Если только

Кюхену всей душой хотелось верить, что с виду напускная грубость Мина не зайдет дальше неприятных слов, но чем тяжелее становился изучающий взгляд, тем яснее ощущалась искренность вибрирующего в воздухе гнева. Страх плавно тек по жилам и едва не парализовывал охваченное мелкой дрожью тело. Сонмин даже не пытался скрыть эмоций, отражающихся на залитом бледностью лице, и младшему приходилось с ужасом осознавать, что наиболее ярко знакомые черты искажались отвращением. Внутренняя сторона губы продолжала слабо кровоточить; жесткое «раздевайся и ложись» гудело в голове; рубашка медленно сползала с груди под наблюдением ожидающих глаз – жуткое предчувствие собиралось мозаикой и съедало остатки надежды, но у парня не было сил возразить. Похожие на бег против течения попытки нормально подумать и понять, насколько в действительности Кю был виноват, раз за разом отметались в сторону. Сонмин едва отдавал себе отчет, борясь с собственным воображением, что издевательски вилось вокруг двух, далеко не чужих ему людей. И чем ярче оказывались всплывающие в голове картины, тем напряженнее изворачивались нервы. И тем больше он смотрел на Кюхена не как на того, кто помог ему справиться с болью, а как на любовника Йесона, вызывающего только жажду мести. – Когда ты узнал о нас с Чонуном, тебе не было противно? – заговорил старший, в несколько быстрых движений стащив с себя рубашку, примятую от недавнего лежания на кровати, а после улыбнулся вопросительно округлившимся глазам. – Ведь каждый раз, когда вы прощались, он ехал ко мне. Ты же ревновал его? – кривая улыбка плавно исчезала, прекращая маскировать раздражение. – Наверняка меня ненавидел. А потом злая шутка судьбы, и я – твой новый парень. Так каково тебе тогда было? – в голосе Мина звучал такой язвительный интерес, что младшему казалось, будто ожидаемый ответ доставил бы ему удовольствие. – Мне было страшно, что об этом узнаешь ты, – без особой медлительности ответил Кюхен, бросая джинсы на пол у кровати. – И все? – нотки разочарования вплелись в голос старшего. – И все, – парню едва ли хотелось размусоливать жуткий момент из прошлого, тем более, Мин явно не был настроен вновь слышать, что к тому дню Кю уже не испытывал к Чонуну никаких светлых чувств. Но кое-что он понимал явно: Сонмин задал этот вопрос не просто так, а оттого горечь пригвождала язык к небу, позволяя лишь с невероятным трудом и дрожью выталкивать слова. – Если тебе противно, зачем все это? – младший развел руками над постелью, недоверчиво окидывая взглядом раздетого до пояса парня. На мгновение Кюхену показалось, будто вопрос застал Мина врасплох: он молча застыл в полумраке, задержав руку на пряжке пока еще застегнутого ремня. Но ложное ощущение рассеялось, как только старший – все так же без объяснений – вдруг подался вперед и, опустив ладони на напряженные плечи, с лихорадочной горячностью прижался к губам. Кю шумно выдохнул в поцелуй, чувствуя, как настойчиво влажный язык проскальзывал в рот, а руки с грубоватой силой сжимали тело и заставляли наклоняться к кровати. В другой ситуации он бы податливо отвечал каждому движению, с интересом отслеживая каждую эмоцию Сонмина, но сейчас ему впервые совершенно не хотелось близости. Желание просто поговорить – по-настоящему, а не короткими, переходящими в колкость фразами – стягивало грудную клетку похлеще тугой цепи. Но Кюхен просто не мог оттолкнуть старшего, что абсолютно уверенно придавливал его к постели: слабая вера в то, что после секса он посмотрит на ситуацию спокойнее, хоть как-то придавала сил. Недавно прикушенная губа уже начинала заметно саднить, когда Мин разорвал поцелуй и заглянул в оттененные тревогой глаза. Он провел рукой по чужой шее, надавливая кончиками пальцев на бледную кожу так, что Кю вдруг подумал, будто парень едва сдержался от желания его придушить. До слуха донесся глухой стук пряжки ремня, после – тихое шуршание стягиваемых брюк. Кюхен не представлял, что ему следовало делать, когда неприятное напряжение опутывало каждую мышцу, и тело не было способно отозваться