Не мешайте водку с пивом

Франциск действительно хотел надеяться, что Польша ошибся. В конце концов, сама мысль о… чём-то подобном… разве не должна была она казаться настоящим сумасшествием? Но…поведение Ивана, оно…навевало мысли о худшем. Россия был необыкновенно печален, не реагировал на шутки и вёл себя удивительно тихо. Начал бояться прикосновений, если верить Испании. И то, что смог подслушать Мэттью… Ох, как же Франция хотел, чтобы всё это оказалось просто большим недоразумением! Потому что если так… Франция не даром считается страной любви. И сам Франциск, сколько он себя помнит, был натурой романтичной. И близость, вызванная насилием, а не любовью, казалась ему худшим из преступлений. В конце концов, даже убийство могло иметь оправдание. Уж кому, как не стране, знать это. У любого из них руки были в крови даже не по локоть, а по всё плечо, поэтому необходимость убить Франциск понимал как никто другой. Он мог понять шантаж, обман и предательство. Но это…этому оправдания не было. И всё же, ох, как же он хотел ошибиться! Но если это действительно правда… Франциск сделает всё возможное, чтобы преступник был наказан. Наказан по всей строгости, без возможности отвертеться или сделать вид, словно ничего страшного не произошло. Ну уж нет. Если это правда… Иван не останется неотомщенным — это Франциск обещает. Но сначала преступника нужно было найти. И это, как раз, составляло главную трудность — даже если принять, что злодеем была страна и что датой, от которой стоило отталкиваться, был последний День Независимости Америки, подозреваемых всё ещё было слишком много. Но чем больше пройдёт времени, тем меньше у них будет шансов во всём разобраться. Поэтому, откладывать дело Франция не собирался. И первым, с кого он собирался начать, был Америка. Альфред, к счастью, не был подозреваемым — иначе всё было бы намного печальнее. У Америки были и достаточная сила, и противостояние, которое могло бы быть мотивом. Франция, всё ещё испытывавший крохи привязанности к тому, кто когда-то променял его на Англию, чувствовал бы себя просто ужасно, если бы тот действительно был одним из подозреваемых. Он не хотел разочаровываться в Америке — шумном и наглом, но, всё же, наивном и простодушном, как ребёнок. Он не хотел бы видеть в нём монстра. А уж как бы расстроился Меттью… Но, к счастью, Альфред был не виноват — это Франциск мог сказать точно. На празднике тот всё время оставался на виду, да и его расписание вплоть до последнего собрания Франция знал досконально. С Россией тот не связывался, на Дне Независимости они переговорили кратко и в присутствии Франции, и их диалог был, в целом, таким же как обычно — формально-фамильярным, нарочито дружелюбным и настолько в рамках праздника, насколько это только могло быть. Поздравления, комплименты, ответные комплименты, острая шутка, другая, привет Франции, небольшой диалог, прощание, расход по разным компаниям. У него не было ни единой возможности, и его алиби подтверждало множество доказательств — тут себялюбивость Америки оказалась как нельзя кстати. Долгое празднование, вечеринки, тонна фото и видео — этого было достаточно, чтобы снять с него подозрения, а также…это делало его полезным. Конечно, на большинстве его фото будет лишь он сам, но всё же… Франция бы не простил себя, если бы не попробовал. Конечно же, Америка не увидел в его действиях никакого подтекста, вновь и вновь восторгаясь тем, как замечательно он всё устроил. Интерес к празднику казался ему чем-то самим собой разумеющимся, поэтому, после очередного восторженного монолога, на руках у Франции оказался почти гигабайт фотографий и столько же видео, да ещё и Америка пообещал тому скинуть ещё роликов из сети, если он вдруг наткнётся на какие-то действительно классные. Америка, как и всегда, просто искрил энтузиазмом, выдавая одну сумасшедшую идею за другой. Над какими-то Франциск лишь тактично смеялся, где-то — подбадривал и говорил, что это обязательно стоит попробовать или что ему интересно будет посмотреть на то, что из этого выйдет — и, в итоге, страны разошлись, полностью довольные друг другом. Теперь у Франции был материал, в котором он мог бы поискать зацепки. Если бы только его не было так много… Но даже если и так — уж лучше переизбыток информации, чем её отсутствие, да и где гарантия, что на тех фото действительно есть что-то важное? В любом случае, он должен был проверить. И…пожалуй, ему действительно понадобится помощь. Впрочем, Франция уже знал, кого именно попросит помочь.

