Если только

Ярость сходила на нет вместе с возбуждением, и к моменту, когда Кюхен обессилено пододвинулся к краю постели, Сонмином овладела странная, неприятная расслабленность. Тело, будто чьими-то сильными руками, вжималось в матрас, а расфокусированное зрение начало различать совсем неуютный полумрак, давящий на чуть опущенные ресницы. Голова казалась неподъемно тяжелой, хотя внутри крутились только собственные фразы, сказанные младшему в течение вечера. Они звучали в глубине сознания кричаще громко, но отдавались незнакомым, словно вовсе не своим голосом. Мин ощущал на себе внимательный взгляд, но какое-то тревожное чувство не позволяло повернуться к ожидающим глазам. И все же вялые сердечные удары стали стремительно набирать скорость, когда Кюхен молча оделся и, чуть пошатываясь, вышел прочь из комнаты. Присев в постели, старший вкрадчиво вслушивался в едва нарушаемую тишину квартиры, и когда до слуха донесся звук открывающихся дверец шкафа, а после – шуршание дорожной сумки, ноги ступили на пол, будто сами по себе. Соображать удавалось с трудом, отчего Мин не мог понять, ни что именно должен был сказать парню, ни, собственно, должен ли был говорить с ним вообще. Поволока, под которой все противоречиво казалось прозрачным и ясным, постепенно спадала, и, замерев в дверном проеме, старший резко ощутил всем нутром, что ему решительно не нравится вид расстегнутой сумки, готовой для складывания вещей. Дрожь в голосе Кю заставила Мина прочно стиснуть зубы, а второй вопрос, звучавший двумя невозможными словами «решил унизить», рассек воздух, как удар под дых. В бесполезной попытке скрыться от внезапного мерзкого чувства парень на секунду закрыл глаза и уже в следующее мгновение захотел трусливо выйти из комнаты. Теперь он невольно замечал, как у младшего тряслись бледные руки и изредка подрагивали плечи. Теперь осознание приходило не плавно: оно навалилось одной огромной глыбой и прижало к уходящей из-под ног земле. Теперь от собственного молчания становилось тошно, но все, что появлялось в гудящей голове, казалось неуместным и глупым. – Кстати, Чонун очень хочет вернуться к тебе, – Кюхен говорил еще тише, чем прежде, но Мин недовольно скривил лицо, будто от пронзительного крика. – Позвони ему, он будет рад, – выцедив слова сквозь зубы, младший подошел к стоящему напротив дивана шкафу, в котором лежала часть привезенных вещей. Мучительно переваривая услышанное, Сонмин безрезультатно пытался избавиться от стойкого ощущения чего-то противного, оставлявшего кислый привкус у горла. Парень колебался несколько секунд, прежде чем сделать широкий шаг в глубину гостиной, отрывая плечо от дверного косяка. – Если бы я хотел вернуться к Чонуну, то как минимум отвечал бы на его звонки, – голос звучал хрипло и слишком заметно отдавал неуверенностью. Слова старшего Кю игнорировал, упрямо делая вид, будто все, что интересовало его в тот момент, было низкой стопкой одежды, дрожащими руками поднимаемой с полки. Он даже не смотрел в его сторону – прятал глаза, перед которыми то попросту все расплывалось, то мельтешили недавние события, ставшие самыми жуткими воспоминаниями. – Куда ты собираешься? – с боязливой ноткой в тоне спросил Мин, подходя еще ближе. – Я не могу здесь находиться и хочу уйти, – констатируя очевидное, младший недоверчиво покосился через плечо: на мгновение ему показалось, будто в этом глупом вопросе проскользнула издевка. – Куда? – постепенно Сонмина начинало колотить от нервной атмосферы: тяжесть собственной вины становилась все более ощутимой, вот только достойного решения никак не рождалось в хаотичном движении мыслей. – Тебя это волновать не должно. Глядя на то, как Кюхен паковал вещи в сумку, Мин упрямо пытался подобрать слово, которым можно было назвать свой недавний поступок. Приходящее на ум пугало и запутывало, потому что даже гнусное «месть» казалось маленьким и ничтожным звуком, эхом