Кружева и пряник с корицей

      Сколько себя Ренджун помнил, ему всегда нравились изящные вещи. Память об этом корнями уходила в глубокое детство, к той самой крохотной брошке-белочке, что бабушка носила приколотой к вороту своей блузки. Ренджун касался золотистого выгнутого хвоста и сияющих чёрных глазок, трогал кончиком ногтя изумрудный осколок — орешек, — который держал в лапах чудесный зверёк.       Белочка была восхитительная.       Бабушка знала, что Ренджун способен оценить изысканную прелесть всех этих вещей, и потому даже давала подержать брошку — только ему, Ренджуну, и никому больше.       Сейчас, почти двадцать лет спустя, со вздохом закрывая шкаф, Ренджун думает, что она бы поняла. Это восхитительное ощущение гладкого шифона, бархата или шелка под подушечками пальцев, тонкость кружева на белой ткани острого воротничка, блеск колец, золото фигурных брошек, узорную вязь вензелей и камей на ткани, жемчуг пуговиц на рукавах.       Ренджун любил… платья.       Кринолины, подъюбники, пышные нижние юбки, рукава-фонарики, многочисленные оборки, шуршание нежной ткани, её рельефную фактуру, блеск и аромат, подаренный одним из трёх цветных флаконов, спрятанных в невзрачной коробке из-под обуви в глубине шкафа: чёрный, восточно-пряный и томный; красный — яркий, цветочный и сочный; белый — воздушный, лимонный и лёгкий. Они мешаются в потрясающую, тревожно-сладкую весну прямо в шкафу.       Ренджун открывает дверцы, чтобы погрузиться в эту эйфорическую вселенную, запершись изнутри в комнате. В зеркале в полный рост он наблюдает за собой: узкие плечи обтянуты тонкой тканью, юбки держатся воздушным кринолином. И Ренджун думает, что даже может смириться с тем, что природа создала его таким — тонкокостным, изящным, с пластичностью в каждом движении. Хотя бы ради этих восхитительных платьев, которые он никогда не наденет где-то кроме своей комнаты.       И пускай в обычной жизни он рвёт себе нервы, сдавая очередную работу по архитектурным технологиям, у него есть нечто, способное подарить успокоение и радость сказки наяву.       Его маленький стыдный секрет, спрятанный в шкафу съемной квартиры.       Джемин полностью уверен, что он — абсолютно нормальный и обычный человек, как и всякий парень его возраста. И нет — он настаивает! — ничего необычного в его хобби пялиться в окно спальни дома напротив. Да ведь каждый это хоть раз делал? Глядел в бинокль, как хорошенький парень из соседнего дома надевает одно из своих многочисленных нарядных платьев до колена, долго перебирает украшения в тяжёлой деревянной шкатулке, надевает колечки-сережки-браслетики и долго крутится перед зеркалом, оправляя юбку и трогая кружева. И, конечно, любой парень джеминова возраста стыдливо накрывал ладонью свою вздыбленную ширинку, когда тот парень в окне начинал снимать с себя сначала белоснежный кринолин, а затем, словно нехотя, заводил руки за спину, чтобы расстегнуть молнию и обнажить тронутую лёгким загаром кожу своих рук, плеч и груди с двумя розовыми пятнышками сосков.       Джемину всегда было интересно: а там, внизу, что на нём? Такие же розовые или белые кружевные трусики? Светлые носочки? Гольфы до колена? Узорные колготки?       Джемин кончал, думая, как целует острые коленки, поднимаясь всё выше, чтобы прихватить губами нежную кожу внутренней стороны бедра, забравшись под эти юбки с головой.       Боже, кажется, с этой самой головой у Джемина были серьёзные проблемы.       — О, да ты вуайерист, — сообщил ему Донхёк — сосед по квартире, — впервые застукав за постыдным делом. — И что ты там высматриваешь с биноклем, мне интересно?       Вся кровь в Джемине прилила к его щекам, он вскочил, задергивая шторы и больно стукаясь ногой о батарею:       — Твою мать, Донхёк! Какого хера ты подкрадываешься?       Приятельски постучав по плечу, Донхёк склонился ниже, чтобы посмотреть на Джемина, как на больную собаку:       — Ты знаешь, что это незаконно? — спросил он. — Да и зачем ты смотришь, как соседи трахаются, если в сети столько бесплатного порно?       Джемин фыркнул, опуская глаза вниз, чтобы скрыть мелькнувшее в них облегчение и скинул чужую наглую конечность. Донхёк ехидно щурил свои раздражающие глаза и лыбился, и Джемин буркнул:       — У всех свои причуды, ты разве не знаешь? — возвращая фразу.       