Лавандовое море

— Смотри не оступись! Мы шли по тропинке, петляющей меж глыб известняка и полусухих кустарников. Песчаная, шуршащая под ногами, она вилась нежной лентой по краю довольно высокого обрыва, который заканчивался скалистым берегом, о мшистые камни которого билось неутомимое глубинно-синее море. Солнце нещадно палило наши неприкрытые макушки, лучи ласкали ещё молодые лица. — Как думаешь, до вечера успеем? — Надеюсь, что да. Молчание нарушалось лишь шелестом песка и камушков под кожаной подошвой лакированных ботинок. Внизу, чуть поодаль от скалистого берега, располагался город, в котором мы временно поселились. Молчание снова нарушил нежный голос Джозефа. — Нам ведь ещё переодеться надо, Эзи. — Успеем, — ответил я. — Идти осталось минут двадцать, не больше. — Ты бы поаккуратнее, дружище, — обернулся Джозеф и посмотрел на меня. — Здесь тропинка совсем узкая. Не успел я сделать и десятка шагов, как под ботинок попал то ли довольно крупный камень, то ли высушенный на солнце череп мелкой птички — но моя ступня, а за ней и вся нога потеряла равновесие и скользнула вниз, прямо с травянистой кромки тропинки. Следующие пару мгновений за скользнувшей ногой потянулось и все остальное тело, и вот я уже чувствую, как пыль, поднятая с обрыва, летит мне в лицо колючими иголками. Среди облаков пыли я увидел перепуганное лицо Джозефа, который тщетно тянул ко мне свою руку. В животе возникло чувство невесомости, или, что было бы боле точным — пустоты. Сначала всё потемнело, потом яркая вспышка озарила мой разум и я открыл глаза. Прохладная комната, наполненная слабым лунным светом, успокоила меня. Влажное одеяло прикрывало мои ноги, смятая подушка лежала на холодном полу. Отдышка постепенно проходила, мой разум успокаивался. — Опять приснился дурной сон, друг? — сонным голосом прошептал Джозеф. — Судя по всему, да. Хорошо, что всё-таки это был сон. Я встал с кровати, и от холодного пола по моему телу пробежали мурашки. Я накинул тонкую шёлковую рубашку и повернулся к двери. — Ты куда? — спросил Джозеф. Я обернулся. Серебряный лунный луч тускло освещал лохматую голову Джозефа, делая его и без того белые волосы ещё более мистическими. — Выпью воды и немного посижу на диване, Джо. — ответил я. — Скоро вернусь. Развернувшись, я вышел из комнаты и тихо закрыл за собой тяжёлую дверь. В гостиной было темно — атласные шторы были плотно задёрнуты. Подойдя к ним, я потянул за толстый канат и раскрыл их. Пыль, потревоженная резким движением, заклубилась в воздухе. В полутьме я подошёл к камину и, с негромким скрипом отодвинув массивные бронзовые часы, нащупал каминные спички. На коробке нечётко вырисовывался силуэт Лондона. Я чиркнул спичкой и поднёс её к золотому канделябру, который стоял на мраморном столе возле камина и зажёг одну свечу. — Что же, пару бокалов не повредит, — подумал я и, взяв тяжёленький канделябр, направился к резному буфету в углу комнаты. Отблески огоньков от свечей играли в стёклах буфета и отражались в фарфоровых ручках дверец. Отворив одну дверцу, я увидел несколько разных бутылок. Мой взгляд упал на высокую бутылку из тёмного зелёного стекла с коричневой биркой и неразборчивыми словами, по-видимому, на итальянском языке. Протянув руку и позвенев другими бутылками, я почувствовал у себя в ладонях холодное, как лёд, стекло. Лёгким движением я опустился на мягкий диван, поставил бутылку на мраморный столик и снова уставился на буфет. Там, на самой верхней полке поблёскивала золотом пара роскошных бокалов. Вздохнув, я снова подошёл к буфету и со скрипом открыл дверцы. Мой довольно низкий рост не позволил достать бокалы с верхней полки, поэтому я осмотрелся в поисках подмоги. Тут мне на глаза попался стул, стоящий у широких дверей, ведущих в коридор отеля. Подойдя и взяв его, я удивился, что он очень тяжёлый. — Господи милосердный, из чего же он сделан? — прокряхтел я. — Из чугуна чтоли? Я был близок к правде — своим скрипом по мраморному полу и холодку, который он источал, я понял, что он отлит из бронзы и