Запах уставшего солнца

Впервые за последние четыре испытания Мин и его команда сидит не в общей комнате ожидания, а отдельной, которая кажется немного пустой. Небольшая лавочка — для того, чтобы уместиться на ней, трейни приходится сидеть почти что на коленях друг у друга, — новенький телевизор, на экране которого показывают выступления остальных команд, и увешанные зеркалами белые стены. Юнги никак не удаётся спрятаться от нешуточной тревоги — каждый раз, отводя взгляд от экрана, он натыкается на свой испуганный взгляд в отражении. Сидящий рядом с ним парень на несколько лет старше самого Мина, решает, что тот волнуется перед предстоящим выступлением, поэтому мягко кладёт свою руку поверх его и немного сжимает в знак поддержки. Юнги признателен ему за этот полный доброты жест, но у него не оказывается сил даже улыбнуться в ответ на проявленную заботу. Ему незачем переживать за свою команду — они тренировались так долго и усердно, что едва ли смогли бы когда-либо исполнить свою песню лучше, чем сейчас. Однако всё утро его терзало смутное, но несомненно неприятное предчувствие, холодной змеёй сжимавшее его сердце. В попытках осознать, что же могло вызвать такую странную реакцию организма, он молча глядел на себя в отражении зеркала, в то время как гримёр покрывал его лицо тонким слоем пудры, пока внезапно не заметил на заднем фоне знакомую фигуру. Сердце Юнги забилось сильнее, и он хотел было повернуться и поприветствовать парня, но гримёр удержал его на месте, попросив не двигаться. Мин не мог его ослушаться, поэтому ему оставалось только следить за ним немигающим взглядом через отражение. Они не виделись с той странной ночи, когда Хосок изнывал от болезни, но всеми силами пытался этого не показывать. Юнги втайне надеялся, что ему за это время полегчало, ведь он клятвенно обещал своим сокомандникам поправиться уже на следующий день. Однако его чаяния оказались напрасными — даже под макияжем лицо Чона выглядело неестественно бледным и больным. Он медленно передвигался по комнате, слегка опираясь на стену из-за сильной слабости, будто искал место, где он мог бы присесть. Один из младших трейни заметил его, когда тот проходил мимо, и моментально вскочил со своего кресла, попытавшись усадить в него Чона. Они перекинулись парой фраз — в ходе разговора Хосок яро отказывался, и с лица его не сходила добродушная улыбка, но парень явно оказался настойчивее, поэтому в конце концов Чон слегка поклонился ему и присел в освободившееся кресло. Как только незнакомый парень скрылся за дверью, все его мышцы будто бы разом расслабились — словно все силы, с помощью которых он находился в сознании всё это время, окончательно его покинули, — и Хосок осел в этом кресле, прикрыв глаза. Заботливая девушка из стаффа, проходя мимо, накинула на него тонкий плед, но он даже не поднял головы, чтобы выказать свою благодарность. По его позе можно было понять, что парень уже уснул. — Всё готово, можете звать следующего, — прозвучал голос гримёра у самого его уха. Юнги подпрыгнул от неожиданности, мимолётно посмотрел на себя в зеркало и, сдержанно поблагодарив мужчину, встал со стула. Когда он подошёл к спящему на кресле парню, тот даже не шевельнулся, и в груди Мина что-то болезненно сжалось от сожаления. Он не решился будить его, только натянул повыше сползшее одеяло и, убедившись, что никто на них не смотрит, приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Кожа под его рукой пылала, а лоб покрылся мелкой испариной. Весь вид Чона кричал о его болезни. — Оно не стоит того, — шепнул Юнги сам себе, взглянув на чужие впалые щёки и сжавшееся в комочек тело. Если бы у него была в этом месте хоть какая-нибудь власть, он ни за что бы не позволил Чону выйти на сцену в таком состоянии. Однако здесь, к