Равнодушие

Из всей своей недолгой жизни Том вынес важный урок: если ты кому-то не нужен, то ты не будешь нужен ему любым: с косыми глазами, ростом в два метра или с мешком золота на плечах. Впрочем, за золото могли даже сказать «спасибо», вежливо, как учил Гарри, но затем всё равно вышвырнули бы за порог. Глупые слёзы-льдинки усыпали кожу под глазами так сильно, что даже закрывали обзор. Так горько Том плакал впервые. Сердечные гири покрывались мелкими трещинками так сильно, что уснуть от этой боли не получалось. Он даже не совсем понимал, отчего именно плачет: от разочарования или испуга. Отец не любил его. Несомненно, полное понимание этого слова всё ещё ускользало от Тома, но было очевидно: он любимчик в нулевой степени. Кто-то удивительно нехороший сделал его душе подножку, заставляя распластаться на переулке собственных переживаний и мечт. Риддла даже не столько волновало, сможет ли отец его любить, сколько сможет ли он в нём нуждаться, что было априори ценнее. После возвращения в Хогвартс его ещё долго кутали в тёплые шерстяные одеяла до такой степени, что слизеринец начинал утопать в них с головой, не имея возможности даже вдохнуть свежего воздуха. Возлюбленная пустота всё никак не наступала. Хотелось опустеть, как перевёрнутый котёл, раздаться эхом пережитых волнений и с головой погрязнуть в болоте разочарования. Том вычел у себя столько баллов везения, что практически ушёл в минус, что сулило ему ничего иного, как семь лет неудач. Гарри не переставал извиняться, хотя никакой его вины в произошедшем не было: он даже не являлся отцом Тома, хотя родительских обязанностей, по его мнению, выполнял гораздо больше. — Ты же ведь не обижаешься на меня? — в очередной раз спросил Поттер, прижимая его голову к горячей груди, — Всё будет хорошо? Том проплакал почти всю ночь. Глупая солёная вода настойчиво вытекала из глаз, а грудь то и дело сжимало глухими болезненными всхлипываниями. Он не мог ничего с этим поделать: видимо, сказывалось то, что шестеренки в груди стали совсем плохонькими и не выдерживали внутреннего напора. Длинные неловко скрюченные ноги практически не помещались в тесной поттеровской постели: было трудно смириться с внезапными скачками роста, на гриффиндорца, которые, по всей видимости, не распространялись. Гарри оставался забавно-крохотным, но крепким. И к его груди было очень удобно прижиматься щекой. — За что ты извиняешься? Поттеровская штука на спинке кровати протяжно заухала и важно хлопнула крыльями. Риддл честно продолжал недолюбливать её и отказывался воспринимать полярную сову за младшую сестричку Нагайны. — Ну, — Гарри потупился и накрыл ладонью пылающий лоб слизеринца, — это же всё из-за меня. Это я дал тебе ложную надежду на… обретение семьи, поэтому косвенно ты сейчас плачешь из-за меня. В одеяле было трудно шевелиться. Местами оно давило настолько сильно, что Том даже переставал чувствовать кончики пальцев. — Я не плачу, — пробормотал он, пытаясь вырвать руку из ватного захвата и тут же вновь всхлипнул. В голове начинали зреть подозрения о том, что слёзы как будто просто просят, чтобы его, Тома, подольше пожалели. Понежили в объятьях, шёпотом убеждая, что всё будет в порядке. — А чего тогда всхлипываешь? — мурлыкнул Поттер где-то над ним, и от этого звука у Тома все внутренности парализовало от звёздного пения в груди. — У меня аллергия на грусть. Поттеровская грудь смешно подпрыгнула в смешке, а Том только поморщил нос, макушкой болезненно впечатавшись в чужой подбородок. — Ай! — Гарри быстро потёр место ушиба, — А у меня аллергия на твою грусть. Персонально. За окном начинало рассветать, Тому казалось, что солнцу должно быть стыдно светить так ярко, когда у него душа зудит от склизкой ядовитой обиды. Один — ноль в пользу