позолочён. — Что мешало сделать его из дерева, как все другие нормальные стулья? И вот в моих руках оказались эти довольно любопытные бокалы — тонкое прозрачное стекло блестело, как утренний ноябрьский лёд, которым обычно покрывался пруд в сквере неподалёку от моего бывшего дома в Лондоне. Ножки бокалов были декорированы золотыми змеями, у которых в глазах сияли какие-то камни. — Ну и ну, неужели такая дорогая утварь находится в отеле? — подумал я. — Владелец не боится, что их украдут или разобьют? Снова плюхнувшись на диван, я со звоном поставил два бокала на стол и взял бутылку. Осмотрев крышку, я всё-таки решился. Приложив некоторые усилия, пробка поддалась и с глухим звуком открылась, и мне в нос ударил резкий запах вина. Заметив, что три свечи горят слишком ярко, я задул две из них и налил вино в один из бокалов. Отблеск огонька свечи мерцал на золотой раме портрета какого-то полководца, отражался от мраморной поверхности столика и, казалось, светился, словно сотни светлячков, отражённый хрусталём люстры. Сделав первый глоток я задумался. «Что же делать дальше? Чувствую себя тревожно, как будто забыл о чём-то важном.» За дверью, ведущей в спальню, послышался шорох, и через мгновение дверь отворилась. Оттуда показалась голова Джозефа. — Ты чего тут шумишь? — спросил он. — Прости, если помешал, я старался делать всё тихо. — ответил я. — Так-так-так, — сонно-весёлым голосом протянул Джозеф. — У нас тут что, неужели, вино? — Да, — ответил я. — Непреодолимое желание привело меня к этой бутылке, Джо. Присоединишься? — Ещё спрашиваешь! — посмеялся Джозеф. — Я не позволю своему приятелю пить в одиночестве, как самый последний портовый забулдыга! Джозеф полностью показался из-за двери, одетый лишь в длинную, почти до колена, шёлковую ночную рубашку. Дверь позади него осталась немного приоткрытой, и из спальни веяло запахом постели и свежим ветерком из открытых дверей балкона. — Разрешишь? — Джозеф взял в руки бутылку, собираясь разлить вино по бокалам. Я кивнул. — Чудный запах, Эзи, я уже и не помню, когда последний раз ощущал столь великолепный аромат вина. — Джозеф аккуратно наполнил золотые бокалы почти до кромки, зажмурился и шумно вдохнул. Затем он бросил свой взгляд на тихо тикающие часы и, встав, посмотрел на меня. — За бессонную ночь, дружище! — с улыбкой произнёс Джозеф, слегка приподняв бокал. Я молча последовал его примеру, лишь улыбнулся в ответ. Сделав глоток, я вздохнул и решил рассказать ему свой сон. — Знаешь, Джо, — начал я. — Мне приснился довольно неприятный сон… — Это я заметил, — с искорками в глазах перебил меня Джозеф. — Что-то серьёзное? — Не то, чтобы очень… Я не знаю, как это расценивать. — Продолжил я. — Мы с тобой шли по какому-то утёсу, или скале — трудно сказать, я не силён в таких терминах. Мы куда-то опаздывали, а куда — не могу вспомнить, но это неважно. Важно лишь то, что перед тем, как проснуться, я поскользнулся и упал прямо вниз, на острые камни и, кажется, умер. Мой рассказ получился довольно сумбурным, но я постарался передать суть. Джозеф немного нахмурился. — Я не гадалка, и совсем не разбираюсь в сонниках, — сказал он. — Если открыть какую-нибудь такую книгу, то там точно будет разъяснение, но надо ли это нам? Я думаю, что не стоит воспринимать сны как нечто сверхъестественное, Эзи. Будучи в Лондоне, я читал в одной научной газете, что сновидения лишь работа нашего мозга, который не отдыхает даже ночью, пока мы спим. — Я знаю, Джо, — коротко ответил я. — Но я не помню, чтобы раньше мне снилось что-то подобное, тем более связанное со смертью. — Не бери в голову, мой милый Эзи, — мягко ответил Джозеф и положил свою руку мне на плечо. — Это не стоит твоих переживаний. — Думаю, ты прав, я слегка преувеличил, — сказал я, мельком посмотрев на руку Джозефа, аккуратно лежавшую на моём плече. «Может, сказать ему и об этом?» — закралось у меня в голове. — Может, ещё по бокальчику? — спросил я. — Не откажусь, — весело улыбнувшись, ответил Джозеф. — Время всего четыре утра, а мы уже пьём, как