Белая лента и серебряный колокольчик

Цзян Чэн закатил глаза. — День Спелых Яблок? Какая чушь. Вэй Усянь хохотнул, подвигая к главе Цзян горшочек «Улыбки императора». — Хороший повод для праздника. Чем тебе не нравится? Было слишком много причин, чтобы перечислять их, поэтому Цзян Чэн емко ответил: — Все. Я слишком занят делами ордена. — Подумай вот о чем, шиди, — протянул Вэй Усянь, — Лань Сичэнь ведь тоже будет на празднике. Цзян Чэн вскинулся. — Это ты к чему сейчас сказал? — кольцо на пальце мужчины потрескивало крошечными молниями. — Жить надоело?! Будто мне есть дело до того, будет там Цзэу-цзюнь или нет! На них обратили внимание другие посетители гостиницы. Несколько человек, опасливо покосившись на Цзыдянь, поспешили оплатить счет. — Конечно, конечно, тебе нет дела! Только когда ты так злишься, шиди, это очень сложно понять. Вэй Усянь нырнул под стол. — Не бросайся вещами, Цзян Чэн! Ай! — он выкатился в проход и вскочил на ноги. — И пинаться тоже не нужно. Хорошо, я верю, что тебе нет дела до Цзэу-цзюня. Вэй Усянь обиженно глянул на брата, потирая бок. Вот же… неугомонный. — Я не приеду, — повторил Цзян Чэн. А потом — еще раз, уже Цзинь Лину. И самому себе перед сном. Нет никакого повода ехать на неофициальный праздник не пойми чего, устроенный его братом. Цзян Чэн сломал кисть, которой писал отказ на официальное приглашение Цзэу-цзюня. — Ты все-таки приехал, шиди! Вэй Усянь отлепился от Ванцзи, которого страстно целовал — совсем стыд потерял — и поспешил поприветствовать брата. Праздник начался весьма благопристойно. Гости обменялись подарками, обсудили последние новости и планы на будущее. Лань Цижэнь подозрительно хмыкал, но придраться к Вэй Усяню не мог — тот соблюдал условия сделки. Никакого шума и алкоголя. «Возможно, его затея не так и плоха», — наконец решил мужчина, вслух ничего не сказав. Вечер еще не закончился. И, как показали дальнейшие события, поверить Вэй Усяню было величайшей ошибкой Лань Цижэня. Начинало смеркаться, гости вышли из-за столов и свободно прогуливались по поляне, объединяясь в небольшие компании. Время от времени они подходили к Старейшине Илин перекинуться парой слов. И, убедившись, что Лань Цижэнь не смотрит в их сторону, Вэй Усянь подливал в стаканы с соком содержимое спрятанных под столом горшочков. Его лицо преобразила шалая улыбка. Вскоре разговоры стали громче, смех — заливистее. Кто-то из ордена Цзинь выпустил в небо сигнальный огонь: на темно-синей глади вспыхнул цветок пиона. Раздалось еще несколько выстрелов, и рядом с пионом появились — какой позор! — два символа ордена Гусу Лань. Лань Цижэнь схватился за сердце: использовать сигнальные огни как забаву. Завтра он разберется с бесстыдниками, которые нарушили сразу с десяток правил Облачных глубин, но сегодня… Мужчина со вздохом признал, что остановить вакханалию не способен. Большинство празднующих были взрослыми заклинателями, которых не загонишь спать линейками. — Уже девять часов. Почему вы еще не в своих спальнях? — строго спросил он попавшихся на пути юных адептов Гусу Лань. — Мы… — Мы с шиди уже уходим, учитель. Простите, — старший юноша поклонился, младший запоздало повторил его жест. Оба удалились прочь. Близилась полночь, и алкоголь перестали прятать под столом. Горшочки с «Улыбкой императора» передавали из рук в руки, смех и музыка слились в приятный слуху Вэй Усяня клубок. — Как думаешь, они уже поговорили? — он повис на плече мужа. — Я нигде их не вижу, значит, уже ушли. Лань Чжань, я волнуюсь, шиди такой дурак. Еще дурнее меня, когда дело касается любви, честно-честно.

