Арийка

Мы с Ивой сидели в гостиной, точнее, я сидела, а он улегся, положив мне голову на колени. Было уже довольно поздно. Он тихонько мурлыкал, я перебирала волосы. Ну, нравятся мне его волосы, да и вообще волосы аладаров, они мягкие, пушистые, гладкие, не то, что у нас, арийцев. Но что-то у него с прической было не так. — Слушай, я раньше не видела, чтобы ты пробор посередине делал, — удивилась я. — А я при тебе и не делал, всегда на сторону, — ответил Ива. Я пригладила волосы и посмотрела на него, потом переложила пряди так, как они обычно лежали, сравнила. — Тебе прямой больше идет, — я вынесла вердикт. — Я знаю. — Хм… а зачем тогда на сторону носил? — удивилась я. — Нравилось. — А теперь резко разонравилось? — Ага, — кивнул Ива. Н-да, странно. — К тебе мама не приставала? — неожиданно после долгого молчания спросил Ива. — Почему «приставала»? Мы с ней просто поговорили, — пожала я плечами. — О чем? — Ива даже голову повернул, чтобы взглянуть на меня. — Обо все понемногу. — О чем конкретно? — не унимался Ива. — О моем обучении в академии, о моем обучении в университете, о моих возможностях и о тебе. — Обо мне? — обеспокоился Ива. — Слушай, хватит дурачка из себя строить! Ты думаешь, если ты ей ничего не сказал и не объяснил, то она успокоится? Она же твоя мать, она переживает за тебя. — Ты ей все рассказала? — Все, что она пожелала знать, — кивнула я. — А ты хотел что-то скрывать? — Да нет, — теперь Ива наоборот отвел взгляд. — Я даже рад, что ты сказала, сам бы я не смог. — Ну и зря, она волновалась. — Да мне стыдно просто, я не могу… — Ну, знаешь, натворил — отвечай! — Я знаю, знаю, Шелгэ, но я просто не знаю, что ей сказать. У меня, кроме, того, что я полный придурок, больше слов нет. — Самокритика — это хорошо, но информация лучше. Ей и всего-то надо было понять, что и как произошло. Представляешь, она думала, что звезду в стену загнал ты. — Я? Да я их даже брать не знаю, как, не то, что кидать! Что еще она хотела знать? — В основном ее волновало, что за чем было и почему все так вышло. Не знаю, конечно, зачем. Я бы на ее месте точно не стала об этом расспрашивать, тяжело матери слушать. — Наверно, хочет, чтобы больше у меня ничего такого не вышло, — предположил Ива. — В смысле? Она, что ждет, что ты снова будешь с жизнью расправляться? — Да, — вздохнул Ива. — Ну, просто так в первый раз было… Шелгэ, ну не надо! — Ни фига себе не надо! Мне тут сообщают информацию, что ты снова собираешься вешаться, а я должна ее игнорировать?! — Ох… — Ива закрыл лицо руками, прячась не то от меня, не то от себя. — Я не буду больше… ну… я знаю, что мало верится, но это правда. — Ага, матери иди, скажи, а то она уже всерьез приготовлениями занялась, чтобы в третий раз у тебя тоже ничего не вышло, хотя я бы на ее месте тебя бы самолично пришибла! — Шелгэ, — жалобно попросил Ива. — Что Шелгэ? Я, что ли, тут на люстре вешаться собиралась? Мои родители точно знают, что я со всем справлюсь! А если с чем не справлюсь, то приду и попрошу у них помощи! А ты что наделал? Иди и объясни ей все! — я пихнула его в спину. — Шелгэ, я не могу! — воскликнул Ива. — Творить мог? Вот теперь иди и отвечай за свои действия! Она же у тебя сама с ума сойдет! — я пихнула сильнее. — Шелгэ, я не могу, она не поверит. Никто не поверит! — Ива сел и всплеснул руками. — Ну, как ты не понимаешь? Я два раза пытался свести счеты с жизнью, они мне не поверят! Никто! — А ты скажи так, чтобы поверили. — Я не знаю, как, я не могу! — Можешь! Объясни, что ты понял, и как теперь будешь жить, и главное, зачем ты будешь жить! — Ради тебя, — честно ответил он. — Ты что, совсем дурак? — я поразилась до глубины души. — Ты вообще ничего не понимаешь? Жить надо ради себя! Жизнь твоя, и ты живешь так, как ты этого хочешь! Не для меня, не для матери. Для себя! А если я окажусь не такой, как ты думаешь? А