Донхёково лицо сразу стало обиженным, он хрюкнул от возмущения, но ничего не сказал. Ведь именно он на днях, краснеющий и смущённый, за банкой пива поделился с Джемином тем, что имеет фетиш на очки своего парня-зубрилы Марка Ли с инженерного.       Очки, вы можете себе представить?! У кого вообще бывает кинк на очки? И они что, ходят дрочить в оптику? Именно поэтому Донхёк выбрал субординатуру в области офтальмологии? Джемин ржал так сильно, что свалился со стула и начал икать, пока сосед сидел красный, как свекла, и матерился сквозь зубы.       Сейчас Донхёк попросту отыгрывался на нём, и Джемин в страшном сне мог представить, что было бы, узнай он, на что именно он сейчас пялился — Кружевной мальчик точно был не тем, что можно так просто объяснить. Хватало и того, что и сам Джемин был на офтальме, и шуток про то, что он там из-за своих пристрастий глядеть в линзы на соседей, успел наслушаться по самое не хочу.       — Это не честно, — простонал Донхёк, так и не найдя, что сказать. — Я ведь люблю очки на Марке, а он очень симпатичный!       — Может, и у меня в доме напротив кто-то симпатичный живёт, — буркнул Джемин едва слышно, ковыляя на кухню, чтобы налить себе кружку кофе. Ему предстояла вся ночь за дневниками по практике, которые надо было кровь из носу доделать до января.       С новым, мать вашу, годом!       Донхёк, неприлично бодрый, шлепая босыми ногами, вошёл в кухню следом, и на лице его было явно написано намерение продолжить дразнить, но Джемин был не настроен на это:       — Будешь мудить — останешься без еды, — ультимативно заявил он, хлопая по столу пустой кружкой. — И никаких тебе пряников!       Что же, это заявление было серьёзным: джеминовы фигурные пряники с корицей были традиционным субботним лакомством в предновогодний период, и Донхёк, как главный сладкоежка их компании, никак не мог пропустить такое событие. Скуксившись и состроив оскорбленную до глубины души физиономию, он с гордым видом удалился, и Джемин смог выдохнуть, припоминая чужую гладкую на вид кожу, едва успевшую обнажиться под нежным кружевом.       Чёрт, в этот раз он не успел досмотреть представление до конца, а следующего ждать было не известно, сколько!.. Какое у Кружевного мальчика расписание, Джемин никак не мог запомнить, и потому чуть ли не ежедневно болтался у окна, чтобы не пропустить. Теперь же, когда началась сессия, он начал проводить дома существенно больше времени, и Джемин мог наслаждаться видом милого лица, нахмуренного в попытках впихнуть в эту хорошенькую головку знания.       Ох, у Джемина была идея о том, как можно помочь ему расслабиться! Он бы уткнулся лицом в кружево нижних юбок, скользнул пальцами по нежной коже внутренней стороны бедра…       Да. В общем, идея была.       Вот чего у Джемина никогда не было, так это проблем с тем, чтобы завязать знакомство. Он просто улыбался, открывал рот и из него сами собой начинали сыпаться слова, и — миг! — новый знакомый был им очарован. Так было сколько себя Джемин помнил.       Кроме того чёртова раза, когда он столкнулся с Кружевным мальчиком солнечным сентябрьским днём, и вместо того, чтобы завязать разговор, пялился на него с лицом больного на голову.       С тех пор прошло долгих четыре месяца и сеанс самопальной психотерапии от Тэёна — спасибо, всё в порядке, я знаю, что такое презерватив и как им пользоваться, нет, демонстрировать с помощью огурца не надо, — и Джемин был уверен, что в следующий раз он так в лужу не сядет.       Ах, да.       Джемин всё-таки сел в лужу, вот в самом прозаичном и прямом смысле.       Это произошло банально, на остановке около их домов в солнечный и неожиданно тёплый понедельник, когда Джемин, засунув в уши наушники и тыкая в телефон, не смотрел под ноги, и подскользнулся, врезаясь в кого-то и падая задницей в декабрьскую слякоть.       — Твою мать, как больно! — простонал сбитый им несчастный прохожий голосом нежным и мягким, словно шелест шифоновых юбок.       Это был Кружевной мальчик собственной персоной: в чёрном испачканном пуховике и узких голубых джинсах, порванных на левой коленке, сидящий прямо напротив, в такой же луже.       «О, Боже».       