***

Цзян Чэн только закончил отчитывать Цзинь Лина, пойманного с чашей вина, когда Лань Хуань позвал его за собой. — Если кто-то увидел, что мы уходили вместе, и пустят слухи, я тебя убью, — предупредил мужчина. — Куда ты меня тащишь посреди ночи? Я не стану заниматься этим, — он старательно избегал слова «секс», — в лесу. Лань Сичэнь крепче сжал руку Цзян Чэна. — Обещаю, что не стану брать тебя в лесу. От того, как интимно прозвучало «брать тебя», Цзян Чэн сглотнул. Сейчас он уже не был так категоричен в своем решении. Еще несколько слов — и глава Цзян вовсе поплывет, позволяя ему… все? — Тогда куда мы идем? — сердито спросил он. — Потерпи немного, хорошо? Шум праздника стих, оставив их наедине с ночной свежестью. Мужчины углублялись в лес, пока тропинка не вывела их на освещенную магическими светлячками поляну. Большую ее часть занимал красный шатер. — Цзян Чэн, — Лань Сичэнь поднес руку возлюбленного к губам и мягко прикоснулся. — Ты выйдешь за меня? — С ума сошел?! — Цзян Чэн отшатнулся, выдернув руку. — Мы ведь уже обсуждали, что это немыслимо! Двое мужчин, главы орденов, свадьба между ними породит огромный скандал в мире заклинателей. Зачем Лань Хуань просит о невозможном? — Эта церемония только для нас, Чэн-Чэн. Никто не будет знать. От мягкого, обволакивающего заботой голоса Сичэня стук крови в ушах Цзян Чэна стих. Он нервно поглаживал Цзыдянь и молчал. Если никто не узнает, если никто не будет знать, то… Сичэнь взял руки мужчины в свои, заглянул в глаза и повторил: — Чэн-Чэн, ты выйдешь за меня? Губы Цзян Чэна не шевелились. Он был смущен, растерян, рад — месиво эмоций пережимало голосовые связки. Лань Сичэнь не торопил возлюбленного. Шершавые подушечки больших пальцев скользили по коже, успокаивая. Он прятал собственное волнение, зная: стоит выказать колебания, Цзян Чэн многократно отразит их и сбежит. Наконец глава Цзян кивнул быстрым, отчаянным жестом. Губы Цзян Чэна сладкие, влажные. Он упирался в грудь Сичэня, не отталкивая и не давая углубить поцелуй. Чувствовал, как сильно бьется сердце под белыми одеждами. Лань Сичэнь слизнул с губ яблочный привкус вина. — Я люблю тебя. Руки Цзян Чэна, слабея, медленно опустились, позволяя Лань Сичэню сократить расстояние между ними. В темных глазах металась паника — слишком близко. Дыхания смешались, Лань Сичэнь снова поцеловал его. На этот раз без нежности, не спрашивая, а беря свое. Страсть, с которой Лань Сичэнь впивался в губы, заразительна. Покалывала изнутри, растекалась по телу вместе с кровью — от загривка до поджимающихся пальцев на ногах. Низ живота потеплел. Цзян Чэн чувствовал желание возлюбленного и откликался на него, потираясь о бедро. Он не отвечал на признание, но его реакции так красноречивы, что сомнений не остается. Лань Сичэнь отстранился, и ночная прохлада создала барьер между разгоряченными телами. — А-Хуань? — Мне казалось, ты не хотел делать это в лесу. За улыбку он получил тычок кулаком в плечо. — Не смей шутить со мной! — страсть Цзян Чэна легко трансформировалась в ярость. — Ни за что. Я возьму тебя в шатре как законную жену. Щеки Цзян Чэна сравнились цветом с ягодами шиповника. — Не говори такие вещи, — прошипел он, поворачивая на пальце Цзыдянь. Так… пошло. И возбуждающе. Лань Сичэнь первым опустился на колени. Цзян Чэн, помедлив, последовал за ним. На них не было традиционных красных одежд, но от этого поклоны не становились менее торжественными. Первый — небу и земле, безмолвным свидетелям их единения. Второй — родителям и предкам. В глазах Цзян Чэна застыли слезы, он быстро сморгнул их. Третий — друг другу. Лань Сичэнь улыбался, его лицо сияло, словно белоснежный лотос в озерах Юньмэна. Пальцы переплелись, когда они вошли в шатер. Темноту рассеивал свет нескольких магических шаров с пылающим внутри огнем. Большую часть шатра занимала кровать — до смущения гигантская, застеленная красным бельем. У подножья — небольшой столик с двумя чашами, перевязанными красной лентой. Лань Сичэнь поднял свою — тихий плеск вина — и передал ее Цзян Чэну, принимая чашу от него. Сладость вина била в голову, распаляя чувственность Цзян Чэна. Губы Сичэня, дразня, сомкнулись на