если я уйду к другому? А если я уеду? А если меня убьют? Что тогда? Опять смысла жить нет, смысл жизни — мрак? Ты что, всю жизнь так и будешь туда-сюда между желанием и нежеланием жить? — Но как еще? — Ива действительно не понимал. — Ты действительно не знаешь? — переспросила я. — Нет, — Ива качнул головой. — А ради чего живешь ты? — Хорошо, я объясню, как живу я и большинство арийцев. Жизнь для нас — это бой. Неважно, первый или последний. Ты готов умереть прямо сейчас? — Нет, — резко ответил Ива. — А я готова. Прямо сейчас, и ни секундой позже. Мне не нужно времени на прощание, не нужно на сборы или завершение дел. Я готова умереть немедленно. И каждый раз, выходя на бой, я готова к смерти. Я не оставляю неоконченных дел, я все делаю так, чтобы не оставалось ничего незавершенного. Даже если я сделала что-то не до конца, я точно знаю, что ту часть, что я сделала, я сделала так, как надо, так, как я могу, так, как я хочу. Я никогда ни о чем не жалею, не хочу переделать. Все, что сделано, — то ушло и теперь неизменно! Уходя, я каждый раз ухожу навсегда, я готова к тому, что я больше могу никогда не увидеть тех, с кем попрощалась. В арийском языке даже нет слов «пока» или «до свидания», только «прощай». Я не боюсь смерти, но и не ищу ее. Я принимаю ее как данность и неизбежность. Я живу каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду, как последнюю. И когда настанет мой последний бой, я буду готова проститься со всем, что у меня есть, и отправиться дальше. Вот так живу я и многие арийцы. — Я так не могу, — через некоторое время очень тихо сказал Ива. — Я вижу, но тебе так и не надо. Мы, арийцы, живем боем, и поэтому готовы умереть, так учат нас наши родители, а вы — аладары, вы другие. Я не знаю, как живете вы, наверняка у вас другие ценности, но они есть, и ты должен их найти. Если не знаешь, спроси у родителей! — Я спрашивал еще в больнице… я спрашивал, зачем они меня откачали, почему не дали умереть? — И что они тебе ответили? — Они сказали, что любят меня, — ответил Ива, окончательно понурив голову. — Сказали, что хотят, чтобы я жил и был счастлив. — Тебе мало? — Нет! Но это же не смысл… — А ты хочешь, чтобы тебе рассказали старую легенду о том, что весь твой род имеет высокое предназначение, и после исполнения тебе тридцати лет ты обретешь невиданную силу и будешь спасать параллельные миры? — я была крайне возмущена, Ива же впал в прострацию. — Нет, не это… — наконец сказал он. — А что? Ты ждал каких-то указаний? Или четкой формулировки цели, мол, живи вот так и так, для вот этого и еще вот этого? Так, что ли? — А что тогда? Какой же смысл жизни? — А смысл — это не конкретная цель, не напутствие и тем более не сказка. Смысл жизни — это что-то внутри, что дает тебе силу и волю, то, без чего жизнь пуста. — Память? — И она тоже, а еще есть потребности настоящего, вера в будущее, да много чего еще, что заставляет жить. Любовь родителей — тоже одна из составляющих смысла жизни, та его часть, которую дают тебе родители, а еще есть Лехо, который тебя тоже любит, а еще есть я и еще куча людей. А еще у тебя есть любимое дело, которому ты готов посвятить всю свою жизнь и в котором постоянно совершенствуешься. — Юриспруденция — это только потому, что мама так захотела. — А как же музыка? Ива всерьез задумался. — И так везде, все в этом мире дает тебе смысл жизни, все, с чем ты соприкасался, все, что соприкасалось с тобой. Все это накладывает отпечаток на твою жизнь и дает тебе опору, дает смысл, которым нужно жить, смысл и цель, к которой нужно стремиться… — Наверное, я понял… — сказал Ива. — Смысл жизни в… самой жизни, а не в чем-то конкретном. — Да, думаю, по-другому не скажешь. Теперь ты можешь пойти к матери? — Нет! Я не смогу ей все это объяснить. — Сможешь! Если понял, то сможешь, — убежденно сказала я. — Но… — Иди, она тебе часть смысла