Запах уставшего солнца

Уже первое испытание вызывает у него значительные трудности. Мин ненавидит танцевать, ему это просто не даётся, а когда Хосок крутит перед ним пируэты, Юнги становится ещё хуже. Когда он в очередной раз путает движения, ему кажется, что взгляд тренера рано или поздно прожжёт в нём дыру. Мину стыдно ошибаться перед таким количеством людей, но он допускает промах снова и снова, и ничего не может с этим поделать. Когда песня заканчивается, Юнги едва может дышать и больше всего на свете хочет лечь на пол лицом вниз и никогда не вставать, но всё равно поднимается и утыкается взглядом в противоположную стену. Он слишком сильный, чтобы заплакать, но слышит, как рядом с ним тихо всхлипывает парень помладше. Мин понимает, что он изо всех сил давит в себе слёзы, но находится уже на самой грани, когда сдерживаться уже нет никакого желания, а плакать хочется больше всего на свете. «Если тренер увидит слёзы, то разозлится ещё сильнее», — Юнги думает только об этом, когда быстро хватает мальчишку за руку и сжимает его ладонь в своей, стремясь передать через прикосновение негласное «ты не один». Парень рядом от этого жеста вздрагивает, но руку не вырывает, только перемещает её поудобнее и шепчет на выдохе: — Спасибо, хён, — Мин слегка поднимает голову и узнаёт в мальчике своего недавнего знакомого, которого он в день распределения на команды спросил о Хосоке. Кажется, его зовут Чонгук. Юнги ничего не отвечает, только сдержанно кивает и опускает голову обратно. Они оба потные и грязные после нескольких часов репетиции, и у Мина в голове непрерывно крутятся картины того, как бактерии переползают с чужой руки на его. Он успешно игнорирует настойчивые мысли и вместо того, чтобы выдернуть руку, плавно двигается ближе к Чонгуку, пряча их сцепленные руки от безжалостных объективов и всевидящих глаз тренера, который уже отчитывает ребят в начале шеренги. Когда очередь доходит до него самого, Юнги морально готовится к худшему, но получает лишь тяжёлый вздох и короткое: — Если будешь продолжать в том же духе, не протянешь тут и недели. Ты это, наверно, и сам понимаешь, так что работай лучше, — этой фразой тренер заканчивает их групповой расстрел и, кладя журнал под мышку, выходит из зала. Остальные ребята облегчённо выдыхают — некоторые сразу же сползают на пол, а другие, не выдержав напряжения, уходят плакать в самый тёмный угол, но Юнги даже не двигается с места. Он знает. Боже, эта фраза должна стать девизом его жизни: «работай лучше», как «мне всё равно, если это твой предел — делай невозможное». Сколько ещё люди вокруг будут доказывать ему, что он недостаточно хорош абсолютно во всём? Это и правда так необходимо? Чонгук напоследок ободряюще пожимает ему руку и уходит из зала. Кажется, думает Юнги, этот мальчик очень сообразительный. Скоро в огромном пустом помещении остаётся только он один, остальные трейни постепенно расходятся по комнатам. Мин включает музыку на старом проигрывателе и раз за разом повторяет одни и те же партии, но ему кажется, что с каждым повторением они становятся только хуже. Под конец парень не выдерживает и выключает музыку, от которой уже начинает мутить. В голове — тошнотворный шум от непривычной тишины и тысячи мыслей, волнами накатывающие одна на другую. Что будет, если я не справлюсь? Что будет, если я разочарую свою маму? Что будет, если я разочарую себя? Он закрывает лицо руками, уже готовясь наконец-то в одиночестве и тишине пустить скупую мужскую слезу, но слышит, как хлопает дверь в тренировочный зал, и моментально убирает руки от лица. Его взгляд становится холодным, когда Юнги видит вошедшего, и уже поднимается, чтобы поскорее уйти, как вдруг тот подаёт голос: — Хэй, я слышал, у тебя серьёзные проблемы с танцами. Юнги тут же огрызается: — И какое тебе до этого дело? Хосок в примирительном жесте прикладывает руки к груди. — Расслабься, я же просто пришёл помочь. Разве тебе не нужна помощь? Юнги закидывает сумку на плечо — она неприятно натягивает влажную от пота кожу под футболкой — и хватает с подоконника бутылку с водой. — Мне ничего от тебя не нужно, можешь идти. Он уже готовится уходить, но парень легко подбегает к нему и удерживает за локоть. Мин борется с резким желанием вырвать свою руку и выбежать из зала, потому что это будет выглядеть слишком истерично с его стороны. Повсюду расставлены следящие за ними камеры, и он не хочет портить впечатление о себе ещё больше. — Почему я тебе так не нравлюсь? Я вижу, как ты постоянно пялишься на меня этим злобным