никакой ласке. Но пребывающий в туманном, до конца непонятном самому себе состоянии Мин и не ждал каких-либо действий: избавившись от брюк, он живо подобрался к резинке чужого белья и с уверенностью потащил ткань вниз. Не обращая внимания на тонкий привкус крови, оставшийся во рту после недавнего поцелуя, старший вновь резко опустился к губам, будто нарочно пытаясь вышибить из парня недовольный стон. Кюхен упрямо терпел, но осознание того, что грубыми поцелуями и неритмичными движениями руки, опустившейся к паху, Мин просто старался завести самого себя, не укладывалось в тяжелой голове. То, что сейчас эта близость была нужна ему не намного больше, чем младшему, становилось все более ясным, и тем сильнее Кюхену хотелось отпрянуть и заставить парня поговорить. Под мощным давлением страха, что все это могло быть в последний раз, слова унизительно оставались застывшими в горле. Кислый привкус адреналина мелькнул под языком, когда, выпрямившись, Сонмин оставил измученный рот и посмотрел на младшего горящими странным блеском глазами. Взгляд задержался лишь на пару секунд, а после спустился ниже по телу, вынуждая Кю нервно поежиться: сейчас ему чертовски не хотелось даже того, чтобы парень просто смотрел на него, прижимаясь коленом к обнаженному бедру. Пытаясь отвлечься от крайне не нравящейся ситуации, Кюхен не придал значения тому, что, сбросив с себя белье, Сонмин вовсе не потянулся к тумбочке за тюбиком смазки: он зачем-то поднес руку ко рту и на мгновение обхватил пальцы губами. Понимание пришло так же резко, как те же, лишь слегка влажные пальцы опустились к напряженному входу и в одно движение оказались внутри. – Мин! – шипящий крик вырвался, будто выбитый пружиной, но старший плавно приблизился к побледневшему еще больше лицу, с наигранным удивлением заглядывая в широко распахнутые глаза. – Что такое? – голос казался спокойным и тихим, но Кю явно чувствовал рваное дыхание на губах. – Мне больно, – выдавив слова сквозь зубы, парень неловко попытался отползти к спинке кровати, но тщетно: Сонмин требовательно навис над ним, едва не касаясь груди и не позволяя полноценно двигаться. – Прости, – виноватая маска исказила лицо, но ирония, с которой прозвучало это короткое слово, была слишком заметной. Движения оказавшихся внутри пальцев стали более плавными, только Кюхен предчувствовал, что еще не раз услышит от старшего фальшивые извинения. Поцелуй, похожий на удар зубами, и резкая боль, причинить которую можно было только намеренно, убеждали в том, что было необходимо остановить явно теряющего контроль Мина. Однако шок повисал камнем в солнечном сплетении, и все, что младший мог делать, – лишь терпеливо стискивать зубы. Податливость, с которой Кю, невзирая на малоприятный контекст, лег в постель, разогревала азарт. Закрываясь в спальне, Сонмин был уверен: ему всего-то было нужно обдумать, что он чувствует к младшему, и – спокойно, без истерик и криков – либо выпроводить, либо простить. Но все, что он успел прокрутить в голове, вылетело, как из перевернутого бокала, стоило снова увидеть по-настоящему отчаянные глаза, снова понять, что, под каким углом ни смотри, это и есть любовник Чонуна, снова ощутить, что ради прощения этот парень готов на многое. И Сонмин кинулся вслед внезапному порыву, хотя краем сознания уже знал, что немного позже его просто раздавит собственная совесть. Уткнувшись носом в изгиб напряженной шеи, Мин глубоко втянул воздух, стараясь поймать до последней нотки хорошо знакомый запах духов. Он уже не понимал, что ассоциировавшийся с изменой аромат практически выдохся за день и теперь оставался только воспоминанием в голове, полной неразборчивых мыслей. А воспоминание было ярким, как свет фар на ночной дороге. Пальцы выскользнули из тела, позволяя Кюхену короткий спокойный вдох, что быстро сменился подавленным вскриком, насилу удерживаемым в горле. Парень хотел резко податься в сторону, когда старший одним движением до упора протолкнул член внутрь, но разрывающая боль пришпилила его к месту без возможности пошевелиться. – Да что ты