жизни отдала, теперь твоя очередь сделать ее жизнь осмысленной, и не тем, чтобы она постоянно думала, как бы ты с собой чего-то не сделал! — Но уже ночь, она спит! Я прикрыла глаза и потянулась к Танре. — Нет, она не спит, она в ванной… — Что она там делает так поздно? — удивился Ива. — Плачет… — Что? — Иди! Ива встал и беспомощно оглянулся на меня. — Я тебя здесь подожду. Постояв еще с полминуты, он все же вышел из гостиной. Н-да, и как можно так жить без смысла жизни, без стержня в жизни? В который раз уже удивляюсь ему. И как он живет? Неудивительно, что он уже второй раз пытался свести счеты с жизнью. Я бы, пожалуй, тоже так поступила, чем жить в вечных метаниях, да еще если кто-то специально выводит из равновесия. Я приготовилась ждать долго, но Ива вернулся достаточно быстро. — Хм… — Она меня выгнала, сказала, что все хорошо, и чтобы я шел дальше заниматься своими делами! — сказал Ива, застывая у двери. — Ты ее хоть утешил? — Сказал, чтобы она не расстраивалась, что я все понял и больше ничего подобного не выкину, даже думать не буду, — кивнул Ива. — А она не поверила и спросила, как же это я так взял и все понял. — И что ты ей сказал? — не дождавшись продолжения, спросила я. — Что ты объяснила, — Ива отвел взгляд и даже голову опустил, только ушами поводил с интересом. Потом спохватился, и уши тоже застыли. — И? — Ну, вот после этого она меня и выгнала… — Ты ничего умнее не придумал? — Нет… — Ну и что мне теперь с тобой делать? Ива еще больше ссутулился, видимо его этот вопрос тоже интересовал. — Пойдем, — неожиданно оживился Ива, подошел, взял меня за руку и повел. Вскоре мы оказались в его комнате. Я здесь бывала и раньше, но что-то все же изменилось. Кровать, шкаф, письменный стол, полки с книгами… а вот это уже что-то новенькое. Раньше здесь стояла только одна картинка. Вот эта, где Ива стоит в полный рост, лет ему примерно столько же, сколько и теперь, видимо, эту картинку сделали незадолго до моего появления. А теперь их тут три. Так, вот эту я тоже видела, это Лехо нас с Ивой скартинил. Ива тогда долго сопротивлялся, но потом все же обнял меня, теперь вот себе эту картинку поставил. А вот эту я вижу впервые. Здесь Иве лет шестнадцать, но я бы, пожалуй, его не узнала, если бы не кисточки на ушах и фиолетовые глаза, решила бы, что это Лехо волосы выпрямил и остриг. Так похожи, и пробор здесь по центру, и улыбка радостная, прямо не узнать, хотя теперь он стала больше похож на себя. — Это я школу закончил, — прокомментировал заинтересовавшую меня картинку Ива. — Нам всем такие портреты сделали. — Я его раньше не видела. — А я его недавно нашел, поставил. Тут я увидела еще и альбом картинок, лежащий рядом с картинками. — Можно? — Бери, — пожал плечами Ива. Я взяла альбом. С первых его страниц на меня смотрел маленький Ива в компании с родителями. Он был радостный, всегда улыбался и, видимо, был полностью счастлив. Потом на картинках появился Лехо. Сначала он Иве явно не нравился, как и всякий младший брат старшему, но потом Ива, видимо, смирился, или Лехо просто подрос, как и сам Ива, и картинки стали снова радостными. Часто стали попадаться картинки, где Ива и Лехо вдвоем. — Это мы на море ездили, красивое оно, море, — прокомментировал Ива. — Это в лесу, мы тогда там неделю жили, это на моем дне рождения, а эти картинки с конкурса, его тогда Лехо выиграл, видишь какой счастливый? Неожиданно картинки резко изменились. Я увидела Иву таким, с каким сама познакомилась: молчаливым, улыбающимся редко и как-то через силу, картины тоже изменились вслед за хозяином, стали задумчивыми, чаще грустными, философскими. Ива даже повзрослел как-то резко: вот на той странице он был еще мальчишкой, а здесь уже молодой мужчина, только какой-то обиженный на весь свет. — Такое чувство, что ты — великий философ, и только что вывел для себя какою-то неутешительную