мочке уха. — Моя жена, — фраза прошла огнем по позвоночнику. Краснеть еще больше невозможно, поэтому Цзян Чэн тихо, на грани слышимости стонал. Хотелось, чтобы Лань Сичэнь повторил еще раз — и чтобы заткнулся, никогда не смел произносить столь бесстыдные слова. Белая лента соскользнула со лба, Лань Хуань обернул ее вокруг запястья супруга. Глава Цзян пялился на аккуратный бантик, чувствуя, как распирает грудную клетку от глупого ощущения счастья. Затем отвязал серебряный колокольчик и — Сичэнь замер, даже не дышал — вложил его в ладонь Лань Хуаня. Пальцы соединились поверх него. Лань Сичэнь утянул его на постель, развязывая пояс и стягивая ханьфу. Цзян Чэн не отставал, в его движениях не было осторожности — ткань рвалась под жадными пальцами. Нижние одеяния сброшены на землю, между ними не осталось ничего. Сичэнь покрывал мягкими, словно лепестки хайтана, прикосновениями лицо супруга. Скользил губами вниз, к бьющейся жилке на шее, задержался на ней, от чего дыхание Цзян Чэна ускорилось. Он толкнулся бедрами вверх в тщетной попытке получить удовольствие. — Я не хочу спешить в первую брачную ночь, — Сичэнь удержал Цзян Чэна сильными руками, но тот и сам застыл. Первая брачная ночь. От одних этих слов хотелось спрятать лицо в ладонях. Из оцепенения вывела резкая боль — Цзян Чэн ахнул от неожиданности. — Ты что, животное? — прошипел он на супруга. Лань Сичэнь зализал укус на шее и усмехнулся. — Тебе же нравится, Чэн-Чэн. — Вовсе… нет! — голос подрагивал. От ощущения двух полумесяцев на шее становилось труднее дышать. Ему действительно нравилась грубость Лань Хуаня, необузданность, с которой тот брал любовника. Завораживал контраст между мягкой улыбкой при свете дня и страстной усмешкой ночью. Цзян Чэн подумал, что позволит ему все. Лань Сичэнь коснулся языком укуса и съехал вниз, потираясь об истекающий смазкой член прессом. Губы накрыли твердую горошинку соска, посасывая, легонько оттянули. Лань Сичэнь смочил соски языком и по очереди подул, порождая дрожь в теле Цзян Чэна. Настолько медленно, что прелюдия превратилась в пытку. — Давай же, — поторопил он, ерзая по шелковым простыням. Надавил на плечи Лань Сичэня, толкая вниз — к твердому желанию. — Нетерпеливый, — Сичэнь поймал его руки и свел над головой. Налобной лентой мужчина зафиксировал запястья и привязал их к изголовью кровати. — Отпусти! Немедленно! — ярился Цзян Чэн, напрягая мышцы. Вырваться не получалось, от осознания собственной беспомощности возбуждение только росло. Лань Сичэнь вернулся к его груди, сомкнул зубы на соске. Цзян Чэн вскрикнул, кусая губы от ярких ощущений. — Ниже, — он все еще был способен приказывать, он — глава ордена Цзян, Саньду Шэншоу, который не станет умолять. Лань Сичэнь усмехнулся — до чего ему шло — и приподнялся, упирая руки по обе стороны торса. Разрывая контакт плоти, лишая Цзян Чэна даже тени облегчения. Возбужденный до крайности, он метался между гордостью и желанием. — Назови меня своим мужем, — попросил Лань Сичэнь. Цзян Чэн сжал зубы, удерживая за ними язык. Он не был уверен, что сможет долго контролировать себя. Лань Сичэнь настойчиво целовал его, нигде больше не касаясь. С-сука. — Это ведь так просто. Голос соблазнял потерять остатки стыда и растечься под Лань Хуанем, умоляя о большем. Цзян Чэн закрыл глаза. Легче не становится — остальные чувства обострились, сводя с ума. От мокрого прикосновения к низу живота Цзян Чэн всхлипнул. — Муж… — Повтори, — Лань Сичэнь слизнул с головки смазку. — Мой муж! — Цзян Чэн был больше не в силах держаться. — А-Хуань, сделай это! Лань Сичэнь посасывал член, не вбирая слишком глубоко, обернул длинные пальцы вокруг основания, легонько сжал: не смей кончать. Не раньше, чем получишь разрешение. От невербального приказа перед глазами потемнело. Лань Сичэнь идеальный. Цзян Чэн на пробу толкнулся бедрами вверх и получил ощутимый шлепок. Кожа покалывала, до того приятно, что Цзян Чэн толкнулся еще раз — нарываясь на наказание. В их с Лань Хуанем доме для свиданий было множество игрушек, но самые яркие ощущения Цзян Чэну доставляла порка ладонью. Лань Сичэнь выпустил член изо рта, прошептал короткое «Моя жена» и снова