бьющимся о стенки черепа. Да и с трудом давалось осознание, что он так грязно отомстил человеку, которого теперь абсолютно точно не хотел выпускать из квартиры. – Мне не все равно, – Сонмин говорил тихо и медленно, борясь с ощущением, будто если Кю сейчас выйдет за порог, то уже никогда не вернется. Младший даже не повернул голову – старался не замечать доносящийся из-за спины голос, который теперь казался нагло сыплющим ложь. Любимый человек намеренно сделал ему больно, желая наказать за ошибки из прошлого, и от этого хотелось забиться в темный угол, закрыв лицо руками. Сказанные специально для того, чтобы унизить, слова звучали в глубине разума так четко, будто были услышаны секунду назад. Они звенели, как пощечины, и смешивались с памятью о ссорах с Йесоном – тем, что, переезжая в эту квартиру, Кюхен мечтал навсегда забыть. Но теперь парень чувствовал себя даже не меж двух огней: он чувствовал себя использованным обоими и не по своей воле втянутым в трудный период чужой жизни, которая вот-вот начнет возвращаться в обычное русло. Он больше не сомневался в том, что Чонун и Сонмин вновь сойдутся. – Я был в ярости и не понимал, что делаю, – начиная бессильно оправдываться, старший вдруг задумался, ощущал ли Кюхен то же, когда днем пытался что-нибудь ответить на твердые обвинения. Отходящий от недавнего срыва Мин не знал, как разрешить ситуацию: просить прощения, что сейчас казалось не легче, чем забыть о последней встрече с Йесоном, или просто спрятать ключи от входной двери, что почему-то уже не выглядело крайним вариантом. Теперь спокойно поговорить и разобраться в ситуации хотелось Сонмину, и от вида складываемой в сумку одежды начинало болезненно колоть в груди. – Я не знаю, что на меня нашло. Тебе нужно было меня ударить, – медленно подходя ближе, почти вплотную, парень будто подкрадывался в ожидании реакции на собственные слова. – Давай просто поговорим, пожалуйста, – но Кюхен не отвечал, даже когда чужое дыхание стало слабо ощущаться у шеи: он молча сжал в пальцах ручки пока еще легкого багажа, порываясь пойти в другую комнату за остальными вещами. – Положи сумку, – тихо выдохнул Мин, дотронувшись до напряженного запястья. – Нам нужно поговорить, – парня начинала раздражать стена упрямого молчания, но он изо всех сил старался удержать эмоции в себе. – Кю, пожалуйста, положи сумку… Я не пущу тебя, – заключил он, чуть повысив голос, и неожиданно крепко сжал оба запястья. Ощутив прочную хватку, сковавшую дрожащее тело, Кюхен резко подался вперед, но старший не дал шанса вырваться: он одним рывком поймал парня в объятия со спины и со всей силой прижал к себе. Кю отчаянно пытался выскользнуть из кольца напряженных рук, пытался ринуться в сторону, будто убегая от огня. Хватка становилась лишь более крепкой и болезненной, отчего Сонмин на миг испугался, не переусердствует ли такими темпами до хруста костей. Через несколько секунд тихой борьбы младшему начало казаться, что у него вот-вот треснет позвоночник, а при каждой короткой попытке освободить руки парня прошибало ощущение, будто кто-то выламывает их из плеч. Собрав остатки сил, что упрямо покидали тело, Кюхен вновь постарался резко вырваться из поистине мучительных объятий, но стало только хуже: Мин свирепо потянул его на себя, ноги запутались, лишая шаткого равновесия, и оба не успели понять, что происходит, как в следующее мгновение оказались на полу. Быстро приняв сидячее положение, старший оценил ситуацию первым: он вновь крепко сжал руки вокруг чужой груди и притянул парня к себе вплотную. Облегчение разлилось в горячей от нервной обстановки крови, когда Кюхен слабо и бесполезно дернулся, обреченно бросая попытки сбежать. Пару раз он тяжело схватил воздух ртом и, закрыв глаза, опустил голову. – Да чего ты от меня хочешь? – и это прозвучало так отчаянно, что лучше бы Мина со всей силы ударили кулаком по лицу. Крупная дрожь в грудной клетке