сожалению, он не обладал властью даже над самим собой, о другом человеке и говорить было нечего, поэтому Юнги, бросив на хмурящееся во сне лицо прощальный взгляд, практически вылетел из комнаты. Им так и не удалось поговорить перед выступлением, так как сразу после нанесения макияжа, команды раскидали по разным комнатам. Теперь Юнги оставалось только напряжённо вглядываться в экран в ожидании знакомого лица и предпринимать редкие попытки вполголоса повторять свою собственную партию. Когда он от нетерпения уже собирается подняться с места и начать репетировать танец, то слышит, как ведущий произносит долгожданные имена, и застывает на месте. Конечно, он сразу же замечает Хосока, стоящего в центре. Нездоровый цвет лица теперь походит на аристократическую бледность, стойка его ровная и уверенная, но взгляд бегает по сцене, будто бы с лёгкой рассеянностью. Когда начинает играть музыка, Хосок, будучи центровым, вступает со всей присущей ему безупречностью в голосе, движениях и даже во взгляде. Грациозность его тела встречается с мощью танца и рождает поистине прекрасный тандем, отчего Мин немного теряется и ослабляет бдительность, хотя и не прекращает взглядом искать его во время перестроек. Проходит первая минута песни, сложнейший припев и пара куплетов позади, им остаётся только дэнс-брейк и заключительная часть, когда Мин замечает что-то неладное. Возможно, если бы он смотрел на выступление в целом, то не увидел бы ничего странного, однако так как его взгляд прикован лишь к одному человеку, этот момент не остаётся незамеченным. Во время перехода, находясь далеко от первой линии, Хосок вдруг оступается на ровном месте и хватается за свою голову, однако затем также быстро убирает руку и продолжает танцевать. Сокомандники этот момент благополучно не замечают, но у Юнги от такой оплошности противно ёкает сердце. «Что-то произойдёт» — шепчет противный голос внутри, и Мин молит его заткнуться, потому что знает, что тот его ещё никогда не обманывал. Но вот Юнги смотрит, как участники выстраиваются в красивую, ровную пирамиду — хоть по линейке их построение проверяй, — на вершине которой остаётся всего одно место, и когда парень понимает, для кого оно предназначено, все его внутренности холодеют. Он беспомощно наблюдает за тем, как Хосок в несколько ловких движений забирается на вершину и уже поднимает руки, чтобы, видимо, выстроить какую-то фигуру, как вдруг его колени подгибаются, и он неумолимо кренится назад. Юнги будто в покадровой съёмке видит проявляющиеся перед глазами картины: Чон, прикрыв глаза, начинает падать; двое ребят, придерживающие его за лодыжки, недоумённо оглядываются на Хосока; его фигура исчезает за телами сокомандников; их красивая пирамида во мгновение ока разваливается, когда они слышат глухой хлопок, с которым тело Чона падает на пол. Мин ещё пару секунд сидит неподвижно, а затем резко вскакивает с места и направляется к выходу из комнаты. В его глазах горит испепеляющий огонь, поэтому, когда кто-то из трейни догоняет его и пытается остановить, Юнги бросает на него лишь один взгляд, и парень послушно отступает. — Почему дверь заперта? Откройте, — он дёргает ручку всё сильнее и сильнее, будто и правда намеревается выдернуть её из двери, если та не откроется. Но ручка держится на удивление крепко, и Мин продолжает воевать с ней до тех пор, пока его силой не разворачивают в противоположном направлении. Это оказывается парень, который ранее попытался поддержать его, положив свою ладонь на его руку. — Ты что творишь? — в его голосе звучит неподдельное удивление, в то время как Мин смотрит на него, как на ненормального. — Что я делаю? — с удивлением переспрашивает он. — Мой друг упал в обморок прямо на сцене, причём с большой высоты. Он может получить сотрясение, вывих или