***

… Канада замялся на пороге номера Франции, не решаясь войти. Это приглашение… не было неожиданным. Он и сам просто не мог остаться в стороне. Не после того, что услышал. Не после того, как увидел Россию…таким. Брагинский часто не замечал его даже вплотную — и был очень тяжелым, хотя звание «самого удобного кресла», несмотря на то, что казалось издевательским, странно грело душу — и в целом, нельзя сказать, что они много общались, но Россия… Даже если у него случались печальные моменты, перед другими он всенда старался держаться весело и непринуждённо. И Канада лишь случайно посмотрел за эту маску — лишь потому, что в очередной раз остался не более чем невидимкой. России было не до того, и, отойдя подальше от других, спрятавшись, казалось бы, от всех, кто мог подслушать, тот просто не мог знать, что Канада был там. Он просто сбежал — туда, где не будет чувствовать себя невидимкой, туда, где не будет никого, кто мог бы его не заметить. Ведь быть невидимым одному и в обществе — совсем разные вещи, не так ли? Откуда ему было знать, что Россия тоже придёт именно сюда? Но так сложилась судьба и Канада услышал…то, что услышал. Он никогда не думал, что Россия может звучать так устало. Так нервно, так раздраженно, так…так, словно он ненавидел самого себя. Начала разговора он не слышал — зато почти видел, как Иван бесслышно проклинает себя. — Да? Я всё улажу, я же сказал! — раздраженно сказал Россия в трубку — Я знаю… Да, я понимаю… Нет, я правда понимаю, как это может отразиться на моем положении…да, я знаю, что это позор! — Россия тихо выдохнул, а Канада содрогнулся, услышав, с каким отчаянием было произнесено последнее слово — Я не… Я…я надеюсь, что всё будет хорошо… Я…я понимаю. Да… Нет! Я ведь… Да, я понимаю. Я обещаю, я сделаю все, чтобы это не повлияло на отношения с другими воплощениями… Я справлюсь, правда. Всё…всё наладится… Я? Нет, все в порядке, это действительно ерунда по сравнению с тем, через что я проходил. Просто небольшая проблема. Обещаю…я всё улажу. Никаких проблем, никаких претензий. Я выполню все требования. Что? Это? Мы с ним…все уладили. Никаких возмущений. Нет, правда, будь уверена. Я договорился с тем человеком, смог подкупить его, так что мой позор не попадёт в новости. Да, в милиции ничего не будет, ты знаешь, мне…мне выгоднее держать это в тайне, и я…я готов пойти на его требования. Всё будет хорошо. Там…там ничего запредельного, честно. Да…да, с милицией…всё правда…дела не будет, ты же знаешь, я не могу позволить всем узнать о… Да. Да. Я в порядке. Буду в порядке. Береги себя. Россия звучал расстроенно и зло. Он извинялся, сожалел, стыдился — и Канада не знал чего и…не хотел узнавать. Не хотел знать то, что Россия хотел от всех скрыть. У него было право на тайну, и Канада не собирался его нарушать. Не собирался. Но после слов Польши…если они догадались сами, как сильно расстроится Россия, если вдруг узнает? Он этого точно не выдержит, но… Но было то, о чём Канада в прошлом разговоре стран не упомянул. Не упомянул, но именно это являлось для него ключевым в решении вмешаться и помочь. Россия сказал, что от него что-то требовали за молчание. Шантажировали, грозя опозорить, если тот не выполнит условий. Как мерзко и подло! Но если Россия, запуганный шантажом, ничего не мог сделать… Для них самих подобной преграды не существовало. Если Россия не может добиться справедливости сам — они сделают это для него. Мэттью знал, что Франциск, бывший Ивану другом, настроен даже решительнее него самого. А это значит — они преуспеют. — Мэттью, ты уже тут? — Франция поднял глаза от планшета — Проходи, смотри… я уже просмотрел первые две сотни, но ничего полезного. Иван был только на одной, и то, в компании Альфреда, а он точно невиновен, у него алиби. Хотя…нужно посмотреть