ощущалась сцепленными в замок руками; неритмичное шумное дыхание вырывалось будто через раз; голос младшего, полный обиды и бессилия, продолжал стучать в голове. У Сонмина свело челюсти от чувства вины и не своей боли. А Кюхену казалось, будто его пытаются доломать, втоптать в грязь окончательно, чтобы после с довольной улыбкой выкинуть за порог. Гулкое сердце подскакивало к самому горлу, утяжеляя шершавый комок, не дающий нормально выталкивать слова, но Мин отказывался оставить парня в покое: он намерился решить все сейчас, даже если пришлось бы всю ночь не выпускать младшего из рук. – Мне драться с тобой, чтобы выйти из квартиры? – спросил Кюхен, шумно выдохнув сквозь сжатые зубы. – Давай не будем до этого доводить. Я просто не хочу, чтобы ты уходил, – Мин старался говорить, как можно спокойнее, но голос резко отвердел, когда младший вновь попытался ослабить хватку: – Я не пущу, – он почти прорычал это на ухо и, не размыкая крепко сомкнутых рук, привалился спиной к дивану. – Ты сказал, что я был тебе нужен только для того, чтобы забыть Чонуна. Тогда зачем?.. – Сказал сгоряча. Это неправда, – Мин не дал парню договорить, оборвав вопрос с твердой уверенностью. И это действительно было неправдой; во всяком случае, с тех пор, когда мысли о Чонуне превратились в мясорубку обиды и отвращения. Запоздало придя в себя, он только сейчас сознавал, что едва ли узнает человека, который ворвался к нему в кабинет посреди рабочего дня. И уже было невозможно разобрать, что в Йесоне действительно изменилось за эти трудные месяцы, а на что Сонмин сам доверчиво закрывал глаза, пока они были вместе. Но полный ревностности, гнева и злорадства, он никак не был тем, кого Мин так долго хранил в своем сердце, и уж точно тем, из-за кого позволил себе настолько отключить голову, чтобы действовать лишь на эмоциях. – Вот так просто? – произнес Кю, выдохнув подобие тихого смешка и одновременно сдерживая наворачивающиеся на глаза слезы. Парню было забавно слышать это бездарное оправдание, когда в ушах до сих пор раздавался звучащий на повышенных тонах голос Мина. А те самые, сказанные просто сгоряча слова отравляли, как медленный яд, незаметно, по ниточкам обрывающий жизнь. Потому что уже после такого признания надеяться было, в общем-то, не на что. – Прости… – Сонмин выдавил это с трудом, будто до сих пор не мог поверить, что действительно зашел так далеко. – Встань на мое место и представь, что я ощутил, когда Чонун рассказал мне о вас, – объяснить недавний поступок было сложно даже самому себе, но парень все еще пытался отыскать хоть одну достойную причину. – А ты думаешь, мне было просто, когда я увидел ваши фотографии? – голос младшего задрожал еще больше, как только страшное воспоминание вновь зарябило яркими красками. – У меня никогда не было такого шока, а через пять минут нужно было смотреть тебе в глаза и делать вид, будто ничего не случилось. Ну не мог я рассказать тебе об этом, – он добавил последнее, устало отделяя каждое слово. Глубоко в душе Сонмин понимал, почему парень не мог признаться в этой, казалось, ирреальной правде, но в один миг принять все как есть было просто невозможно. Спустя несколько секунд тревожной тишины Мина нагнало осознание, что он продолжал удерживать младшего со зверской силой, хотя тот уже давно прекратил вырываться. А вслед за последней мыслью парень вдруг вспомнил, как несколько дней назад заметил темные синяки на предплечьях Кюхена и в гневном ужасе порывался вместе с ним подняться за вещами в квартиру. Мин всем сердцем хотел защитить младшего, пока наивно не догадывался от кого именно. – Синяки на руках… Это сделал Чонун? – он спрашивал только затем, чтобы окончательно развеять сомнения, а заодно – и привычный образ того человека, которого знал долгие годы. Хоть теперь и сомневался, что действительно знал. – Так он отреагировал на то, что мы с тобой знакомы. – Ты ему все