истину, — не выдержала я и прокомментировала одну особенно безнадежную в эмоциональном плане картинку. — Ну, почти так. Это уже после, … после того случая… — Ты и прическу тогда сменил? — я пролистала немного назад и сравнила. Да, этот пробор на левую сторону появился только теперь и присутствовал на всех картинах бессменно. — Да, — кивнул Ива. Я посмотрела на него нынешнего. — А перенос пробора снова на середину можно расценивать как возвращение к старому? — Ну да, — согласился Ива. — Просто мне разонравилось причесывать волосы налево. — А чем нравилось-то, если даже не шло? — Не знаю, нравилась такая вот асимметрия, что половину лица не видно… — Понятно, — ну да, что может еще хотеться после неудавшегося самоубийства, кроме как отгородиться от мира? — Мне старые картины больше нравятся, — честно сказала я. — Да мне тоже, но я по-другому картиниться не мог, не получалось, — развел руками Ива… — Но теперь-то можешь? — Теперь могу, — кивнул Ива и улыбнулся, точь-в-точь, как на первых картинках. — Надо будет тебя скартинить и в этот альбом добавить! — Хорошо, — кивнул аладар. — Ты сегодня на все согласен? — усмехнулась я. — Ага, — снова кивнул Ива. — Что, правда на все? — ужаснулась я. — Вряд ли ты попросишь что-нибудь плохое, — пожал плечами Ива. — Ты так во мне уверен? — Да, пожалуй, ты единственная, в ком я уверен. — А сам в себе? — Не очень… Разве, что… — Ива хотел что-то сказать, но передумал. — Пойдем, я тебе кое-что покажу. — А альбом — это еще не все? — удивилась я. — Альбом? Да я и не собирался тебе его показывать, но раз уж ты его увидела. Я заинтересовалась. Что же он еще мне хочет показать? Ива тем временем подвел меня к стене и отдернул драпировку. Там оказалась дверь. А я-то все думала, зачем тут эта тряпка висит? — Заходи, — Ива пропустил меня первую, и я оказалась в небольшой комнатке, где помещался только небольшой диван и столик, на нем стоял редактор, кругом лежала бумага, где чистая, где исписанная. Я заметила, что лежали и нотные листки, и простые со стихами. Несколько карандашей, часть из которых была сломана, лежали на столе вместе с комплектом стерок, частью разорванных на мелкие части. Это что у него, мастерская, что ли? — А я все гадала, куда это часть пространства делась, грешила на толщину стен, — сказала я. — Нет, просто есть еще вот этот чулан, — усмехнулся Ива. — Мало кто о нем знает, и еще меньше народу здесь было. Я здесь музыку пишу. Я обернулась вокруг своей оси, кругом лежали какие-то листки, часть были приклеены к стенам, часть разорвана. Я присмотрелась: везде его почерк, причем где-то красивый и правильный, какой я видел в его тетрадях, а где-то — та древняя деценсейская наскальная письменность, создание которой я как-то имела честь наблюдать во время похода на почту. — Обалдеть, — заключила я, поворачиваясь к Иве. — Сыграешь что-нибудь из настенного? — Из чего? — не понял Ива. — Настенного… я так поняла, что на стене чистовые варианты, а вокруг наброски и черновики. — А, ну да, черновики, — кивнул Ива. — Так сыграешь? — Выбирай, — Ива обвел руками все небольшое пространство его мастерской. Я покрутилась, присматриваясь к тому, что было прикреплено к стене, и ткнула пальцем в понравившуюся мне бумажку. Ива подошел ближе, изучая мой выбор. — Ты уверена? — спросил он. — Да, а что? — Ну… — Я же, не читая, выбирала. В нотах я все равно ничего не понимаю, а слова лучше слушать. — Ну хорошо, — согласился Ива, садясь на диван и беря в руки гитару. Я присела рядом. Что Лехо замечательно играет, я слышала и неоднократно восхищалась, но я ни разу не слышала ничего, кроме критики ошибок Лехо, от Ивы. Ни игры на гитаре, ни пения, но Лехо говорил, что поет он очень хорошо. Ну, наконец, услышу, пока он на все согласен! Я оглянулась на выбранный листок и прочла название. «Боль от любви». Н-да, понятно, почему он удивился