взглядом, даже с другого конца тренировочного зала его чувствую. Объясни мне, чем я тебе не угодил? Мин медленно поворачивается к нему. Они находятся совсем близко друг к другу — так, что даже дышать становится тяжело, — и Юнги в этот момент хочется лишь оттолкнуть его от себя как можно дальше. — Ты правда не понимаешь? — он видит в глазах парня напротив невысказанное, но оттого не менее искреннее «правда», и только усмехается в ответ. Мин наклоняется ближе к его уху, чтобы их точно никто не услышал, и тихо шепчет: — ты — лжец и выскочка. Тебе ещё не надоело перекидываться туда-обратно, когда включаются камеры? Меня уже достало смотреть на то, как ты обманываешь своей притворной заботой всех вокруг, даже не надейся провести этим меня. Хотел узнать, почему ты мне не нравишься, — вот тебе ответ. Я таких людей не люблю и не понимаю, поэтому даже не надейся, что мы когда-нибудь станем друзьями. Он отстраняется и смотрит в лицо Хосока с прежним непроницаемым выражением. Тот смотрит на него поражённо, его взгляд сквозит какой-то глухой, пронизывающей тоской. Мин её не замечает (или просто хочет не замечать), поэтому легко вырывает свою руку из чужого захвата и сквозь зубы цедит: — Уйди с дороги, — а когда видит, что парень не собирается двигаться с места, сам легко отталкивает его в сторону. Чон так и остаётся стоять там, куда его толкнули, и место, к которому прикоснулся Юнги, нестерпимо жжёт, будто огнём. Дверь за спиной хлопает отрезвляюще, и в общежитие Мин возвращается с новыми силами и совершенно пустой головой. На следующий день, перед их первым выступлением с заглавной песней он приносит Чонгуку взятую втайне от мамы из города коробочку с краской и просит того покрасить ему волосы. Когда он сидит на неустойчивой табуретке в пустой ванной комнате, ощущая знакомый сладковатый запах краски и жжение у корней волос, впервые за последнюю неделю Юнги ощущает себя живым. Хотя на самом главном выступлении в своей жизни (во всяком случае, так о нём думает каждый участник шоу на выживание) он явно справляется не лучше всех, но зато не совершает ни единой ошибки и привлекает камеры новым цветом волос, загадочным взглядом, ненароком брошенным в объектив, и многозначительной улыбкой. Она надолго застывает на его устах, когда парень слышит, что здорово поднялся в рейтинге и в последнее время активно покоряет соцсети. «Возможно я не смогу обойти его в танцах, — думает Юнги, — придётся брать тем, что есть». Пару раз на общих тренировках он ловит взгляды Чонгука, светящиеся восхищением даже тогда, когда он путается в ногах, движениях и ритме. Но гораздо чаще он ощущает на себе взгляд Хосока, и это его немного напрягает. Не пугает и не раздражает, но вызывает лёгкое недоумение — зачем эти игры, если он уже расставил все точки над «и»? После очередной тренировки Юнги спешит занять очередь в душ и поскорее лечь спать, как вдруг его ловят знакомым движением — за локоть. — Что тебе от меня надо? — он слишком устал, чтобы быть хоть немного более вежливым, и у него явно нет времени на формальности. — Я хочу с тобой поговорить, — у Хосока тёмные круги под глазами и растрёпанные после тренировки волосы. Насколько Юнги известно, Чон постоянно прыгает в рейтинге со второго по пятое место. Ему вовсе не завидно, Мин только думает, что сразу забраться так высоко — это, конечно, похвально, но опасно. Люди влюбляются во что-то (или кого-то) так же быстро, как и забывают предмет своего воздыхания. Привлечь взгляды гораздо легче, чем удержать их на себе, поэтому ему придётся много работать, чтобы сохранить своё место. — А нам есть, о чём с тобой разговаривать? — он понижает голос до полушёпота, когда мимо них проходят незнакомые трейни. Ещё не хватало, чтобы их перепалку слышали чужие уши. Хосок будто бы читает его мысли, потому что отвечает: — Идём, я знаю одно место, где нет камер. Юнги уже успел отвыкнуть от ощущения нахождения наедине с собой. Когда ты живёшь в комнате с ещё пятью парнями, а во всех местах, где ты бываешь, заранее спрятаны скрытые камеры, снимающие тебя в любом состоянии и со всех ракурсов сразу, к этому быстро привыкаешь. Но хотя бы на время ощутить свободу от сотен наблюдающих за тобой глаз и ограничиться всего парой — почему бы и нет? — Ну, показывай. По дороге Чон часто оборачивается, будто боится, что за ним кто-то следит, а Юнги упрямо смотрит только перед собой. Они долго идут по длинному коридору, затем пару раз поворачивают направо, Хосок, напрягаясь всем телом, открывает тяжёлую железную дверь, и