рассказал? – удивление стиснуло горло, но ушло так же быстро, как тихие слова потревожили слух: – Я просто спросил его о тебе. Об остальном он догадался сам. – Он еще когда-нибудь позволял себе подобное? – Сонмин наконец ослабил объятия и осторожно, медленным движением провел ладонью от чужого плеча к локтю. – Нет, – но Кю ответил так тихо и неуверенно, что парень ни на миг не поверил: сбитый с толку, он опустил недовольный взгляд к полу, будто теперь стыдился бывшего любовника, из-за которого не находил себе места долгие месяцы. – У него всегда отлично получалось добивать словами. – Такое впечатление, будто мы говорим о двух разных людях, – Мин озвучил не дающую покоя мысль, хоть прекрасно понимал, что Чонун уже давно не был тем, кого он трепетно оберегал в своей памяти. – Я знаю, что к тебе он относился по-другому, – через силу выдохнув дрожащей грудью, Кю попытался хоть на пару сантиметров отстраниться от другого тела, но руки старшего быстро вернули его на место; только теперь прижимали неожиданно бережно. – Почему «по-другому»? – парень не задумывался, что мог коснуться болезненной темы – просто хотел узнать правду; пусть даже сидя на холодном полу и едва ли не насильно вытягивая ответы. – Я не хочу об этом говорить… – загнанный в ловушку Кюхен пытался хотя бы отвернуться от пары настойчивых глаз: открываться Мину после того, что произошло получасом раньше, теперь казалось еще большим унижением. – Но почему ты его терпел? – старательно вкладывая мягкость в интонацию, старший надеялся, что на это Кю все же ответит, но он никак не ожидал, что голос парня сорвется на еле слышный, надтреснутый шепот: – Потому что, когда мы мирились, он говорил, что любит. А мне это было необходимо. – Необходимо? Но если он так обращался с тобой… – Мне было трудно, – Кюхен оборвал парня, скупо выплюнув несколько слов, в надежде, что он оставит в покое хотя бы эту скользкую тему. Вот только надежда оказалась напрасной, и ненарочный удар ниже пояса заставил вновь дернуться в чужих руках: – Это как-то связано с твоей семьей? Старший лишь отдаленно знал, что Кю давно не общается ни с родителями, ни хоть с кем-то из родственников: никаких подробностей парень не открывал, позволяя с трудом догадываться о той части жизни исключительно по мрачному взгляду, с которым он отмалчивался на любой вопрос о семье. Сонмин никогда не считал нужным лезть в душу, но сейчас он спрашивал легкомысленно, не рассчитывая, что пожалеет об этом уже в следующую секунду. – Мин, не надо… пожалуйста… – сказанные на грани истерики слова были почти беззвучными, но старший виновато опустил голову на напряженное плечо. Почти сдавшемуся обстоятельствам Кюхену вдруг снова захотелось вырваться из цепких рук, но все силы оставили его, как по щелчку. Вспоминать о семье – что парень вообще старался делать как можно реже – сейчас было просто невыносимо, и Кю даже мысленно просил Сонмина молчать. Воздуха в комнате становилось чертовски мало, да еще и чужие руки сжимали грудную клетку, делая каждый судорожный вдох все более трудным. Собравшиеся складками джинсы давили на кости, спина затекала от неудобной и жутко нелепой позы. От всего этого Кюхену начинало казаться, будто старший уверенно продолжал над ним издеваться, не позволяя даже просто спокойно уйти. – Я хочу побыть один, – загнанно попросил Кю под давлением последней надежды. – Извини, но я тебя не оставлю, – пресекая вялую попытку подняться, Мин вновь притянул парня к своей груди. С трудом высвободив правую руку, младший прикрыл ею бледное лицо, незаметно вытирая влажные ресницы. Он уже не понимал, хотелось ли ему ронять слезы от боли или нервно смеяться над абсурдом ситуации. Пока одному говорить было сложно, другому – нечего, молчание ерзало по нервам, как наждачная бумага; только поначалу мучительные объятия становились все более нежными, наконец прекращая походить на железную хватку. – И что дальше? – едва