Волдеморта. В тысячный раз. Шипящий голосок внутри изначально был прав: он был единицей. И это навечно: не первый, а один. — Ты раньше думал, что я не умею. Риддл чувствовал себя червём. Толстым, неловким и отчаянно извивающимся. Одеяла обвивались вокруг него так плотно, что сошли бы за кокон. — А? Что не умеешь? — глупый Поттер, милый клещ, успел задремать и даже сложить очки на тумбочку, отчего теперь подслеповато щурился, невероятно портя глаза-звёздочки. — Грустить. Радоваться. Чувствовать. «Аутичные штучки» — так это называлось. Почти ласково, сожалеюще. И проговаривалось это так, как будто оно всё объясняло. Ёмкое определение, будто бы сажающее его на цепь, заклеивающее рот и связывающие руки. Ставящее жирное клеймо на лбу — «больной». — Неправда. Не было такого. Не припомню. — Ты лжёшь. Дыхание гриффиндорца становилось быстрым и прерывистым, когда тот говорил неправду. Риддл научился это определять ещё в прошлом году, но в обнимательном уютно-любимом положении зеленоглазое лукавство становилось особенно очевидным. — Извини. Том почти взвизгнул, когда его поцеловали в лоб — быстро, неожиданно и очень игриво. Он с трудом привыкал к тактильности, и ещё сложнее было себя от неё отучить. Чувство, что как только Риддл даст себя приручить, ласковый Поттер исчезнет, обернётся пьяным пугающим мужчиной из особняка Риддлов, не покидало головы ни на секунду. — Прекрати повторять это. Идиот. Чтобы успокоиться, слизеринцу пришлось мысленно застегнуться на все пуговицы, закрыться щитом и запереть себя в склянке, избегая возможности растечься очарованно булькающей лужицей. Том думал, что он — весь какой-то особенно талантливый неудачник, над которым будто повис звенящий закон неосуществления. После подобных мыслей приходилось подолгу штопать себя жемчужными нитями, заспиртовывать внутренности, чтобы не испортились от собственного яда. — Это перед тобой ещё Римус и Сириус не извинялись. Будь уверен, тебя спасло только то, что мама решила, что эти двое плохо на тебя влияют и запретила им подходить к тебе сегодня. Том действительно обожал миссис Поттер. Плохая-хорошая леди с лёгкостью решила уравнение на входе в его сердце, где единственным верным ответом являлось: «Не подпускать близко людей, воняющих псиной». — Она правильно сделала. Я этого не переживу, — Риддл надеялся выглядеть драматично, но получалось, это, на его взгляд, скверно, потому что черви, какими бы печальными они ни были, драматично выглядеть не могли, — разве ваша вина в том, что мой отец оказался мудаком? Он попытался извернуться поудобнее, чтобы иметь возможность видеть лицо Гарри полностью, но потерпел поражение. Он решил, что в следующий раз, если вновь польются слёзы, он пустит их по изнанке щёк, чтобы никто не видел. — Тебе виднее. Любовью от него и правда даже не пахло. Тому смертельно хотелось спросить: «А от тебя пахнет любовью? А от миссис Поттер? В смысле, ко мне». Но холодная костлявая рука Волдеморта закрыла ему рот, не позволяя вырваться наружу даже несвязному мычанию. Его острые когти яростно полоснули по щеке подростка, заставив резко дёрнуться. Ужасно. Вся комната пропиталась его неозвученным вопросом. Хотелось окончательно убедиться, не покинут ли его Поттеры? Не вышвырнут ли за дверь при малейшем проступке? Слёзы больше не шли. Может, правду говорили, что можно выплакать их все. Должно быть, этой солёной мерзости совсем не осталось в организме Тома, и она больше не осмелится его потревожить. Даже не глядя в зеркало, Риддл чувствовал, как опухли глаза: веки налились свинцом, а ресницы противно слиплись, как от гноя. — Скоро вставать, ты знаешь? — Гарри протяжно зевнул, оголив смешные крохотные клыки, — Не удивлюсь, если мама всю ночь просидела под дверью, подслушивая. Она очень переживает за