насадился, на этот раз — до узкого горла. Свои стоны Цзян Чэн слышал словно со стороны и не мог контролировать. Голова Сичэня скользила вверх-вниз, губы туго сжимались. Ресницы Цзян Чэна стали мокрыми от слез. — Муж, А-Хуань, я хочу… Лань Сичэнь облизнул головку и кивнул: — Кончай. Кадык дернулся. Цзян Чэн завороженно наблюдал за тем, как первый нефрит ордена Гусу Лань глотает его семя и очищает член языком. В сброшенных одеждах Лань Сичэнь нашел маленькую серебряную шкатулку с мазью, щедро зачерпнул содержимое пальцами. — Разведи ноги. Цзян Чэн нахмурился. Он не бордельная девка, чтобы так, по первому приказу... Лань Хуань шлепнул по бедру, чуть ниже покрасневшего отпечатка ладони. — Будешь непослушным — выпорю кнутом. Цзян Чэну пришлось кусать губы, чтобы не скулить. Он разочарованно выдохнул: — У тебя нет кнута. — Зато у тебя есть. Цзыдянь покалывал палец, напоминая, что он — оружие заклинателя, а не игрушка для забав. — Ты не посмеешь. Если бы Лань Хуань сделал это, каждый раз, держа в руках Цзыдянь, Цзян Чэн не смог бы не вспоминать. В горле пересохло. — Проверим? — Лань Сичэнь склонился над ним, касаясь кончика носа своим. Цзян Чэн развел ноги. Не слишком широко, но достаточно, чтобы холодные от смазки пальцы раздвинули тугие мышцы. Глава Цзян прокусил губу до солоноватых капелек крови. Больно. Член снова стал твердым. От нажатия на чувствительную точку внутри тела Цзян Чэн прогнулся в пояснице. На лбу выступили капельки пота, ресницы подрагивали — Лань Хуань жадно запоминал его реакцию, чтобы позже нарисовать. — Ты прекрасен, Чэн-Чэн. Цзян Чэн совершенно не умел принимать комплименты. Только дергал руками, по-прежнему крепко связанными лентой. — Ты самый красивый на свете, — Лань Хуаню нравилось смущать мужа. Колечко мышц сокращалось, втягивая пальцы глубже. Если бы Лань Сичэнь продолжил в том же темпе, Цзян Чэн кончил бы, не касаясь члена. И, вероятно, скончался от пережитого позора. — А-Хуань, хватит. Я готов! Тело Цзян Чэна было напряжено, словно струна гуциня, отзывчивое и тугое. Лань Хуань кивнул: пальцами, которые только что растягивали Цзян Чэна, он обхватил свой член. Обильно смазал от истекающей головки до основания. Цзян Чэн скулил от приятной тяжести, когда супруг опускался на него. Лань Сичэнь слизнул кровь с губы. — Не кусай их, Чэн-Чэн. Член Лань Хуаня распирал его изнутри, Цзян Чэну казалось, что он не выдержит. Каждый раз казалось. Он запрокинул голову, жмурился, скрывая жадный, похотливый блеск глаз. Обнажил горло. Спустя считанные минуты оно все искусано, покрыто жадными поцелуями. Цзян Чэн не мог даже возмутиться — если бы он раскрыл рот, оттуда полились бы стоны. Мужчина содрогался от сильных, почти грубых толчков супруга. Это больно и… так хорошо. Цзян Чэн подался бедрами навстречу. Никто, кроме него, не знал, насколько искусны пальцы Сичэня. Он способен довести до оргазма только ими, чередуя ласку и грубость: поглаживая впадинку за мочкой уха, выкручивая соски. Тонкие, гибкие пальцы хотелось зацеловывать, и когда Сичэнь раздвинул ими губы, Цзян Чэн охотно принял их в рот. Посасывал, плотно сжимая, как сжимал его член. Цзян Чэн считал, что откровеннее — некуда, когда Лань Хуань поднялся на колени, удерживая его за ягодицы. — Что ты… — Чэн-Чэн, тебе понравится. — Нет! Не смей! — никогда прежде он не оказывался таким раскрытым. Цзян Чэн сглотнул, но не стал сопротивляться, когда Лань Хуань проскользил от ягодиц к лодыжкам и закинул ноги супруга на свои плечи. В таком положении он, кажется, вошел еще глубже. Цзян Чэна била мелкая дрожь, из глаз полились слезы — прошло несколько минут, и он кончил второй раз за ночь. Лань Хуань наполнил его тело горячим семенем, медленно покачивая бедрами. — Я люблю тебя, Чэн-Чэн. Сичэнь развязал ленту, помассировал покалывающие запястья. — Как ты? Цзян Чэн сомневался, что сможет подобрать слова, поэтому кивнул. Все в порядке. Более чем в порядке. Лань Хуань прижал его к себе, накрыл их обоих одеялом. — Поспи немного, потом продолжим. До рассвета еще есть время, — поцеловал в уголок губ. Магические шары постепенно тускнели, пока шатер не погрузился во тьму. — Я люблю тебя, — прошептал Цзян Чэн.