делаешь?! – придя в себя спустя пару секунд, Кю влажными ладонями уперся в твердые плечи и, пытаясь хоть как-то отодвинуться, вжался в жестковатый матрас. – А что, тебе снова больно? – удивленно спросил Мин, будто вовсе не понимал, что происходит. – Чонун обращался с тобой нежнее? Ну хорошо, я тоже попробую. От услышанного у Кюхена перехватило дыхание, горло сузилось, словно в тисках, а после старший вновь надавил на рот губами, окончательно перекрывая воздуху и без того трудный путь. Справившись с шоком, младший мог бы толкнуть парня в грудь и выбраться из-под прижимающего к кровати тела, но сама ситуация казалась настолько дикой, что Кю слабовольно медлил с отпором. Он даже пытался отвечать поцелую, которым Мин будто просто хотел искусать мягкие губы до крови. Следуя туманному обещанию постараться быть нежнее, Сонмин повременил с движениями, дав парню полминуты на то, чтобы привыкнуть к отвратительному ощущению грубо растянутых стенок прохода. Когда первый толчок качнул тело, Кюхен подумал, что сможет вытерпеть несколько неприятных вспышек внутри, а после они сменятся хоть чем-то, похожим на прежние ночи со старшим. Но запавшие в память трепетные прикосновения так и оставались где-то на задворках недавнего прошлого. Сонмин чувствовал себя ослепленным и сотрясаемым ревностью. Человек, которого он долгие месяцы называл отвратительным самому себе словом «любовник» и темным силуэтом представлял рядом с Чонуном, лежал под ним, послушно раздвинув ноги. То, что у этого человека есть имя, собственная боль и чувства к нему, Мин терял, как ускользающую от нетрезвого сознания мысль. К моменту, когда чертовски резкий толчок заставил Кюхена заметно прогнуться в пояснице и вцепиться ногтями в твердую спину, он совсем перестал понимать, что действительно делает. – Мин, пожалуйста… – потрясенный мучительным чувством младший тихо вытолкнул слова из пересохшего горла, но Сонмин вновь прижался к потемневшим губам. Кю крепко зажмурился, когда парень оттянул зубами нижнюю губу, прекращая поцелуй спустя пару быстрых, рваных движений. А в следующий миг подгоняемое страхом сердце едва ли не замертво упало в живот, потому что Мин позволил себе выплюнуть то, чего никогда не говорил даже склонный к перепадам настроения Йесон: – Ты откроешь рот, только если кончишь первым, – в голосе звучала такая решимость, что физическая боль, насквозь прошивающая младшего, мгновенно скрылась в тени. Обида изуверски горела между ребер, и, резко подавшись к краю постели, Кюхен впервые попытался вырваться; вот только старший живо вцепился в трясущиеся от мелкой дрожи плечи, укладывая обратно на подушку. Толчки противоречиво становились осторожными, будто большую часть злости Сонмин выплеснул в последней фразе, или от нее же Кю перестал замечать разнообразные оттенки мучительных ощущений. Чувства сменяли одно другое, но попытаться оттолкнуть парня вновь мешало единственное, повисающее тяжестью на ослабших руках: Кюхен до кома в горле боялся превратить все это в полноценное изнасилование. А в том, что именно это и произойдет, начни он по-настоящему вырываться, сомнений не оставалось. Тяжелые вздохи на излете превращались в смешанные с шипением болезненные стоны, но Мин не внимал ни к ним, ни к голосу собственного, забитого яростью и возбуждением разума. Выдержав минуту монотонного, изредка перебиваемого резким движением ритма, он вдруг замедлился и неодобрительно покосился на бледное лицо, на котором темными блестящими пятнами в полумраке выделялись затравленные глаза. – Не хочешь перевернуться? – спросил Мин, замерев над едва ли не безвольным телом. Устало прищурившись, Кюхен неотрывно смотрел в глаза старшего несколько долгих, как вечность, секунд, будто ждал, что именно сейчас кошмар закончится, и парень придет в себя. Но чуда не произошло, и младший, не произнося ни слова, перевернулся на живот, не без помощи чужих рук становясь на четвереньки. Ему не были нужны объяснения: презрительного взгляда оказалось достаточно, дабы понять, что Сонмину просто надоело видеть его лицо. Кю прикусил собственное