даже перелом. Что по-твоему я должен делать? Остальные ребята, оставшиеся на скамейке, переводят взгляды с их фигур на телевизор, стараясь ничего не пропустить. — Точно не сходить с ума, — отвечает парень, и Юнги на секунду застывает, осознавая справедливость его слов. — Я понимаю, что тебе страшно за него, но сейчас ты там ничем не поможешь. Посмотри, — он показывает на экран. Там вокруг Хосока уже толпятся не только трейни, но и стафф с медработниками. Секунда — и пара врачей легко поднимают его тело на носилках, будто оно совсем ничего не весит. — Они хорошо справляются со своей работой, — медленно повторяет парень, пытаясь донести эту информацию до Юнги, в котором ещё горят эмоции, — и если ты сейчас пойдёшь туда, то наверняка будешь лишним. Возможно, у вас получится увидеться вечером, когда его осмотрят и приведут в чувство. Мин, смотря на то, как Хосока уносят, и на сцене остаются только его сокомандники, которые никак не могут найти себе места, садится обратно на лавку. Парень присаживается рядом и слегка хлопает его по плечу: — Лучшее, что ты сейчас можешь сделать для него — это успокоиться и хорошо выступить на сцене. Я уверен, он будет рад, если узнает, что мы заняли высокое место, — он едва ли понимает, насколько точен в своих словах, и вероятно просто говорит всё, что приходит ему в голову, но Юнги эти фразы и правда отрезвляют. Мин ненадолго замолкает, а затем всё же встаёт обратно и, прежде чем кто-либо успевает его остановить, начинает повторять хореографию к танцу. Остальные ребята облегчённо вздыхают и разворачиваются к телевизору, пока Юнги максимально сосредоточенно следит за своими движениями в зеркале. Он думает только о том, что просто обязан будет поделиться с Хосоком хорошими новостями, когда они встретятся в следующий раз. / Они видятся, как и говорил сокомандник Юнги, этим же вечером, когда парень всеми мыслимыми и немыслимыми способами выпрашивает у дежурной медсестры право на то, чтобы увидеться с Чоном. От неё же он узнаёт, что Хосок, к счастью, не сильно пострадал во время падения, отделавшись ушибами и лёгким вывихом лодыжки, а его обморок был вызван, по всей видимости, переутомлением и температурой. Когда медсестра подводит его к Чоновой палате и уходит для планового осмотра, Юнги сначала аккуратно заглядывает в небольшое дверное окошечко. На единственной занятой кровати у самого окна виднеется чужой силуэт — тёмные волосы в полнейшем беспорядке раскинуты по подушке, а лицо направлено в сторону окна. Ни единого звука не доносится из этой комнаты, и Юнги почему-то думает, что это первый раз на проекте, когда Чона окружает такая тишина. Он выглядит таким крошечным и беззащитным посреди этой мертвенно-белой комнаты в окружении пустых кроватей и бездушных аппаратов, что Мин, больше не сомневаясь ни секунды, толкает дверь в сторону и заходит в палату. — О, хён, — Хосок даже не поворачивает голову, когда слышит, как открывается дверь, и Юнги приходится подойти к его кровати вплотную, чтобы тот наконец обратил на него внимание, — присаживайся. Он чуть приподнимает белоснежное одеяло, чтобы освободить для Мина место на краю кровати, но вместо этого Юнги присаживается на стул для гостей, чтобы не тревожить Чона лишний раз. Только сейчас он наконец видит, как ужасно выглядит Хосок. Из тонких рук, которые, кажется, просвечивают насквозь, торчат длинные трубки капельниц, бледная кожа обтягивает острые скулы, взгляд затуманенный, а лицо покрывают мелкие капли пота. Мин вообще не понимает, как ему позволили выйти на сцену. Сейчас парень выглядит так, будто даже встать с кровати для него будет непосильной задачей, и речи не идёт о том, чтобы начать танцевать. — Как ты себя чувствуешь? — Юнги не знает, с чего ему стоит начать разговор, поэтому решает быть