тебя. Том поёжился. Он уже успел пригреться в своём импровизированном гнезде и покидать его не собирался. Голос дал петуха: — Это означает, что миссис Поттер совсем не спала? Думать о потенциальных страданиях плохой-хорошей леди было невыносимо. Она не должна была страдать, особенно из-за него, Тома. В конце концов миссис Поттер даже не была его матерью. Гарри одарил его взглядом, который быстро залатал дыру в самом центре его существа. — Может быть, я, честно, не знаю. Мама очень любит тебя. Как родного. Так что всё возможно. Том нахмурился. — «Как». — Что? Риддл попытался отвернуться, отдалиться от зазывного тепла чужого тела, но вместо этого неловко уткнулся носом ему в подбородок: — Главное слово «как». Значит, не по-настоящему. Он бормотал, неосознанно касаясь поттеровской шеи. Они были похожи: оба черноволосые, кудрявые, не самой крепкой комплекции. Вот только один из них был действительно родным. А второй был «как». — Дурачок ты, — отмахнулся Гарри, — ключевое тут слово «родной», а всё остальное приложится. Напряжение в воздухе давило Тому на грудь. Зависть петлёй ложилась на шею, затягивая тошнотворно тугой узел. — Это потому что я не такой как все? На самом деле никто не хотел его. Том знал это наверняка, ведь так говорил Волдеморт, обдавая его гнилостным дыханием. Его не хотел родной отец, не хотели нянечки в приюте, никто не желал его усыновить. Даже родная мать не попыталась выжить ради него. Зачем тогда он был нужен Поттерам? Всего было слишком много: много мыслей, звуков и горячих рук, лежащих на спине раскалённым замком. — Ну… — никогда ещё чужая робость не делала так больно, — тут скорее можно списать на стечение обстоятельств. Послушай, — зелёные глаза-звёздочки тревожно сверкнули, — ты — классный. Я буду это повторять столько, сколько ты попросишь, только перестань думать так противно. Я очень рад, что у меня есть такой друг, как ты. Твои особенности не делают тебя хуже. Риддл не выдержал. Ещё раз громко всхлипнул и покосился на Волдеморта. Кто из них лжец? От этого глухого непонимания из всех его светоносных скважин пёрла густая усталость, чёрная и вязкая, как мазут. — Гарри. Было непривычно говорить это вслух. Странно. Раскатистые буквы переливались на языке и гремели в ушах. — Том? Он потупился. Мысль была чудной и несформированной до конца, казалось, что она родилась где-то глубоко в сознании, дочь скрежета шестеренок в груди и пения звёзд. — Как думаешь, я могу навестить свою маму? Я имею в виду настоящую маму. Гарри сдавленно охнул и спрятал лицо в складках одеяла.

***

— Ты точно уверен? Мистер Поттер нервно вышагивал по гостиной, сгорбившись и засунув руки в карманы брюк. — Джеймс, мальчику это необходимо. Рано или поздно ему придётся отпустить прошлое. Пусть это лучше будет по его инициативе. Плохая-хорошая леди Поттер статуей замерла на диване с таким видом, будто бы на завтрак она съела длинную спицу. Она, похитительница детских душ, верно думала, что может с лёгкостью постичь покрой разума Тома. Но по утру в небе таяли звёзды, так же и уверенность Риддла в принятом решении. Он знал, что увидит. Камень, немой булыжник по пояс с выцарапанным именем в лучшем случае. — Что скажешь, Том? Леди Поттер посмотрела прямо на него, и слизеринец мысленно прибавил два балла везения. Он прикинул, их должно было хватить на более-менее безопасную вылазку. — Уверен, — говорить слишком много не хотелось. Время вплоть до отправления он предпочёл бы провести, забившись под кровать, вслушиваясь в неразборчивое бормотание звёзд. Волдеморт на удивление тоже молчал. Длинный костлявый и понурый он подпирал спиной стену за креслом Лили, как бы скрываясь за огненной стеной её волос. Трус. Том скрестил руки — этот жест он подсмотрел у Гарри и Гермионы. Они любили