"Флэт уайт"

      Сегодня снова был ливень, спадающий на землю одной большой сплошной стеной. Вдали был слышен раскат грома и Клаусу выпала отличная возможность наблюдать, как небо окрашивается в темно-фиолетовые тона, на фоне которого ярко выделялись зигзагообразные «светящиеся» молнии. Он сидел на одном из ящиков рядом со входом в шапито, сжимая в руках книгу. Темная твердая обложка с витиеватыми узорами по углам и ровным кругом по середины отливали слабым серебром, страницы так же были окрашены в темный тон, хотя сами из себя представляли довольную светлую бумагу, на которой были написанные от руки чернилами слова; на полях заметны рисунки и наброски, мало где имеющие четкие линии, а в некоторых местах так и вовсе представляли из себя хаотичность, будто кто-то яростно пытался что-то закрасить, все-равно оставляя большие пробелы. Эту книгу он нашел в одном из сундуков, которые достались ему после смерти отца. Маленький железный сундучок, выполненный с краплением того же серебра и с вылитым на нем по бокам рисунка глаз, по середине, чуть ниже замка, был виден маленький силуэт Бафомета, хоть и несколько видоизмененного.       Сначала он и вовсе не хотел притрагиваться к жуткой вещи, которая, особенно в темное время суток, нагоняла необъяснимый ужас, заставляющий мужчину накинуть на сундук плотную ткань. Но, несмотря на страх, было в этом что-то… загадочное. Непотные символы и рисунки — все это подпитывало любопытство, которым отважный фокусник не был обделен. Страсть к новым знаниям все чаще вступала в спор с интуицией, которая криком говорила — «Не надо, это опасно!». Искоренить желание узнать получше новообретённую вещь так же помогал и брат, который, подметив что его что-то гнетет, старался находится вблизи, всеми силами отвлекая своими невероятно замудренными математическими вычислениями. Только вот сейчас, когда погода, словно проклятая, забрала день, погрузив все вокруг в темноту и холод, а Пятый лежал, сломленный болезнью, больше ничто не могло остановить мужчину от... ошибки? Книга в руках была тяжелой, металлические вкрапления неприятно холодили кожу, вызывая прилив дрожи по телу. Поднявшийся сильный ветер то стихал, то поднимался с новой силой, стоило мужчине лишь слегка задеть страницы. Совпадение это или нет, он не стал вдаваться в подробности. Скрежет, и тихий шепот так же теперь не казались странным, и лишь подталкивали к чему-то.       Клаус открыл книгу, ужасаясь, как страницы, под воздействие ветра, сами открываются на одной из глав, которая отличались от других, что он успел заметить краем глаза. Красный шрифт выделялся на контрасте, а небольшие подтеки ассоциировались с кровью. Рукописные каллиграфические буквы наводили лишь больший ужас, но и притягивали взор, интригуя. Он провел пальцем по странице и ему показалось, что в этих словах был рельеф, для каждой линии индивидуальный.       Дыхание участилось, выдавая волнение и страх. Разум вторил закрыть книгу, убрать ее в сундук, а тот закрыть плотной тканью, но глаза… Он уже вчитывался в строки, жадно поглощая новую информацию, которая затягивала с головой.       Он шептал вслух текст, не вникая, что произносит и как произносит. Его речь была похожа на молитву или же заклятье, а блеск в глазах выдавал одержимость. Тремор рук усилился. Он продолжал читать, буквально задыхаясь, срывая голос почти на безмолвный шепот, пока не дошел до точки и рисунка. Козел с тремя рогами и глазами, один из которых был закрыт. Штрихи, линии — сплошной черный с редким красным.       «Что ты готов отдать взамен и что желаешь получить?»       Он знал, что юный совсем брат умирает. Запинающаяся речь врача не могла обмануть слух, а диагноз, случайно увиденный на одной из страниц блокнота, лишь подтвердил догадку.       Клаус мысленно подумал о том, чтобы Пятый не умирал, и молния, ударившаяся слишком рядом, чтобы иметь возможность увидеть ее во всей красе, служила будто подтверждением и согласием с его... желанием?       Стало тихо. Оглушающая тишина, несмотря на то, что дождь продолжался. Шепот, не принадлежавший мужчине, и вкрапления огня, подсвечивающие разбившуюся из-за ветра бутылку. Один из осколков выделялся, самый острый, самый большой. Он не замечает, как оказался уже рядом, сжимая в руках осколок и любуясь кровью, стекающей по запястью и пачкая пол. Песок.       А потом…       Потом адская боль в сердце, будто кто-то сжал его, в попытке вырвать. До слуха доносится бешенное биение и звук дождя. И смех, слабым эхом, замолчавший под рокот грома. После наступила темнота.       Мелодия телефона мягко отрезвляет, помогая прийти в себя. Четвертый смотрит удивленно на собственную руку, совсем недавно сжимающую осколок бутылки, и испуганно откидывает его в сторону, с ужасом наблюдая за раной, из которой все еще шла кровь. Шум дождя и трель телефона стали оглушающими, с силой били по перепонкам, а боль от пореза стала сильной в стократ. Рука дрожит, и мужчина пытается прийти в себя, делая вдох и выдох. Он бросает взгляд на книгу, лежащую на песке обложкой верх, и старается не думать о том, что только что произошло.       Делает несколько шагов в сторону, держа правую руку перед собой и не отрывая взгляда от того, как неестественно дергаются пальцы. А звон не прекращается ни на минуту, наоборот, становится все громче и громче, то ли насмехаясь над ним, то ли пытаясь привести в чувства. Протягивает левую руку, нажимаю на кнопку «Принять» и быстро подставляет к уху, отвечая слишком резко.       Голос девушки доходит до него не сразу, тот слишком сбивчив и растерян. Нежный тонкий голос, который идеально подошел бы воспитательнице в детском саду, что так любовно читала бы сказки детям. Укрывала их одеялом, гладя по волосам и пухлым щечкам, и улыбалась искренне и широко, как могут только люди, по-настоящему любящие детей и жизнь. И этот самый голос, больше навевающий ностальгию о овсяном печенье и сладком чае, сейчас заикался, произнося роковые, страшные слова, в сопровождение с ураганом не только в душе Клауса, но и погоде, окружившей маленький цирк.       Ему кажется, что ответом на все это служило о его скором прибытие, но в голове все путается. Кладет трубку, смотря в пустоту. Он не плакал, но чувствовал, как что-то надламывается в его сознании. Смотрит отрешенно на землю, которую сейчас украшала небольшая лужица.