беспробудные пьяницы. — Прости, я не… — начал я, но Джозеф оборвал меня. — Хах, не извиняйся за это! — уже почти смеясь, сказал он. — Мне это даже нравится. Некоторое время мы сидели в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов. Из-за плотных штор в комнату не поступал свет, хоть они и были немного приоткрыты, но из щели, созданной неприкрытой дверью в спальную комнату струился нежный утренний луч, первый луч этого дня, который, без преувеличения, перевернёт мою жизнь. — Джо, — набрав побольше воздуха в грудь, сказал я. Джозеф посмотрел на меня весёлыми глазами. Он был в хорошем расположении духа, несмотря на ранний подъём. — Ты когда-нибудь любил? По-настоящему. — выдохнул я. — Любил? — тихо и, как я мог заметить, с некоторой печалью в голосе переспросил Джозеф. — Не думаю. Я уже хотел что-то ответить, но тут же замялся, увидев маленькую, но яркую, словно бриллиант, слезинку на его аристократично-тонком лице. Лёгкий полумрак подчёркивал линии его лица и глубоко посаженные глаза, отчего Джозеф выглядет ещё печальнее и одновременно величественнее. — Я прожил ужасно мало, мой Эзи, хотя для некоторых это половина жизненного пути. — тихо, но чётко начал Джозеф. — Я прожил мало, но достаточно для того, чтобы познать, что такое боль. Один человек однажды сказал: «Боль создана лишь для того, чтобы мы её чувствовали.» Так ли это? Я не перебивал, лишь смотрел на Джозефа, такого беззащитного, но в то же время прекрасного, похожего на мраморные статуи мастеров-скульпторов древней Эллады. — Я рано потерял родителей, — продолжал Джозеф. — Потерял брата, без которого не мыслил своего существования. Долгое время я вообще был никому не нужен, пока не занялся фотографией. Тогда хоть клиенты видели смысл в моём существовании, и то, до тех пор, пока не получат свой заказ. Многое изменилось, когда я решился уехать из Парижа, уехать из страны, чтобы хоть немного забыться. Конечно, я выбрал Лондон, самый богатый, самый большой и полный амбиций город великой Империи, владеющий доброй половиной мира, тем самым делая Лондон столицей человечества. Только пожив немного там, в Лондоне, я понял, что это город не только больших амбиций, но и больших разочарований. Я был разочарован в первую очередь в себе. Но я не бросал своего дела, и не потому, что фотография приносила мне доход и поддерживала моё существование — нет, она была тем единственным обломком тонущего корабля, за который в надежде на спасение цепляется тонущий человек. Была… Джозеф замялся, а я подсел к нему ближе, так, что наши ноги плотно соприкоснулись. Он это заметил и прижал свою руку к моему плечу ещё крепче. — Была, — продолжал он, — потому что фотография это теперь не единственная ниточка моего спасения, Эзи. Не единственная, потому что появился ты. На мгновение наступила тишина. Либо это вино затуманило мой разум, либо эта фраза повиляла на меня так, но моя голова слегка поплыла в пространстве и стало невыносимо жарко. Я лишь почувствовал, что очень хочу помочь Джозефу обрести наконец покой, помочь ему снова чувствовать себя нужным человеком. Я медленно склонил свою голову и аккуратно положил на его плечо. От Джозефа пахло сладко-свежим ароматом лаванды. Видимо, запах передался от подушек, под которые я заботливо положил мешочек с этой чудесной травой. На секунду Джозеф поколебался, но потом плотно прижал меня к себе обеими руками. — Ты помог мне не потеряться в суете будней и суете мыслей, которые постоянно преследовали меня. — Продолжал Джозеф. — Благодаря тебе я смог увидеть тонкий лучик надежды. Надежды на то, что я всё-таки кому-то нужен, что я всё-таки не существую, а живу. Я безмерно благодарен тебе, Эзи, и не могу выразить словами всю благодарность. Наверное, ничего не сможет выразить её. Наконец я нашёл повод сказать ему. — Можешь, Джо. — почти шёпотом произнёс я. — Лишь будь рядом. Пожалуйста. Мы долго сидели вот так, прижавшись друг к другу и слушая ритм наших сердец, стук которых слился в унисон. Я проснулся от боя часов, которые отмерили десять