банальным и старается, чтобы парень не распознал в его голосе нескончаемую жалость. — Бывало и лучше, — Хосок пожимает плечами и пытается улыбнуться, но у него не получается. У Юнги появляется ещё одна причина ненавидеть шоу на выживание — оно отбирает у людей способность делать то, что прежде было для них естественно, как дыхание. — Медсестра сказала, что ты упал в обморок из-за переутомления, — Чон прикрывает запястья большим белоснежным одеялом и отводит взгляд. Мину до безумия хочется сорваться, — о чём ты вообще думал, когда… впрочем, не важно, — но он всё же сдерживается. — Расскажи лучше, как вы выступили, — с неподдельным интересом в голосе спрашивает Чон, и Юнги чувствует, как его сердце немного теплеет от его слабого голоса. — Неплохо, на самом деле, я ни разу не ошибся в движениях. Тебе бы понравилось, — на самом деле, это звучит слишком самонадеянно, и Юнги говорит это лишь для того, чтобы увидеть почти незаметную улыбку на губах Чона, — но, к сожалению, ты всё пропустил. — Не переживай насчёт этого, — расслабленно отвечает ему Хосок, — я посмотрю твой фанкам, когда приеду домой. В палате повисает неуютная тишина. Чон поднимает глаза и пересекается взглядом с Мином, передавая ему безмолвное: «я сказал именно то, что имел в виду». Он всё же уезжает, и, по правде сказать, Юнги догадался об этом ещё на объявлении результатов, когда ведущий не упомянул Хосока. Это могло значить только одно — он больше никак не связан с этим проектом, — и одна мысль об этом заставляет Юнги в задумчивости отвернуться к окну. Одинокая ветвь дерева, что растёт рядом со зданием приёмного покоя, мелко стучит по тонкому стеклу, напоминая о приближающихся холодах. — Хорошо, — мягко соглашается Мин, и они оба вновь затихают. Видно, что им обоим неловко, и лучше бы было сейчас же замять эту тему, но оба не знают, о чём ещё говорить. Им обоим болит эта тема и не приходит на ум совсем ничего другого, поэтому, в конце концов, Юнги всё же подаёт голос: — Ты такой дурак, — Чон недоумённо смотрит на него в ответ, — как же тебя угораздило во всё это вляпаться? Его лицо и тело горит от температуры, но Хосок направляет на него длинный, пронзительный взгляд. — Я знал, на что шёл. Это был мой выбор, — в его больных, красных глазах всё ещё сияет Вселенная. Мириады звёзд, из которых складываются десятки галактик отражением света от слабой больничной лампы. — Конечно, ты ведь думаешь только о себе… и одновременно не думаешь совсем, — он не находит слов и только вздыхает в ответ. Воздух вырывается из его груди мягким потоком и слегка колышет волосы на лбу у Хосока. Юнги даже не заметил, в какой момент они так приблизились друг к другу. — Я думаю о других гораздо больше, чем ты думаешь, — он смотрит на Мина снизу вверх, и в груди Юнги что-то предательски переворачивается от его многозначительного взгляда. В нём смешиваются пробирающая до дрожи уверенность и выжигающая внутренности недосказанность, которые кружат-кружат Мину голову до тех пор, пока между ними остаётся всего лишь жалкие десять сантиметров. Юнги не страшно, все мысли в его голове будто по волшебству исчезают — блаженная тишина. Он видит только как приближается к нему лицо Хосока, а затем также застывает в ожидании. Ни вперёд, ни назад, только затуманенный взгляд и безмолвное «а что теперь будешь делать?». Когда его взгляд против воли опускается на чужие губы, он понимает, что попал — окончательно и бесповоротно, — и всё вдруг становится просто и понятно, как дважды два, загадки на фантиках из-под конфет и детские сказки. Его ладони, которая покоится на мягком белоснежном одеяле, касается другая ладонь, возвращая его в прежний мир, где на плаву его держит только Хосоков мирный взгляд. И ничего под ним не страшно, и ничего под ним не больно, даже