Кап. Кап.

      Перевязать — простое действие, которое хоть как-то помогает не растеряться. Нужно что-то делать и первое, что пришло на ум, обработать рану, а потом… Он внимательно смотрится на порез, пытаясь найти в полутьме помещения остатки осколков, и думает, что пора собираться.       Обрабатывает перекисью водорода и кусает губы, сглатывая и чувствуя, как болят глаза от непролитых слез. Вокруг йод, потом бинт. Клаус оседает, садясь на край ящика, и тяжкое выдыхает, пытаясь свыкнуться с мыслью, что это реально. Не сон, а самая что ни на есть правда.

Реальность.

      Берет зонт и выходит на улицу, подставляясь под бьющие по коже и лицу капли дождя, лишь на пол пути понимая, что лучше было бы переждать непогоду, и лишь потом направляться в больницу. На ступеньках, поднимаясь к главному входу, неожиданно замечает, что на протяжении всего пути так и не раскрыл зонта, а сам весь мокрый, бери да отжимай сколько хочешь.       На входе на него смотрят изумленно и с опаской, что-то спрашивают, останавливают. Подбегает медсестра, и он по голосу узнает звонящую. Смотрит на нее грустно и обреченно, всхлипывая жалостливо, не сдерживаясь и давая волю слезам. Чувствует, как миниатюрная ладошка девушки гладит его по плечу.       Его куда-то ведут, дают таблетку и стакан воды, а он лишь кивает отрицательно, пытаясь что-то сказать. «Дайте увидеть его! Пожалуйста!» — кричит в мыслях. Произносит ли это вслух? Слова даются с трудом, сквозь всхлипы, через силу. Медсестра думает долго, смотря на него, а после неуверенно кивает, сопровождая до палаты. То ли вид у него такой плачевный, то ли… вид. Оставляет перед дверью палаты, отходя чуть в сторону, но не слишком далеко, чтобы если вдруг что-то случится, вмешаться. Мужчина сглатывает, выдыхает рвано и заходит в помещение, подходит ближе и смотрит на Пятого, бледного, истощенного болезнью.       Шепчет имя, чувствуя, как истерика снова накатывает, медленно и очень важно. Он опускается на колени, прижимаясь лбом к руке брата и зажмуривается сильно-сильно, до цветных точек перед глазами, до боли. Не замечая, как бинты пропитались кровью из открывшейся снова раны, не слыша, как забегает медсестра, что-то щебеча.       Наступает опустошение.       Он сидит на кровати в палате, которую выделили специально для него, смотрит мертвым взором как девушка обрабатывает рану, перебинтовывая и что-то недовольно бубня, а потом, когда все уходят, ложится на спину, устремив взор в потолок и…             Пытается свыкнуться с мыслью, что…             Его больше нет.       А дождь все так же бьет по окну, а на фоне слышны раскаты грома. Или же это звук того, как разбивается на куски что-то важное внутри него самого?