Джемин вытаращился, разом забывая данное себе слово не вести себя как идиот. Но вы должны понять его! Мальчик был невыносимо милым, с острыми коленками и розовыми пальчиками, виднеющимися из-под рукавов, огромными глазами, блестящими от досады и закушенной плюшево-мягкой нижней губой. Джемин почувствовал, как кровь приливает к ещё щекам и тому, что пониже. Нет, не к шее, а ещё ниже. И, нет, это тоже было абсолютно нормальным для парня его возраста — сидеть в луже перед предметом своей влюбленности и думать о том, прикрывает ли его пуховик слишком активно демонстрирующую симпатию часть тела.       Коротко простонав, мальчик поднялся, приложил голую ладошку к коленке. Брови его приподнялись, и лицо приобрело обиженное выражение, когда на своих пальцах он разглядел кровь.       Чёрт. Он поранился! Маленький Кружевной мальчик обзавелся разбитыми коленками из-за джеминовой невнимательности, и теперь его наверняка возненавидит, и Джемин потеряет единственный шанс, когда жизнь не повернута к нему задницей, и никогда вживую не увидит всех тех чудесных платьев, и кружев, и носочков, и…       — Ну ты-то чего ревешь? — сурово и растерянно спросил мальчик, подбирая упавшую на асфальт сумку, и подавая руку так и не вставшему Джемину, и тот всхлипнул, только сейчас замечая, что глаза у него полны слёз. — Ты в порядке? Сильно ударился? — он протянул ладошку настойчивее, и Джемин с готовностью ухватился за неё. Чужие покрасневшие пальцы были ледяными.       — Чёрт, ну что за день!.. — в сердцах сказал тот, вытаскивая мобильный и цыкая, когда часы показали девять двадцать. — Профессор Мун меня линчует, если не увидит сегодня черновика дипломной, — пробормотал он, спешно засовывая подмышку сумку. — Больше не ходи с головой в телефоне. А ещё ты мне должен химчистку. И пластыри, — он махнул рукой, запрыгивая в подъехавший автобус, и Джемин, рассеянно кивающий и глупо улыбающийся всё это время, только когда тот скрылся за поворотом, осознал: он так и не спросил, как его зовут. А ещё не узнал номер телефона, чтобы знать, куда перечислять деньги на химчистку и пластыри.       Но мальчик — его драгоценный Кружевной мальчик, — не злился, и Джемин решил, что такие шансы даются единожды за всю жизнь, он свой, подаренный дважды, ни за что не упустит.       Ум Ренджуна целиком и полностью был поглощён дипломным проектом, и он лишь спустя долгих семь минут хода до остановки заметил, что начало накрапывать. Он нахмурился, натягивая капюшон толстовки на голову и быстрее засеменил к остановке, где дождь накрыл его маленький островок сухости ледяным покрывалом.       «Серьёзно? Дождь в декабре», — подумал Ренджун, рассеянно заскакивая в подошедший автобус. — «Что не так с сегодняшним днём?»       Это было романтично: глядеть на капли, стучащие по стеклу автобусного окна, изучать расплывчатые силуэты, виднеющиеся через него, словно бесконечная импрессионистская картина. Но вот домой добираться под пронизывающим ветром, колотясь от холода промокшей одежды, было вовсе не романтично. Ренджун, стуча зубами и проклиная нестабильную погоду, быстрым шагом взбежал на крыльцо, чтобы мокрыми задеревеневшими пальцами нащупать ключи в кармане джинсов, как вдруг послышалось:       — Подожди! О, Боже, подожди секундочку!.. — Ренджун затормозил, с удивлением оглядываясь.       Это был тот самый парень, что сбил его с утра на остановке: высокий и темноволосый, он бежал прямо через двор по направлению к Ренджуну.       — Привет, — сказал Ренджун, неловко придерживая дверь. — Если ты из-за химчистки, то я пошутил. Эти джинсы были уже старыми, и я всё равно собирался купить что-то им на смену.       — Прости, — выдохнул парень, и по-кошачьи, широко улыбнулся. — Я испортил твою одежду, и хочу извиниться. И… это, — он протянул пакет, и вдруг очаровательно покраснел, неровным голосом добавляя: — Тут пряники. С корицей.       Ренджунов живот издал страдальческий вой при одном лишь пленительном звуке слова «пряники». О! Ренджун не ел выпечки уже больше четырёх месяцев, всё никак не выдавалось случая. Каждый Хэллоуин он ездил домой, где мог наслаждаться домашней едой и сладостями. Но в этот раз поехать к родителям не получилось из-за грядущего диплома по архитектуре, и Ренджун с тоской прикидывал, как будет все выходные корпеть над 3D макетом и текстом обоснования, отвлекаясь на штудирование конспектов по другим предметам, сдавать которые надо было уже в первых числах января.       