Кружева и пряник с корицей

      Звонок в дверь прозвучал совершенно неожиданно, и Ренджун, занятый мытьём пола, долгие секунды соображал, кто же решил навестить его. Ответ, так и не дождавшись мгновенной реакции, заколотил в дверь:       — Ренджуни, — проворковал он знакомым голосом, — открывай скорее, у меня руки сейчас отвалятся.       Поспешно стянув хозяйственные перчатки, Ренджун распахнул дверь, и пахнущий морозом и сладкой сдобой Джемин ввалился внутрь. На лице его играла широкая улыбка, а в руках были два огромных пакета.       — Мандарины! Пряники! Пиво! Обнимашки! — объявил он, и Ренджун только и успел охнуть, как оказался притянутым для крепкого объятия.       — Ты холодный, — пискнул он, и Джемин отстранился, чтобы сдернуть торопливо куртку, а потом запустить ледяные ладони под ренджунову флисовую пижаму.       — Зато ты тёпленький, — мурлыкнул он, оставляя короткий поцелуй на чужих губах. — Ты уже завтракал?       Ренджун покачал головой. Проснувшись в девять тридцать от кошмара, прерванного будильником, он чувствовал нервную тошноту и тревожность, и потому с головой погрузился в домашние дела. Уборка помогала ему не думать, и Ренджун не заметил, как за чисткой полов, подоконников и мебели прошло два с половиной часа.       Именно на сегодня был назначен новогодний киномарафон с Джемином для просмотра всех частей «Один дома» — с мандаринами и пряниками.       И, видимо, ещё и с оладьями — Ренджун потянул носом вкусный запах, доносящийся с кухни, и выглянувший на секунду Джемин сообщил:       — Я тут купил смесь для оладьев. Подумал, ты захочешь.       — Захочу, — что-то в груди у Ренджуна больно, сладко кольнуло. — Кажется, у меня где-то была банка персикового джема.       В первый раз Ренджун заметно напрягся, когда Джемин, невозмутимо сунув ему в руку очищенную мандаринку, с набитым чипсами ртом сообщил:       — Эта зима просто убийственная! Представляешь, я сегодня так навернулся на крыльце, что до сих пор шея болит.       Нервный смешок рвался из груди, но Ренджун подавил его силой воли:       — Сильно болит? — слабым голосом спросил он, и Джемин отмахнулся.       — Да нет. Но если хочешь, можешь поцеловать. Тогда совсем-совсем перестанет, — он деланно невинно улыбнулся, оттянул вниз ворот толстовки, обнажая смуглую длинную шею, и сладкие мурашки забегали в низу живота.       — Нет, перебьешься, — смущённо буркнул Ренджун, засовывая в рот сразу половину мандарина, и Джемин захныкал, строя умилительные мордашки.       — Ну почему? Ну поцелуй, Ренджуни! Так больно, ой-ой-ой, — он схватился за шею, и изобразил страшную муку на лице.       Джемин был невыносимым — так подумал Ренджун. Но ещё он был очень, очень красивым, и сопротивляться его напору было слишком сложно — Ренджун закатил глаза, а потом пододвинулся ближе, чтобы оставить поцелуй на чужой коже. Джемин коротко выдохнул. Ресницы его затрепетали, и взгляд стал совсем чёрным.       — Ещё, — уронил он, едва слышно и сладко, и Ренджун, не в силах противиться тягучему напряжению, вибрирующему в теле, рассыпал десяток лёгких поцелуев по шее и ключицам.       Когда он оторвался, дыхание Джемина было сбитым. Он улыбнулся блаженно, опасно, а потом подмял Ренджуна под себя, шепнул горячо:       — Теперь моя очередь, — и ткнулся жадным, влажным ртом куда-то пониже уха, и Ренджун издал стыдный всхлип.       Джеминовы губы творили что-то невероятное: он вылизал чужую шею, словно леденец, мурча, прихватывая кожу губами до сладкой боли, оседающей томно внутри. Его руки во всю хозяйничали под пижамой — одна из них, особенно смелая, погладила по груди, пальцами цепляя сосок, и Ренджун выгнулся на кровати, дрожа и задыхаясь от прострелившего его удовольствия.       — П-подожди, — он мягко отстранился, и Джемин уставился в ожидании и беспокойстве.       — Мне прекратить? — спросил он, и Ренджун покачал головой:       — Я… у меня нет ничего нужного, — он чувствовал, как кровь прилила к щекам — они просто горели, и чужой взгляд всколыхнулся нежностью.       — Ничего нужного? — переспросил Джемин. — А что же нам может понадобиться? — игривая хитринка плескалась в его глазах.       Смущение вскипело в крови, и Ренджун отвернулся, утыкаясь в подушку.       — Ничего, — буркнул он, хмурясь и закрывая лицо ладонями.       — Ничего? Раз так, то ты не оставляешь мне выбора, — мурлыкнул Джемин.       Он сполз на кровати ниже, а потом поддел ренджуновы пижамные штаны вместе с бельём, стягивая их до колен, и Ренджун пискнул, пытаясь прикрыться, но ему не позволили. Джемин перехватил его руки, прижимая их крепко к постели.       — Такой миленький, — он ухмыльнулся, языком прочерчивая влажную дорожку от головки стыдно дернувшегося члена вниз, к основанию, и Ренджун вскрикнул, дрожа и ерзая.       Это было слишком. Джемин был слишком: он обхватил его губами, втягивая щёки и мучительно медленно скользя вниз, вырывая один за другим всхлипы и стоны.       — Джемин, пожалуйста!.. — Ренджун не знал, чего он просит: чтобы тот прекратил или продолжил, и Джемин решил сам, начиная двигать головой быстрее.       — Будь послушным мальчиком и не мешай мне делать тебе хорошо, — хрипло пробормотал он, отрываясь на секунду и отпуская ренджуновы руки, чтобы пальцами обхватить основание члена.       Удовольствие было гнетущим, ярким, почти болезенным. Ренджун ощущал, как сжимается вокруг него чужое горло, посылая острые вспышки сладкого напряжения, бьющие, подобно току. Он сорванно, задушенно простонал, когда Джемин опустился ещё глубже, захватывая его до основания в блаженный плен своего рта.       — Подожди!.. Джемин, я близко, пожалуйста! — Ренджуна било крупной дрожью, он попытался отстраниться, но сильные руки сжались на его бёдрах. Джемин сглотнул, давясь и задыхаясь, и оглушительная волна наслаждения окатила Ренджуна целиком — он вскрикнул, до белых пятен перед глазами жмурясь и впиваясь пальцами в мягкие пряди чужих волос.       Ему понадобилось долгих две минуты, чтобы прийти в себя — Ренджун лежал, бездумно пялясь в потолок, пока остаточные вспышки удовольствия бродили по телу, и Джемин улёгся рядом, дыша часто и поверхностно. Его неспавшее возбуждение упиралось в бедро: Ренджун пошевелился, заставляя сладкий, жаркий вздох сорваться с чужих губ.       — Подожди, пока я схожу привести себя в порядок, и мы продолжим, — поднявшись на нетвёрдых ногах и подхватив валяющееся на кровати бельё, Ренджун вышел.       Ему срочно надо было попить, а ещё подумать. Натянув трусы, он выскользнул в кухню, где налил себе стакан воды, залпом осушил его и вздохнул.       Чёрт! У него не было секса уже больше года, и Джемин наверняка заметил, что надолго его не хватило. Было так хорошо, что мысли вышибло, и Ренджун сомневался, что сможет подарить Джемину такое же удовольствие — тот явно был более опытным, уверенным в своих действиях и очень, очень горячим. И этот самый Джемин сейчас ждал его там, на постели, явно рассчитывая на ответную услугу.       Мысль о том, как здорово его твёрдый член ощущался бы на языке, послала острую вспышку возбуждения вдоль позвоночника. Ренджун глубоко вдохнул. Ничего, если он скажет Джемину, что не очень опытный? Тот ведь позволит ему хотя бы попробовать подарить удовольствие? Он ведь не разочаруется в Ренджуне из-за того, что тот не так хорош в подобных делах?       Ответы на эти вопросы были только у Джемина — стоя здесь, в кухне с пустым стаканом руках, Ренджун почувствовал себя трусливым и глупым. Он ободряюще улыбнулся себе, а потом вышел в комнату, полный решимости сделать всё, от него зависящее, для того, чтобы Джемин не остался разочарованным.       