прошептал Кюхен, казалось, спустя целую вечность. – Все равно я бывший Чонуна, и это уже не изменится. – Все будет как и раньше, – Мин ответил без замедлений, хоть сам всем нутром ощущал невозможность собственных слов. – Как раньше не будет уже никогда. И… ты ведь все еще к нему что-то чувствуешь, – в слабом голосе звучала такая отчаянная горечь, что Сонмину стало не по себе, но, сжав ладонь младшего в дрогнувших пальцах, он нашел силы спокойно ответить: – Я больше ничего к нему не чувствую, – впервые парень говорил о бывшем настолько уверенно. – И я не просто так позвал тебя сюда жить: ты мне нужен. Почти незаметно покачав головой, Кюхен не выронил ни слова, только задышал тихо и размеренно, будто обреченно смирился с рушащейся на глазах реальностью. Он ненавидел себя за то, что в следующую минуту повернулся к старшему и, уже добровольно прильнув к теплому телу, спрятал лицо на чужом плече, молча давая понять, что теперь все нормально. И хотя ничего не было «нормально», и это прекрасно понимали оба, Сонмин непритворно просил прощения, унимая чужую дрожь, а Кюхен сильнее прижимался к груди. Младший буквально заставлял себя не задумываться над тем, что делает, когда, подчинившийся Мину, вернулся в кровать и вновь упал в крепкие объятия: он предчувствовал, что если отчетливо вспомнит их последнюю близость, то в несколько коротких мгновений выскочит прочь. И, наверное, это его и спасало от галопа бунтующих мыслей, по вине которого лежащий рядом Сонмин долгие часы не мог сомкнуть глаз. Он раз за разом прокручивал сегодняшний день в голове, сердито ругал себя, а после панически пытался понять, как сможет пережить этот внезапный удар. Уже ближе к рассвету, когда головная боль, как по наковальне, застучала в виски и затылок, парень осознал, что если не исправит хоть одну неприятность, то абсолютно точно не сможет заснуть. Направляясь в сторону гостиной, Мин вышел из спальни шагами крадущегося, осторожно минуя порог, стараясь не заскрипеть дверью. Нашарив в темноте выключатель, он раздраженно скривился от яркого света, а после шумно вздохнул при виде примятой сумки, лежащей на самом краю дивана. Сонмин понимал, что, если утром Кюхен захочет упаковать оставшиеся вещи, он это сделает при любых обстоятельствах, но почему-то ему до дрожи в руках хотелось сложить все обратно. Одежда быстро возвращалась на полки, и облегчение посекундно уменьшало груз на плечах. Парень отдал бы многое, чтобы с утра искусно сделать вид, будто ничего не случилось, будто не было ни страшного разговора, ни того, что он позволил себе в постели. И привычная просторная комната без раскрытой дорожной сумки на доли секунды создавала иллюзию, словно все это ему просто приснилось. И в это хотелось верить, хотелось вернуться в спальню без камня на быстро стучащем сердце и мысли, что им с Кю было лучше вообще никогда не встречаться. Но сердце стучало чертовски резво, когда Сонмин ступил за порог, предельно тихо прикрыв тонкую дверь. На несколько секунд застыв у смятой постели, он колебался, не в силах решить, что чувствует больше: вину или злость, или все-таки кое-что светлое, что никак не мог связать с чувством влюбленности. Вот только внутри что-то болезненно екнуло, когда изучаемый им силуэт вдруг зашевелился под теплым одеялом. – Я здесь, здесь, – присев на простыни, Мин заговорил быстрым шепотом, когда Кюхен вынырнул из беспокойного сна и поднял встревоженный взгляд. – Больше не уходи, – хрипло раздалось в полумраке, и, обвив рукой за шею, младший притянул парня к себе. Живо заставив лечь рядом, Кю почти придавил его к постели, будто, и правда, не позволял больше вставать. Мерное дыхание успокаивало нервы, и на короткий миг Мин ощутил горстку наивной надежды, что у них есть шанс справиться; хотя бы потому, что одно он знал наверняка: последняя ниточка, тянущая его к Чонуну, сегодня порвалась, и на это было удивительно много причин.