моему выбору. Ива тем временем перебирал струны, то ли настраивался на песню, то ли просто собирался с духом. Неожиданно бессмысленное треньканье зазвучало как-то по-новому. Звуки то мягко перекликались, то звенели громко и надрывно, складываясь в мелодию, и тут Ива запел. — В комнате темно, как в моей душе. Я так одинок, будто смерть уже Забрала меня и закрыла дверь, Только я тебя помню и теперь. Обняла едва и сказала мне, Что не нужен был никогда тебе. Вопреки всему, как дурак любил, Но сам для тебя лишь игрушкой был. Пара переходных аккордов и воздух полетел припев: — Острые иглы в сердце моем Острее бритвы, пронзившей предплечье. Боль от любви в сердце ножом, Бьет по душе мелкой картечью. Боль от любви кровью зальем, Изгонит ее только смерти увечье. У него действительно замечательный голос, а песня… — В жизни смысла нет без твоей любви, И не позабыл я шаги твои. Мысли о тебе — слезы на щеках, И судьба моя вся в твоих руках. Ты ушла с другим — предала меня, Я же без тебя не прожил и дня. Ты уже давно для меня мертва, Но любовь к тебе все еще жива. Повторился припев, пара завершающих аккордов, и звуки гитары затихли, повисла тишина. Не знаю, что там себе думают профессионалы, не знаю, что думают простые любители, но я была в восторге от песни, только вот содержание… — Это я написал сразу после выписки из больницы, — наконец, заговорил Ива. — Говорил же, что ты неудачную песню выбрала. — Почему же? Мне нравится, — запротестовала я. Ива вынырнул из-за белых прядей, за которыми спрятал лицо, и вопросительно на меня посмотрел. — Песни должны отражать чувства, иначе что это за песни? А уж какие чувства у автора — это его личное дело, — сказала я. — А песня действительно красивая и… искренняя. Почему ты до сих пор не пел на сцене? — На сцене, — Ива одновременно смутился и как-то облегченно откинул волосы от лица. — Что ты, это я так балуюсь. Хочется, и пишу песни, это хобби. — А ты бы не хотел занять этим профессионально? У тебя же здорово получается. Если одному не хочется, можно создать группу! — Шелгэ, ты как скажешь! — А что? — Да ничего, у тебя все так просто и понятно. — А что тут сложного! Ничего! Если ты, конечно, хочешь… — Я не знаю… — пожал плечами Ива. — Спой еще что-нибудь на твой выбор, — попросила я. Ива задумчиво пробежался глазами по стенам и остановил свой взгляд на одном из листов. «Смысл жизни — мрак!» — прочла я. Ого, я еще безобидную песенку выбрала, оказывается! — Помнишь, мы с тобой на почту шли, я тогда сел на лавку и стал писать? Я кивнула. — Вот эту песню я тебе и спою. Я тогда ее не смог дописать, и дописал всего несколько дней назад. И снова красивые аккорды, грустная мелодия и его удивительный голос. — Ослепительный день, света поток. Я так и не понял жизни урок. Не понял его ни с конца, ни с начала, И жизнь моя никчемною стала. Для чего живу и кому я нужен? Целый мир земной до боли сужен! Не пойму никак, кто мне друг, кто враг. Смысла в жизни нет. Смысл жизни — мрак! Ничего не видно слепым глазам. Ответов нет — ты не знаешь сам. Судьба моя — это строгий запрет На все то, что любил, желал, на свет! Смысла в жизни нет. Смысл жизни — мрак! И живу я здесь не зачем, а так. Пусть судьба моя оборвется тут, Не жалей меня, боль и страх уйдут. — Ну, теперь-то ты понял, что смысл жизни — не мрак? — спросила я, когда песня закончилась. — Теперь — да, — кивнул Ива и отложил гитару. — Шелгэ, а ты веришь, что я больше не буду пытаться покончить жизнь самоубийством? — Верю, — кивнула я. — Почему? Не в том смысле, что я недоволен, просто никто больше не верит. — А мне какая разница, кто еще верит? Я верю, и этого хватит. — Но почему? — Потому что ты в это веришь. Ты искренне полагаешь так, так почему я должна сомневаться? Вот если тебе в голову придет очередная дурная мысль, то я буду беспокоиться. — А как ты это узнаешь? — Почувствую. Ива, я