утра. Мы уснули на несколько часов, но, казалось, что спал я всего одно мгновение. Джозеф полусидя лежал, облокотившись на подлокотник дивана и громко сопел. Одна его нога была запрокинула на диван, вторая свисала вниз. Прямо на нем, уткнувшись в его грудь, лежал я, боясь пошевелиться, хотя чувствовал, что всё-равно не смогу этого сделать, потому что всё тело оцепенело от неудобной позы. Большие, но тонкие и нежные руки Джозефа обнимали меня. Я ощущал его тяжёлое дыхание прямо на своей макушке. Всё, что я мог видеть — мраморный стол, на котором стояла опустошённая, из тёмного стекла бутылка и два красивейших бокала. Свет по-прежнему проникал в комнату только из спальни, разве что был уже намного ярче. Несмотря на неудобство, я наслаждался каждой секундой. Я мечтал о том, чтобы этот момент не заканчивался, потому что было неизвестно — может быть, это произошло случайно и никогда больше не повторится. Так я провёл около двадцати или тридцати минут, пока не почувствовал шевеление Джозефа — он проснулся. — Ох, а утро-то действительно доброе! — сказал он, улыбаясь. — Полностью согласен, — ответил я. Воцарилось неловкое молчание. — Ой, тебе наверное тяжело, — сказал я и начал вылезать из крепких объятий Джозефа. — Не говори глупостей, друг, — Джозеф сильнее сжал руки. — Ты лёгкий, как лебединое пёрышко. По крайней мере, я немного сполз пониже, и передо мной оказался его живот. — Может быть, после обеда сходим в парк? — спросил Джозеф. — Я приметил прекрасный парк прямо на берегу моря. — Не откажусь, — ответил я. — Вот только где мы будем завтракать? В нашем ресторане мы его уже проспали. — Значит, сегодня у нас диета, — заключил Джозеф. Тут он положил одну руку мне на голову. — У тебя такие мягкие волосы, Эзи, — вдруг сказал он. — Я даже, признаться, завидую тебе. Я смущённо хмыкнул. — Смотрю, а вино мы всё-таки допили, — сказал Джозеф, косясь на пустую бутылку. — Вкусное и дорогое. Кстати о дороговизне — нам бы уже выселяться надо, так что лучше поскорее приобрести своё жильё. — А что с тем домом? — спросил я, подняв голову. — Про которое я тебе рассказал? Мы можем пойти к хозяину того дома, он дал мне адрес, и, если получится, уже сегодня посмотреть на жилище. — ответил Джозеф. — Неплохая идея, Джо, — сказал я. — Уже не терпится посмотреть на наш будущий дом. — Надеюсь, что так, Эзи, — вздохнул он. — Вдруг нам он не понравится. Пролежав ещё около пятнадцати минут, мы наконец встали и пошли умываться. — Слушай, Джо, — начал я. — А в том доме ванная комната с окном? — Кажется, да, — ответил Джозеф. — А что? — Да так… Я раньше мечтал о том, чтобы лежать в горячей ванне, а за окошком перед тобой целый бесконечный мир — может быть, большие поля подсолнухов или лаванды, а, может, и лазурная гладь моря. — сказал я с воодушевлением. — Вполне понятная и осуществимая мечта, дружище, — Джозеф вытер лицо махровым красным полотенцем, повесил его на крючок и похлопал меня по плечу. — Переодевайся, я подожду тебя на балконе. С этими словами Джозеф вышел из ванны и закрыл большие белые двери. Я посмотрел на полотенце, которым только что вытирался — нежное и мягкое, с золотистой каёмкой — оно напоминало выходной камзол Джозефа, который он ни разу не надевал со времени нашего отъезда из Лондона и которое, вероятнее всего, осталось дома у моих родителей. Я повесил полотенце на соседний крючок и стянул с себя ночную рубашку. Тонкое бледное тело блеснуло в большом, почти во всю стену зеркале с бронзовой рамой. Я невольно засмотрелся на самого себя, разглядывая каждый уголок. Вот тут у меня родинка, совсем как маленькая муха, которая уютно расположилась прямо у меня над ключицей. А это что, неужели грязь? Где я так мог испачкаться? Присмотревшись внимательнее, я разглядел, что это было вовсе не грязное пятно. На шее, чуть левее скулы, красовалось темное расплывчатое пятнышко. Неожиданно я понял, что это было не просто пятнышко, а нечто такое, отчего у меня сразу на душе стало легко, а грудь наполнилась воодушевлением и верой в светлоте будущее.