немое, упрямое, глупое «нет». Не здесь, не сейчас, не тогда, когда ты так близко к вершине рейтинга, а я — покидающий проект трейни. — Давай встретимся потом, — он говорит мягко, уговаривая, и сжимает его ладонь нежно-нежно, но крепко, никуда от этих прикосновений не деться. Мин кивает, как в трансе, не сводя взгляда с чужих глаз. В них сияют звёзды не его созвездия. Юнги кивает, и они сидят так ещё несколько минут, пока в палату не заходит та же медсестра и не разрушает их блаженную тишину. Она ненавязчиво покашливает, ожидая, что парни опустят руки, но из них двоих лишь Хосок бросает на неё мимолётный взгляд, приветственно улыбаясь, а затем снова его отводит. Девушка подходит ближе и учтиво напоминает, что Чону нужен покой, и время его неофициального посещения уже должно подойти к концу. Мин, не поворачиваясь к ней лицом, понимающе кивает и только тогда выпутывает свои руки из захвата чужих. Они продолжают общаться взглядами, и одному Богу известно, о чём они ведут диалоги, но вслух Юнги говорит только: — Не теряйся, — и смотрит так, что любой шифровальщик бы напрягся. Хосок от слабости уже едва держит глаза открытыми, полностью лёжа на больничной кровати. По трубке из капельницы в его вену течёт неизвестная жидкость, а колыбельной ему служит мерный писк аппаратов вокруг, но не похоже, будто он против. Со своей нездоровой бледностью и слабостью в руках и ногах он полностью вписывается в эту атмосферу болезни вокруг. Ему хватает сил только на прощальный кивок и лёгкую улыбку, прежде чем он закрывает глаза под действием препаратов. Юнги сразу же уходит в свою комнату и с неохотой присоединяется к празднованию окончания испытания вместе со своими сокомандниками, просто чтобы создать фоновый шум, который мешал бы ему до смерти забить себя ненужными мыслями. Когда он просыпается ночью, то не сразу понимает, что заставило его подняться в такую рань. Всё как обычно: звуки тихого дыхания, тиканье часов, отсчитывающих секунды их жизни, и шелест листьев редких деревьев за окном. Мин уже хочет повернуться на другой бок и забыться беспокойным сном, но уму не постижимая духота в комнате всё же заставляет его встать с кровати и подойти к окну, чтобы открыть форточку. Когда же он оглядывает ещё тихий в этот ранний час мир, то видит внизу фигуру, которую он бы никогда не перепутал ни с какой другой. У выхода из приёмного покоя стоит, перетаптываясь с ноги на ногу, Хосок. Их разделяет всего пара этажей, и Юнги уже хочет его окликнуть, но вдруг замечает, что тот стоит рядом с машиной, в багажник которой взрослый мужчина спешно затаскивает его сумку с вещами. Полностью сбитый с толку Юнги смотрит на то, как Чон с тоской оглядывает ставший ему родным корпус, даже мажет торопливым взглядом по лицу Мина, хотя, конечно, из-за темноты не видит его в окне, и садится в небольшую машину. Она неслышно двигается с места и спокойно выезжает за пределы их жилого комплекса, а Юнги провожает её взглядом до тех пор, пока та не скрывается за поворотом. Ещё некоторое время Мин стоит у окна, размышляя о том, какова вероятность того, что он сейчас спит, и это просто странный кошмар. Через несколько минут Юнги всё же убеждается, что он не в жутком сне, а не менее жуткой реальности, поэтому он отходит от окна, ложится в кровать и прикрывает глаза в надежде, что завтра им обязательно всё объяснят. Однако на следующий день к его огромному удивлению никто уже не вспоминает о Хосоке. Их команды переформировывают для следующего испытания, и лишь по нечётким воспоминаниям и вопросительным взглядам Чонгука, Сокджина и Тэхёна Юнги понимает, что Чон когда-то существовал. То, как быстро люди забывают того, кто шёл с ними по этой сложной дороге бок о бок всё это время, становится очередной причиной Юнги ненавидеть шоу на выживание.