чувствую людей, я психоделик. — Психоделик! А… но… я думал, ты обычный маг! — Нет, все гораздо хуже. Нас специально собрали со всех стран, всех психоделиков, чтобы учить и изучать. Теперь я — психоделик первого уровня. — Надо же… И что ты можешь? — Пока довольно мало — собственно, чувствовать людей, их эмоции и передавать им свои эмоции. — Здорово… — как-то неуверенно сказал Ива. — А тогда, в тот день, ты… — Да, я почувствовала, плюс еще семинар по обострению интуиции. Врали они все, что камушек блокирует силы, он их ослабляет, но не уничтожает полностью. А для психоделиков сила — это эмоции, и чем они сильнее, тем меньше способов удержать силу в узде. Я вот только не пойму, ты рад или в ужасе? — Да я сам не пойму… Я просто читал про психоделиков. Это люди настроения, люди непредсказуемые, иногда лишены здравого смысла и вообще не от мира сего. — Ну что не от мира сего — это точно, пробовал сам бы этим всем управлять, и тоже отошел бы от мира, а вот насчет настроения, непредсказуемости и здравого смысла я поспорю. Это аладары, может быть, и становятся такими, но я арийка и воин. К тому же нас научили отличать свои эмоции от чужих и не впадать в истерии от передоза эмоций. Ты, видно, что-то старенькое читал, теперь уже это не актуально. Сам посуди, менялось ли у меня настроение по сто раз за час? Да и от твоего оно не зависит. — Ну да, не замечал… — Я тебе больше скажу: соседка твоя сейчас сидит, горюет, ее, видимо, парень бросил, а мужчина снизу, наоборот, что-то празднует… уже так напраздновался, что забыл повод для веселья. Но я же не изображаю из себя пьяницу в депрессии? — А как ты вообще чувствуешь людей? — заинтересовался Ива. — Ну вот как ты видишь, точнее, слышишь малейшие шорохи? Ты просто их слышишь и анализируешь, и я так же вот сижу и чувствую, что у тебя в голове полная каша. Я просто чувствую и понимаю, что, где и как. Причем ты же не все звуки к себе примеряешь, вот и я точно знаю, где мои чувства, где твои, а где соседкины. Поколдую-ка я над ней, а то уж как-то очень сильно она убивается, как бы окно не пошла открывать. — Какое окно? Почему его нельзя открывать? — Потому что рыдающие особы, открывающие окна, имеют особенность из них падать. Учитывая, что этаж всего лишь третий, то убиться она, может, и не убьется, но покалечится — это точно. Я прикрыла глаза, полностью находя образ соседки. Да что у них всех только о самоубийстве и мысли-то? Неужели они настолько бессильны против неприятностей? Я послала ей немного своей уравновешенности и добавила чуточку здорового пофигизма. Девушка тут же утерла слезы и, тяжело вздохнув, отправилась делать какие-то свои дела. — Вот так лучше, — кивнула я. — Я хотел спросить… Видимо я слегка зацепила и Иву, ибо сумбур в его голове слегка упорядочился. — Так спрашивай! — терпеть не могу, когда к вопросу подбираются из-за угла в жутких иносказаниях, ставя все кверху ногами. Куда проще спросить прямо и получить такой же прямой ответ, пусть даже он будет звучать как «Пошел нафиг!». Впрочем, Ива, кажется, как раз сейчас и занимался этим самым подбиранием слов и подходом к интересующей его теме из-за угла. — Тебе… не… ну то, что я самоубийца… — выговорил Ива. — Нет, — коротко ответила я. Каков вопрос, таков и ответ! — То есть тебе все равно? — Ну почему все равно? Нет, конечно. — А… — Я же здесь, с тобой. — Ну да… Повисло молчание, а мне снова хотелось смеяться. — Шелгэ, ты отлично понимаешь, что меня мучит! — воскликнул Ива. — Да… — И все равно молчишь? — Это и был ответ на твой вопрос. — На какой именно? — Буду ли я с тобой. А что, есть еще какой-то? — заинтересовалась я. Ива встрепенулся и посмотрел на меня как-то недоверчиво. — Несмотря на то, что я натворил? — А чем мне это должно мешать? — удивилась я. — Заразить меня этой жуткой идеей ты никак не заразишь, напугать не напугаешь, но