запястье, чтобы не выпускать лишних звуков: на застрявшем в горле комке, казалось, стали пробиваться шипы. Сколько он ни представлял реакцию Мина на раскрытие тайны, такого вообразить просто не мог, и теперь слишком трудная реальность скручивалась в один жгут вместе с болью и короткими вспышками, похожими на потерю сознания. Голос Чонуна из прошлого, сыплющий унизительные оскорбления, мелодично звучал в глубине головы и становился громче с каждым движением, с которым любимый человек жестоко вбивал парня в постель. Счет времени затерялся в туманных ощущениях, и Кю вернулся в себя, уже когда старший вышел из тела, а потом, будто нелепо вспомнив о чем-то, обхватил парня одной рукой поперек груди и другой потянулся к паху. – Не трогай, – тихо прорычал младший, подавшись вперед. Мин и не собирался настаивать: шумно выдохнув в горячий висок, он отодвинулся от мелко дрожащего тела и, спокойно опустившись на скомканные простыни, умостил голову на соседней подушке. Едва разогнув непослушные, словно деревянные, колени, Кюхен рухнул рядом и с трудом придвинулся ближе к краю кровати. Он лежал неподвижно, как сбитая с постамента статуя, только грудь неритмично вздымалась и опадала в провальных попытках полноценно вдохнуть. Тяжелые веки все норовили бессильно сомкнуться, и тусклый свет настольного торшера, казалось, сжимался мраком до одной желтой точки каждый раз, когда парень через силу открывал глаза. Прошло не меньше десяти минут, когда непослушное тело вновь стало осязаемым, и Кю смог повернуть голову, чтобы посмотреть на беззвучно дышащего старшего. Положив руку на грудь, тот лежал на спине и будто совершенно не замечал находящегося совсем близко парня. Взгляд, устремленный к потолку, казался Кюхену то совсем пустым, то, напротив, тяжелым и задумчивым. Младший терпеливо ждал, сам не зная, каких слов, но с виду равнодушное молчание добивало похлеще настоящих ударов. Приподнявшись на локте, он внимательнее всмотрелся в полумрак, усталыми глазами очерчивая силуэт Мина, и сердце резко сменило вялые удары неистовой скоростью. Память проносилась в голове оборванными, но яркими кадрами, начинающимися аварией, после – совместными походами в больницу, первыми встречами в этой квартире и, наконец, нервной радостью в день переезда. Кюхену просто приходилось сознавать, что, как бы отвратительно все ни складывалось, теплые чувства к этому человеку оказывались сильнее обиды, затапливающей грудь темнотой. Только Сонмин, не колеблясь, показал, насколько ему на это плевать. Найдя в себе силы, Кю поднялся с кровати и подобрал валявшуюся рядом одежду. Он с трудом натянул джинсы, и, казалось, только звук застегиваемого ремня заставил старшего, отведя мутный взгляд с потолка, посмотреть в его сторону. Мятую рубашку парень накидывал на плечи уже в коридоре, не желая видеть оттененное неясными эмоциями лицо. Сознание оставалось туманным, и Кюхен едва вспоминал, куда положил сумку, в которой привозил сюда вещи, куда вообще их раскладывал, и как теперь их искать. Поставив на диван в гостиной пустую сумку, нашаренную в шкафу у коридора, он грубо потер ладонями бледное лицо, стараясь хоть немного прийти в себя. Шорох шагов у двери заставил прерывисто вдохнуть дрожащей грудью, а после с опаской повернуть голову и увидеть застывшего в проеме Сонмина, что явно наспех натянул черные брюки, местами примятые мелкими складками. Будто сбросив чуждую себе маску, парень впервые за последние часы не выглядел ни злым, ни решительным: почти незаметно переминаясь с ноги на ногу, он потерянно смотрел на младшего, часто отводя взгляд к полу. Кюхен нервно ожидал, что хоть теперь он наконец-то что-нибудь скажет, но тишина продолжала висеть в вязком воздухе. Выдержав несколько мгновений, парень сам разбил раздражающее молчание, ухватывая момент, пока еще мог тихо говорить сквозь мешающий ком в горле: – Просто выгнать неинтересно? Решил унизить? – не нуждаясь в ответе, Кю отвернулся к расстегнутой сумке; лишь успел увидеть, как Мин нервным движением провел рукой по волосам и на миг бессильно зажмурился.