принимать подобную позу, когда задумывались или спорили. — Хорошо, но знай, что мы в любое время можем вернуться, — доверительно улыбнулся мистер Поттер, начиная шустро перелистывать страницы справочника с координатами аппарации. Возвращаться Том не собирался. В конце концов он был лучше и сильнее, чем Волдеморт. Застегнутый на все молнии, обвешанный замками и цепями, он стоял, словно оловянный солдатик на каминной полке. Мистер Леон подмышкой был сродни бронежилету. — Готов? — в очередной раз обратился к Тому мужчина и стиснул его руку. Тощая длинная подростковая ладонь смотрелась невероятно нелепо в крепкой хватке взрослого мага. — Только пообещай не тошнить после перемещения, — играючи поморщился Гарри и вцепился в предплечье матери. Лили лишь слегка потрепала сына по волосам. Резко рвануло и Риддла как будто подбросило в пространстве. В глазах потемнело. Том ненавидел аппарацию. Сильнее, чем Драко Малфоя и красный цвет. Ему тут же стало плохо. Гной и слизь вырвались из желудка и сразу же грустно растеклись лужицей на асфальте. — Фу, Том, ну я же просил! — младший Поттер вскрикнул, но тут же протянул ему платок из кармана, — Держи. Ты в порядке? Некоторое время Риддл определённо не был в порядке. Для тринадцати лет он обладал удивительно слабой выносливостью, и никак не мог смириться с тем фактом, что вестибулярный аппарат волшебников был развит лучше. Заставляли ли детей-волшебников безостановочно кататься на качелях в младенчестве? В ушах шумело, а чужие руки доставляли больший дискомфорт, чем приносили успокоение. Потом всё стало нормально. По градации Тома это было «чуть лучше, чем убейте-меня-пожалуйста» и «чуть хуже, чем утопите-меня-в-котле-снейпа». Во рту чудом оказалась мятная конфета, заглушившая неприятное послевкусие, а за плечо его приобняла крепкая тяжелая рука. — Пойдём? Том не мог смотреть ни на что, кроме собственных ног. Длинные и нескладные, они как будто сами брели по асфальту, неся хозяина в неизвестном направлении. Приходилось ориентироваться лишь на звонкий цокот каблучков миссис Поттер, шагающей впереди. Пальцы рук задрожали, сами ладони, тонкие нити на них поплыли перед глазами — слишком сильный тремор, невозможно было зацепить взгляд за обрамления кожи. Проекция неродившейся любви. Веточки, стекляшки, камушки служили препятствием на его пути. Потёртые кроссовки тащились по дороге встревоженно и неохотно. Дорога казалась Тому смутно знакомой. — Если верить координатам, то оно где-то здесь, — произнёс мистер Поттер, а Риддл поднял голову и чуть не вскрикнул от неожиданности. Приют. Он выглядел так же, как и в день его побега: серый, злой и хищный. Огороженный от нормальных людей железным забором, пожирающий всякого, кто вступит на порог. — Я предупреждал… — прошелестел на ухо Волдеморт и вновь стал томовой тенью. Если бы только вкус разочарования можно было бы ощутить на языке… Но он ощущался лишь где-то на подкорке, когда лихорадочный разум жёлтыми зубами пережёвывал каждую деталь: где он мог облажаться? Как он сумел насолить Поттерам так, что они решили избавиться от него наиболее жестоким способом? Лучше бы отдали его на воспитание Люпину и Блэку. Разочарование изысканно горчило. Как желчь, что подкатывала по утрам, как горькое зелье от простуды в Больничном Крыле. По мере приближения к серому зданию Риддл всё полнее вкушал это мерзкое блюдо, плотно стискивая в левой ладони вилку, а в правой нож. Вновь захотелось плакать. Что же, если Поттеры так желают избавиться от него, ему ничего не остаётся как помочь им — громко рассуждал Волдеморт, маяча тут и там, выглядывая из-за столбов и маша костлявой ладонью из окон плывущего к ним приюта. Том знал только одно: он ни за что не вернётся в эти холодные стены. И, поскольку, Волдеморт, как