потом дальше, может быть, среди другой партии могут быть фотографии кого-то, делал снимок со стороны? Кто же тогда был рядом? И кто снимал? Америка, наверное, не вспомнит…ладно, вернёмся к этому позже. Вот тут уже идут уличные фотографии, на них шансы что-то увидеть больше… — Угу… тогда, перекинешь мне часть? — Да, конечно, сейчас… Канада присел рядом, осматривая предоставленный ему Францией фронт работ. Фотографий было действительно много, но часть из них он уже видел — Альфред успел похвастаться. Пролистывая одно фото за другим, он отмечал все, где появлялся Россия. Таких фото было не слишком много, но всё же несколько десятков нашлось. На большинстве из них Иван стоял где-то на заднем плане, и не всегда было ясно, с кем именно тот разговаривал, но Канада решил, что лучше эти фото пока не отбрасывать. Франция работал параллельно с ним, и вдвоём они прошерстили весь присланный им Америкой материал — не быстро, но куда быстрее, чем если бы работали поодиночке. Когда фото были отсортированы, им осталось лишь внимательно осмотреть фото с Россией. Часть фото была слишком размытой, часть — показывала толпу, в которой подозревать каждого не имело смысла. (Но это не значит, что Франция не запомнил. Просто на всякий случай) И всё же… Сёстры Ивана, прибалты… Они с ним всегда, вряд ли это кто-то из них… У них ведь было множество шансов, верно? Не было никаких причин нападать на Россию именно сейчас. Прибалтам не нужен был повод — Россия всегда горел желанием увидеть их, даже если сама троица не отвечала ему взаимностью. С другой стороны…они побаивались Россию и были одновременно и привязаны к нему, и раздражены на него. Можно ли это считать мотивом? Прибалты не были физически сильны как воплощения, но Россия точно легко бы подпустил их к себе, и сопротивляться начал бы сильно позже…если бы вообще начал. Когда дело касалось взаимоотношений между воплощениями, Иван готов был многое простить тем, кого считал своими близкими друзьями — это Франция знал по собственному опыту. Россия бы разозлился, но…если дело касалось личных взаимоотношений между странами, Иван никогда бы не причинил серьёзного вреда. И тот, кто затаил злое намерение, вполне мог этим воспользоваться. Могла ли это быть та троица? Франция сжал кулаки. Если кто-то из них посмел… С другой стороны, если бы это были они, зачем выбирать столь шумное мероприятие? Чтобы запутать следы? Россия никогда бы их не сдал, так что в этом просто не было смысла. Разве что…разве что им помогал кто-то другой, кто-то, кто не общается с Россией настолько часто, кто-то, кому было бы проще встретиться с ним именно на Дне Независимости. Кто-то знакомый России, общающийся с прибалтами, и, возможно, имеющий поддержку других стран, из-за чего неприязнь к России в нём могла стать сильнее страха. Кто-то, кого сам Россия бы легко подпустил к себе, кто-то из тех, кто к нему ближе всего. Франция задумался, а затем, под недоуменный взгляд Канады, стал, почти не глядя, перелистывать снимки, ища подтверждение своей догадке. И он нашёл их — целый ряд фотографий, где прямо напротив улыбающегося России, практически касаясь того, стоял идеальный кандидат. Финляндия. Один из скандинавской пятерки, общается с Эстонией, имеет доверие России и войну с ним в прошлом — пусть в последнее время их отношения и выглядели вполне неплохими, кто знает, что на самом деле было у Финляндии на сердце? Отношения стран и отношения воплощений неразрывно связаны, но всё же не одно и то же. Можно испытывать глубокую симпатию к своему врагу и при этом ненавидеть союзника — в этом отношения воплощений до боли напоминали те, что связывали между собой обычных людей. Финляндия казался невинным, но слабым он не был. Он вполне мог бы… Мог бы… Что ж… Франция действительно очень хотел ошибаться.