зато я всегда успею вправить тебе мозги. — Я не знаю, просто обычно стараются от таких, как я, держаться подальше. — Поздно что-то менять, я уже подержалась поближе, — я философски пожала плечами. — И хочешь продолжить? — Я что-то не пойму, тебя это не устраивает? — Нет, просто… Он придвинулся ближе ко мне и поцеловал. Я обняла его, не желая отпускать, но он все же отстранился. — Я просто хочу спросить, ты меня любишь? — заглядывая в глаза, спросил Ива. — Дурачок, ну, конечно, люблю, — ответила я, прежде чем он успел сказать что-либо еще, забралась к нему на колени и заткнула ему рот поцелуем. Утром мы так и проснулись с ним на этом диване. Я проходила мимо гостиной, взяв себе с кухни тарелку с вишней, и услышала взволнованный голос диктора из иллювизора: — Срочный выпуск новостей, чрезвычайное происшествие в мире! Мне стало интересно, и я подошла к двери, прижалась к косяку и стала внимать. — Ненолен активировал все свои военные базы и начал наступление. Первым, кто попал под его обстрел, стала… Ария. Часть ее близлежащих к Ненолену поселений стерта с лица земли. Глава департамента обороны Олеа Ритус Кнатик заявил, что они этого ожидали. Вот что он сказал… Я выпала в ступор и молча смотрела на экран. Картинка тем временем сменилась, и на экране появился пожилой аладар в военной форме: — Мы предполагали военные действия со стороны Ненолена еще год назад, однако мы ожидали нападения на нашу страну, а не на соседнюю Арию. Мы подготовили оборону нашей страны, усилив и усовершенствовав ее, жителям Олеа опасаться нечего. Однако Неолен уже совершил нападение на Арию, по достоверным данным, готовится немедленно нападение на объединенную Ривию, а так же отложено на государства деценсейцев и на Свободную Торговую Зону. Картинка снова сменилась, и появился диктор. — Это был глава депобороны Олеа Ритус Кнатик. А сейчас с места событий наш специальный корреспондент Олен Натлер, — сказал диктор. — Я нахожусь на линии фронта, которую проложили неноленцы. Севернее этого места уже нет ничего живого — лишь развалины некогда больших и процветающих городов. Арийцы спешно ставят оборону чуть южнее этого места, где, видимо, и начнутся настоящие военные действия, ибо бомбардировки неноленцев ни в коем случае военным действиями назвать нельзя. Погибло более миллиона мирных арийцев, стерто с земли более десятка городов и поселков, треть страны в руинах. На экране появилась картинка, видимо, снятая с аэролета: разрушенные дома, воронки от бомб, поваленные деревья… Картинка сменилась, крупным планом показали небольшой дворик с до боли знакомыми лавочками — единственное, что осталось неизменным, и глубокую воронку на месте моего дома… — Надо Шелгэ позвать — это же ее страна, — всполошился Ива. Дзинь, хрясь, тарелка вылетела из моих рук. Танра, Лехо и Ива синхронно подскочили на месте и обернулись ко мне. — Шелгэ… Я выхватила пульт из рук Ивы и сделала громче. В иллювизоре снова появился диктор и передал слово главе депобороны. — Сейчас Ария готовится к ответному удару, наши послы в Ривии так же готовят страну к войне. Мы распространяем наше оружие по всем странам континента и на островах. Без него победить Ненолен не представляется возможным, так как неноленская атака построена на супермощном световом вооружении. Наш контрудар основан на сверхновых разработках, проводимых в Олеа. Оружие специально заготовлено в огромных количествах для снабжения стран-союзников. Мы предполагали, что война затронет не только интересы Олеа. Конфликт с Неноленом давний, однако их новая тактика внесла некоторую сумятицу в наши планы. — На этом мы заканчиваем наш специальный выпуск. О дальнейшем развитии событий мы расскажем вам в нашем вечернем выпуске. — Шелгэ? — позвал Ива. Я резко высказала свое мнение по поводу произошедших событий на арийском, сорвалась с места и бросилась к себе в комнату.