очень хотел доказать ему, что он — неплохой парень и можно ему открыться. Конечно, секс во все времена был просто сексом, и прежде у Баки никогда не возникало желания покорять чьи-то сердца после одного-единственного раза — даже если это был невероятный, крышесносный, самый восхитительный перепих в его жизни. Но вот этот упрямый сопляк Стив Роджерс — совсем другое дело. Его сердце и душу Баки Барнс чисто из вредности хотел к своим ногам со всеми потрохами. — Так, значит, я зайду в час? — уточнил Баки. Они стояли у крыльца. Стив молчал какое-то время, его руки были спрятаны в карманы, голова — чуть повернута влево, и на Баки он не смотрел. — Ладно, — согласился он в конце концов. Согласился окончательно. Баки улыбнулся своей лучшей белозубой улыбкой — он знал ее действие на окружающих — и с удовольствием заметил едва видимый румянец на щеках и шее Стива. — Дашь свой номер? — подытожил он. Стив чуть нахмурил брови: — Зачем тебе? — подозрительно спросил он. Баки почему-то рассмеялся. — Стиви, ты спрашиваешь так, как будто мы только что познакомились, а я — потный сороколетний дальнобойщик и преследую тебя около получаса, — говорит он. Стив хмыкает, стараясь за этим спрятать усмешку. — Так дашь? Мало ли что. — Ты живешь через дорогу, — невозмутимо напомнил Стив. Баки фыркнул. — Стиви, ну хорош. Стив снова хмыкнул. Он взял скетчбук, который до этого таскал с собой в рюкзаке на одно плечо, вырвал оттуда листок с каким-то наброском, наспех написал цифры и протянул Баки. — Спасибо. Я тебе напишу, чтобы ты номер сохранил, идет? — Да, — коротко отозвался Стив. — Я пойду. — Ага, — согласился Баки. — Доброй ночи, Стиви. Он хотел остановить его, пока Стив не закрыл за собой дверь. Хотел прижать его собой к этой двери и поцеловать так сильно, чтобы у Стива заныли губы. Хотел облизать его: его шею, волевой подбородок, острую линию челюсти. Но Баки его отпустил, и он ушёл не обернувшись. Уже лежа в кровати, с ноутбуком на коленях, Баки написал ему: >«Труп невесты» или «Франкенвини»? Ответа не было около двадцати минут. Баки даже приподнялся, чтобы отодвинуть занавеску и выглянуть в окно — проверить, горит ли в комнате Стива свет. Дожидаясь его сообщения, он нервно ерзал на кровати и проверял экран смартфона каждые тридцать секунд. От постоянного включения-выключения дисплея даже глаза начали болеть. Наконец, Стив ответил: >«Коралина в Стране кошмаров» Баки улыбнулся как дурак и молниеносно напечатал: >Я ждал тебя всю жизнь. Ответа не пришло, но Баки все равно был доволен собой.