правило, был прав, слизеринец решил не испытывать судьбу. И побежал. Рванул так быстро, что ноги закололо от твёрдости подошвы. Он бежал, не обращая внимания на крики, на тревожное гудение звёзд вокруг. Всё было ложью: улыбки, руки, сияющие глаза. Они были просто уловкой, стремящейся отвлечь его от истины: странные никому не нужны. — Том! Погоди! Мимо проносились образы приюта, приютской церквушки, куда его насильно водили с группой в детстве и где колокол всегда звучал так громко, что хотелось закрыть руками уши, за что его сразу же начинали ругать. Страх долбил в виски непрерывной дрелью — тик-так, тик-тик. Внезапно стало совсем тихо. Серые стены сменились пейзажем, полностью усеянным ещё более серыми кривыми камнями, похожими на печальные скалы, размытые волнами. — Том! Первой его догнала миссис Поттер. Что было весьма странно, раз они и так хотели прогнать его. Её длинные ухоженные кисти мигом легли на его узловатые плечи. — Ты нас напугал. Что случилось? Ты сам нашёл кладбище, молодец. Том удивленно моргнул и оглянулся. Действительно, он был на кладбище. Небольшое, тихое и почти пустое. Как он раньше мог его не обнаружить? — Давай-ка осмотримся, ищи камень, на котором написано имя твоей матери. Лили приподняла подол платья, чтобы не запачкать его в кладбищенской грязи и пошла в сторону более старых камней. Риддл, покрепче прижав мистера Леона, побрёл следом. — Я понимаю, что это очень тяжело, мой хороший, — нежным, как атласная лента голосом пробормотала она, — как бы не было плохо, знай, что мы всегда рядом, чтобы поддержать тебя. Так они не собирались прогонять его? Звучало замечательно. Краем глаза он заметил догнавших и притихших Джеймса и Гарри, что, немного отставая, семенили за их процессией. — Взгляни. Миссис Поттер затормозила очень резко, отчего Том врезался ей в спину и сдавленно зашипел, потирая ушибленный нос. Женщина указывала на совсем низенький, покрытый мхом камень, сквозь грязь и пыль на котором едва можно было различить короткое «Риддл». Подросток охнул и рухнул на колени. Где-то там, на глубине в несколько метров когда-то лежала его мать. Дрожащими руками он содрал мох с камня, под которым обнаружилось и имя: Меропа. Меропа Риддл. Глупая Меропа Риддл, продавшая душу, чтобы заполучить хоть капельку любви и заботы. Всё-таки Том был маминым мальчиком. Внутри всё гремело и пело. Мама. Мама, так отчаянно любившая и никогда не любимая в ответ. Мама, бежавшая из родного дома, и наверняка такая же, как сам Том. С шестеренками, гирями и звёздами. Никем не понятая и не принятая. Её приняла только земля. Том всхлипнул. Опять. Тонкой незримой нитью, как паутинкой, её душа с его едины. — Должно быть, ей там ужасно одиноко, — проговорил Риддл медленно, не обращая внимания на встревоженный шёпот Гарри за спиной, — она там глубоко и совсем одна. Это было невыносимо страшно и тоскливо. Лежать, не двигаться и не видеть солнечного света. Без песен, пирогов и дома. — Может, ты способен ей помочь? Лили огладила томову спину широким движением и отошла. Слизеринец был готов заплакать ей в подол. У мамы никогда не было друзей: не было умницы-Гермионы, смешного и иногда противного Рона, всегда противного Драко. Не было миссис Поттер, чьи волосы можно было перебирать и плести косы. Не было и Гарри, что мог понять всю бурю бушующих внутри эмоций по одному только взгляду. Он усадил мистера Леона рядом с надгробием. Пусть у мамы будет хоть какой-то товарищ, да и шкурка плюшевой игрушки была достаточно плотной, чтобы быть способной немного согреть. – Том, всë хорошо? Гарри обеспокоенно подошёл ближе, садясь на землю рядом с могилой. Как было бы славно, если бы мама всегда была дома. Тогда ей не пришлось бы мëрзнуть и тонуть в молчании. В доме, который построил Том.