Джемин, стоящий перед открытым шкафом, глядящий блестящими, пустыми глазами на ворох ренджуновых кружевных платьев.       Встречаться с Ренджуном было словно получить тот самый новогодний подарок, который ты безуспешно заказывал Санте несколько лет подряд.       Джемин захлебнулся слюной при виде него, завёрнутого в своё хорошенькое кружевное платье, с очаровательными жемчужными заколками в волосах и в белых носочках. Чужие запястья были стянуты подарочной красной лентой, и джеминово сознание завопило на ультразвуке.       — Твой подарок — это я, — шепнул Ренджун, и тонкий румянец окрасил его скулы.       Джемин завороженно сделал шаг навстречу ожившей мечте, упакованной в праздничную обёртку, и свалился с кровати.       Нет, это уже ни в какие ворота не лезло.       Поясница взорвалась болью, и на левом локте назревал синяк. Кряхтя и чертыхаясь, Джемин сел, вытащил из-под подушки телефон.       Девять тридцать две.       Наверное, идти в гости было рановато? Джемин вздохнул. Мысль о том, чтобы завалиться к Ренджуну, тёпленькому и сонному, казалась крайне привлекательной. Но это было не слишком вежливо, и потому Джемин пошёл на кухню, чтобы найти, чем занять себя ближайшие пару часов.       События из сна так живо рисовались перед глазами, и Джемин вздохнул мечтательно, чуть не прозевав начавший убегать кофе.       Получив доступ к желанному Кружевному мальчику — его сладкому малышу, Ренджуну, — он каждый день говорил себе подождать, быть благодарным за то, что тот позволяет ему быть рядом, обнимать, проводить время вместе. Джемин успел узнать, что он любит и ненавидит, какие фильмы заставляют его грустить или смеяться, какую музыку он слушает, когда едет в университет, как мило звучит его смех, когда Джемин делает что-то глупое.       Какие мягкие у него губы, как мелко Ренджун вздрагивает, прижимаясь ближе, какое у него потрясающее гибкое тело, какая на вкус его тонкая гладкая кожа и как звучат его стоны.       Видимо, именно последнее и выводило джеминово сознание из состояния приличия и равновесия.       Платья. Ренджуновы кружевные платья, и носочки, и нижняя юбка, и ленты…       Сейчас, сидя в чужой комнате, наблюдать за которой было так привычно через бинокль, и зная о том, какую привлекательную начинку скрывает этот обычный на вид шкаф, Джемин не мог не думать о том, как здорово на Ренджуне смотрятся все эти кружева.       Джемин знал, что не должен был. Но он так давно хотел взглянуть — хоть одним глазком! — на это воздушное великолепие. А сегодня Ренджун позволил ему стать ближе, чем когда-либо раньше. Он так сладко стонал, подавался навстречу, дрожал разведёнными бёдрами, путая пальчики в волосах. Джемин, напряжённый, словно струна, мучимый томной, тяжёлой сладостью нагнетенного возбуждения, всё ещё чувствуя на губах вкус чужого наслаждения, распахнул шкаф, пальцами прикасаясь к полупрозрачной нежной оборке нижней юбки.       Все эти платья… Они пахли Ренджуном: его свежим, лимонно-цветочным парфюмом, близостью, тайной — Джемин вдохнул полной грудью, пьянея от счастья.       Мечта была так близко. В миллиметрах от кончиков его пальцев, и Джемин уже ощущал её томительное, нежное касание, когда услышал шаги за спиной.       Ренджун коротко выдохнул, и побледнел. В своей длинной толстовке, спускающейся до середины бедра, он выглядел таким маленьким и напуганным, таким беззащитным.       — Джемин? — уронили его розовые губы. Ужас в его глазах — ледяной, жестокий, отрезвляющей волной окатил Джемина:       — Я… Ренджун, послушай, — он сделал шаг навстречу, и Ренджун сгорбился, словно от удара, закрыл лицо руками.       — Джемин, уходи, — прошептал он глухо, натреснуто, и сердце упало в груди.       — Ренджун, я не хотел, — он попытался что-то сказать, беспомощно сжал руки в кулаки, не смея прикоснуться.       — Уходи! — вскрикнул Ренджун, оседая на пол, словно ноги перестали держать его. — Уходи, слышишь?!       Он рыдал так отчаянно, и Джемин почувствовал себя самым ужасным человеком на этой планете. Он вышел в коридор, сунул ноги в ботинки и схватил куртку, чтобы вывалиться в колкие ранние сумерки.       Он так ненавидел себя, что всё внутри сжималось, и горло, казалось, было набито стеклом.       — Ты всё ещё тут? — пропел Донхёк, влетая в комнату, где Джемин лежал, уткнувшись лицом в подушку и малодушно желая безболезненно умереть.       Ренджун не отвечал на звонки уже неделю. Наверняка он плакал — Джемин не смел посмотреть, и бинокль спрятал. Отчаяние плескалось внутри, оно не ушло даже спустя бутылку рома, купленную к новому году — Джемину стало только хуже, ведь мозг, через алкогольный фильтр отбросив всё лишнее, отчаянно и страстно вспоминал.       Ренджун смеётся, он откидывает голову, и весь искрится.       Ренджун стонет, и брови его заламываются просительно, нежно.       Ренджун кружится в летящем кружевном платье, и умиротворение написано на его лице.       Ренджун сжимается, будто от удара, закрывает лицо руками.       Ренджун плачет.       Джемин знал, что облажался так сильно, когда понадеялся на то, что они уже достаточно близки для того, чтобы Ренджун, не боясь, захотел поделиться своей тайной.       — Эй, что случилось? С Ренджуном поссорились? — Донхёк, так и не дождавшись ответа, присел на кровать.       — Я такое говно, — Джемин чувствовал, как слёзы душат его, и Донхёк охнул, заваливаясь рядом и притягивая друга для объятия.       — Я в курсе, какой задницей ты иногда бываешь, — он успокоительно погладил Джемина по голове, словно ребёнка. — Но все мы совершаем ошибки. Главное, что ты признаешь, что виноват. Ренджун, кажется, очень милый. Думаю, тебе стоит просто извиниться.       Он не знал, что Джемин залез туда, куда не должен был — обманул доверие, предал того, кого любил больше всего. Как теперь можно было просто извиниться? Он же не чёртову тарелку разбил, а плюнул в раскрытую душу. Джемин не сразу понял, что это жалкий, надорванный всхлип вырвался из его губ:       — О, Боже, Донхёк!.. Я так проебался, ты представить себе не можешь. Он никогда не простит меня.       Донхёк хмыкнул. Он схватил упаковку салфеток, что стояла на столе и вынул несколько.       — Ты уже неделю лежишь в соплях и слезах. И если бы это работало — думаю, Ренджун был бы уже здесь, — улыбнулся он. — Если ты грандиозно проебался, то должен грандиозно извиниться, — Донхёк вытер джеминово мокрое лицо. — На коленях ползай, умоляй. В конце концов, отсоси ему до звёздочек перед глазами.       — Уже, — буркнул Джемин, хлюпая носом.       — Уже на коленях ползал и умолял? — скептически приподнял бровь Донхёк, и Джемин закатил глаза.       — Нет, третье. И ещё до того, как я обидел его.       Смех Донхёка был сочувственным и обидным в одинаковой мере:       — Я даже не знаю, кого мне больше жаль: Ренджуна, которому ты намудил сразу после секса, или тебя, явно ушедшего после этого с каменным стояком, — фыркнул он, и Джемин закатил глаза:       — Ты не помогаешь, вот ни капли. Ренджун… он ведь моя сбывшаяся мечта. Как лучший подарок, который я не заслужил, а потом умудрился потерять, — тихо признался он, и Донхёк, улыбаясь так по-донхековски, широко и мягко, сказал:       — Тогда подари Ренджуну его мечту. Есть ведь что-то, что ему очень нравится?       Джемин уставился на друга ошарашенно.       Точно. Он определенно знал, что именно это могло быть.