они быстро, будто нашкодившие дети, перебегают через переход между зданиями. Мин опирается о худые коленки, пытаясь отдышаться, а когда поднимает голову, видит, что Чон застыл на середине какой-то неприметной лестницы и учтиво ожидает, пока тот отдохнёт и присоединится к нему. Мин тут же выпрямляется и подбегает к лестнице, хватаясь за неё так поспешно, что Чон чуть клонится в сторону от мимолётной тряски. — Поднимайся, — Хосок протягивает руку Юнги, чтобы помочь ему подтянуться и пролезть через люк, но тот демонстративно отмахивается и поднимается сам. Перед ним открывается невероятный вид на тёмный, почти чёрный в это время суток город. Одна лишь светлая полоса на горизонте — ровная, как по линейке прочерченная, — и редкие, далёкие, светящиеся вывески небольших пабов. — О чём ты хотел со мной поговорить? — Тут красиво, правда? — Хосок медленно приближается к краю и встаёт рядом с Мином — такой же ровный, как линия горизонта. Из них получается крест. — Я пришёл сюда не для того, чтобы вести с тобой светские беседы, — это прозвучало бы раздражённо, если бы он не был смертельно уставшим и сытым по горло таким Хосоком. Да вообще любым, на самом деле. — Это было предложение, Мин. Предложение дружбы, — у Юнги воздух в горле застревает от такой наглости. Предложение чего? — Зачем мне это? Разве я не выразился предельно ясно в прошлый раз? — со всех сторон их обдувает прохладный ночной воздух, но даже он не столь холоден, как тон Юнги в эту самую секунду. Хосок разворачивается к нему лицом — резко, поворотом на сто восемьдесят, изящным танцевальным движением — и кладёт руки на парапет за спиной. В темноте у Мина горят только яркие волосы — он чувствует себя вымотанным ничуть не меньше, чем Чон. — Ты ведь понимаешь, что здесь это не работает? Мы противники, но мы же и команда, в этом смысл всех шоу на выживание. Огрызаться на меня при каждой удобной возможности тебе просто не выгодно, — заготовленные фразы Юнги не впечатляют, он прекрасно видит, что за чужим взглядом таится что-то ещё, о чём он рассказывать не хочет, поэтому только пожимает плечами и поправляет спортивную сумку на плече. — Ага, да я переживу, не волнуйся за меня. Лучше позаботься о себе, — Юнги уже готовится разворачиваться и уходить, как слышит сдавленный окрик за своей спиной: — Я помогу тебе с танцами, Мин. Я знаю, что это твоё слабое место, а без них тебя выпрут на следующем же этапе. Разве ты этого хочешь? И тут Юнги взрывается. Во мгновение ока он отбрасывает сумку в сторону и подлетает к Чону на расстояние ширины ладони. Он зажимает в кулаке чужой воротник, от чего Хосоку явно становится тяжело дышать, но тот упрямо не подаёт виду, устремляя взгляд в чужие глаза. Вблизи от него ещё сильнее пахнет потом, а ещё какими-то горькими медикаментами. Юнги выдыхает, глядя в сияющие, но спокойные глаза, и отступает от него на шаг, разжимая кулак. — Зачем тебе всё это? — за чужой спиной темнеет огромный, но такой родной город, а за его — лишь вход обратно в душные помещения, пропахшие солёным запахом крови и слёз. Чон моргает и смотрит на него так, будто ждёт, что Мин догадается сам, но после долгой паузы просто пожимает плечами. — Не хочу, чтобы ты меня ненавидел, — это звучит так естественно и искренне, как может звучать только Хосок за пределами объективов камер. Юнги не знает, можно ли ему такому верить, но почему-то очень хочется (хочется?). — Звучит слишком просто для человека, который вознамерился выиграть шоу на выживание, — он криво улыбается, потому что не привык, а Чон отвечает ему такой яркой, что вмиг освещает этот маленький, тёмный закуток. — Я не буду твоим другом, потому что ты мне всё ещё не нравишься. Если ты думаешь, что этот разговор изменил моё к тебе отношение, ты ошибаешься. Но я согласен быть тебе союзником, — что-то внутри Мина визжит предупредительной сиреной, но он посылает его (чем бы оно ни было) к чёрту, — ты талантливый и целеустремлённый парень, знаешь, чем привлечь публику, и наверняка добьёшься очень многого в этой сфере. Чон шутливо кланяется в ответ, что заставляет Юнги невольно закатить глаза, а затем протягивает ему вперёд свою руку — большую и ровную, уже не парня даже, а мужчины. Здесь все взрослеют быстрее положенного. — Союзники? — ещё не друзья, уже не враги. Они преодолевает первую ступень, однако выше Мин двигаться не планирует, поэтому пожимает чужую руку — сухую и мягкую, — не глядя тому в глаза, а куда-то за спину, где тонкая светлая полоса у горизонта становится неразличимо тонкой. — Союзники.