А декабрь только-только вступал в полную силу, и отовсюду мелькало заманчивое яблочно-корично-имбирное великолепие десертов, и рот наполнялся слюной.       Деньги надо было экономить. Родители оплачивали квартиру, и Ренджун был им бесконечно благодарен за это. Сам он получал повышенную стипендию — копеечную, еле покрывающую расходы на еду и проезд, и оставляющую крайне мало на всякие пироги и сладости — и всё равно вместо них Ренджун предпочитал копить на очередную кружевную прелесть.       «О, Боже, пахнет волшебно!..» — Ренджун сглотнул слюну, невольно потянув носом заманчивый запах, доносящийся из пакета.       Незнакомец неловко помялся, будто не желая уходить. Он поглядел заискивающе, жалобно, словно котёнок, прождавший тебя под дождём полдня. И, наверное, во всём были виноваты одуряюще пахнущие корицей пряники, или желание завести пушистого домашнего любимца, или проснувшееся вдруг вот у всех есть что-то большое и светлое, и поцелуи на задних рядах аудитории, и новогодние планы, подарки, а Ренджун оставался «одиноко одиноким одиночкой», и потому неожиданно для себя самого вдруг сказал:       — Хочешь чай? У меня есть китайский зелёный.       Парень просиял, часто кивая и улыбаясь всё так же широко:       — Хочу. Меня Джемин зовут.       Джемин нервничал так сильно, будто его пряники будет оценивать не малознакомый парень, а сам Гордон Рамзи. Хотя Ренджун — «Его имя такое милое, я сейчас скончаюсь!» — выглядел дружелюбно, и вряд ли выставил бы его за дверь, если бы выпечка ему не понравилась.       — Ох, это потрясающе! Где ты их купил? — Ренджун простонал, пережёвывая десерт, одуряще пахнущий карамелью и корицей, и Джемин вздрогнул, ощущая, как стремительно начинает тупеть.       — Я испёк их, — сказал он, пялясь на магнетическую картинку чужих розовых губ, испачканных крошками.       Вблизи Кружевной мальчик — Ренджун, — выглядел ещё более хрупким и изящным, а ещё от него пахло морозной декабрьской свежестью, и волосы его были растрепаны и вились от влаги. Он переоделся в домашнюю флисовую пижаму со звёздочками — ту самую, что Джемин не единожды лицезрел снимаемой, — и теперь казался особенно близким и соблазнительным. Джемин сглотнул слюну, приказывая себе перестать пялиться, но в очередной раз проваливаясь.       К счастью, Ренджун был слишком занят пряником, чтобы заметить: он сидел с ногами на стуле, дул на па́рящую кружку и ел, жмурясь от удовольствия.       — Как твои коленки? — спросил Джемин. — Я принёс пластыри.       — Серьёзно? — Ренджун забавно склонил в сторону голову, и щёки у него были набиты, словно у хомяка. — Да я просто так сказал. Не надо было. Всё в порядке, там пара царапин всего, — он задрал свободную штанину, демонстрируя светлокожую коленку, и джеминово сердце зашлось в истерике и экстазе: захотелось тут же упасть на пол, чтобы исцеловать каждый сантиметр оголившейся кожи.       — Я поцелую и всё пройдёт, — выдал джеминов рот помимо его воли, и Ренджун поперхнулся, закашливаясь и краснея.       Отступать было поздно, и хотя и сам Джемин был сейчас смущен ничуть не меньше, он принял вид самоуверенный и деловой. Терять было уже больше нечего:       — Ренджун, пойдем на свидание?       В общем, Ренджун и сам не понял, как успел согласиться. Он чувствовал себя таким брошенным в этой съемной квартире, которую делил со счастливым младшекурсником Джисоном, постоянно пропадающим у своего китайского бойфренда, что был рад заполнить часы безделья общением.       От общения этого дрожали коленки и дыхание сбивалось.       Джемин, поначалу показавшийся ему нагловатым и самоуверенным, на деле оказался тихим и в чём-то даже робким, со внезапными всплесками активности: сегодня он не хотел ничего, кроме как вдвоём сидеть под пледом и смотреть фильм, хрустя чипсами, а завтра тащил Ренджуна в контактный зоопарк, где долго и методично бегал за енотами.       А, и ещё он очень, очень любил объятия.       В тот самый момент, когда на предложение о свидании Ренджун сказал «да, почему бы и нет», Джемин стиснул его в руках, утыкаясь лицом в изгиб шеи, и волна смущения пополам с симпатией окатила Ренджуна теплом.       Джемин был тёплым. Таким, словно способен был согреть своими руками и улыбкой замёрзшее ренджуново сердце в этот одинокий декабрь, подарить чудо и тихий праздник.       Проводить время вдвоём было здорово. Квартира почти всегда пустовала — сосед продолжал приезжать по понедельникам, чтобы забрать часть вещей и махнуть рукой на прощание, и Ренджун мог не беспокоиться, что кто-то прервёт момент их спокойного вечера — джеминовы руки, обнимающие так крепко и хорошо, его ровное дыхание, щекочущее макушку. Пара горячих поцелуев, стекших по шее вниз, к ключицам, чтобы вязать тягучие узлы внутри.       Так было и в этот раз.       За окном сгущались сумерки, словно черничный конфитюр, и колко стучались снежинки. Морозило. Но внутри комнаты, под одним пледом с Джемином было совсем не холодно. Ренджун растворялся в этом тепле, уложив голову на чужое плечо и рассеянно наблюдая за тем, как сияет мягко тысячей светлячков праздничная гирлянда. На старом урчащем ноутбуке шла первая часть «Один дома», и Джемин, ловко очистив мандарин, сунул его в ренджунову ладонь. Он хихикнул, когда незадачливые грабители попали в очередную ловушку.       — Боже, сегодня такой гололёд был! — сказал он. — Я поскользнулся на лестнице точно так же, так что могу спиной прочувствовать боль этих парней.       — У меня есть мазь от ушибов, — предложил Ренджун. Он встал, выпутываясь из пледа и направился в кухню, где в одном из шкафов лежала аптечка.       Мысль о том, что он прикоснётся к джеминовой обнаженной спине с гладкой, чуть смугловатой кожей, под которой играли мышцы, пускала сладкую нервную дрожь вдоль позвоночника.       «Да что с тобой, в конце концов?» — буркнул под нос Ренджун, ладонями накрывая вспыхнувшие огнем щёки.       Это ведь было обычное дело, так почему он волновался? Потому ли, что это был Джемин, за неполный месяц успевший стать ему ближе, чем был кто-либо до этого?       Ренджуну понадобилось лишних две минуты, чтобы взять себя в руки и вернуться в комнату.       — Я принёс… — он оборвал сам себя, и тюбик выпал из ослабевших пальцев, звонко стукаясь о паркет.       У открытого шкафа стоял Джемин.       Он развернулся медленно, и ренджуново сердце, подвешенное на тонкой струне, упало вниз, разбиваясь безжалостно о выражение непонимания и отвращения, написанные на чужом красивом лице.       — Это… — слова застряли в глотке, Ренджун сглотнул, в тщетной попытке избавиться от жгучей горечи, поселившейся на языке. Всё внутри грохотало, и визг в ушах сорвался на фальцет.       — Это? — выплюнул Джемин, и глаза его сузились, окинули Ренджуна с ног до головы. — Ты носишь это? Омерзительно, — он поджал губы, и челюсть его заострилась, придавая лицу хищное, злое выражение. — Невероятно. А я тебя ещё и целовал!.. Надо вымыть рот с мылом.       Это было, словно удар в живот. Ренджун покачнулся, забывая, как дышать. Слёзы брызнули из глаз, и вдох, застрявший в глотке, вырвался сдавленным, тихим всхлипом. Он не мог вдохнуть, не мог ответить, только хватал губами воздух, и в голове нарастал противный звон, в котором он вдруг узнал звук своего будильника.       Распахнув глаза, Ренджун долгие мгновения не мог отдышаться. Обстановка вокруг была привычной: белый потолок с трещинкой на штукатурке, светлые стены, бежевая громада шкафа в углу. Ренджун повернулся к ней лицом, судорожно, отчаянно вгляделся.       Закрыто.       Наволочка подушки под щекой была мокрой от слёз, и Ренджун вздохнул дрожаще, глубоко.       Кошмар. Это был просто кошмар.       Конечно, Джемин не мог такого сказать. Мягкий, добрый и тёплый Джемин, пекущий пряники и любящий объятия. Но Ренджун внезапно задумался: а вдруг, он узнает? Узнает, что Ренджуну нравятся платья, что он надевает их, пока никто не видит, что ходит по комнате, кружится, шурша юбками и смотрясь в зеркало?       «Омерзительно».       Слово билось в черепной коробке, словно крохотная муха, запертая между стекольными рамами.       Что, если Джемин возненавидит его? Что, если скажет, что больше не хочет иметь с ним ничего общего, что подобные тенденции отвратительны и он жалеет, что вообще когда-то познакомился с ним?       Ренджун уставился слепо на закрытые дверцы шкафа. Нет, потерять Джемина из-за своего страшного секрета он не мог.       «Завтра куплю кодовый замок».