Если только

Сердце то дребезжащими ударами устремлялось к горлу, то, как тяжелый камень, с надрывом падало куда-то вниз. Дыхание, рваное и отдающее болью в груди, вырывалось мучительными толчками и все больше походило на попытки тонущего ухватить хоть один глоток воздуха. Кюхену всегда было трудно отходить от действия наркотика, но вот отходить от него после сильного стресса было подобно чувству близкой смерти. В одночасье смешивалось все: проблемы, что в таком состоянии казались в тысячи раз глобальнее; страхи, вырастающие из ниоткуда, но судорожно сотрясающие тело; неподъемный вес мыслей о беспомощности и одиночестве. Физически парню было плохо, морально – он ощущал себя полумертвым, и даже крепкие объятия любимого человека не приносили облегчения. Ни Чонун, ни Сонмин, и правда, не понимали, что происходило с младшим в такие моменты, но если первый со временем успел к ним привыкнуть, то от растерянности и внутренней паники Мин был готов лезть на стены. Не зная, как правильно поступить, он машинально сжимал Кю в руках с большей силой и бережно гладил по дрожащей спине. После встречи с бывшим он смирился с перспективой отрешенно слушать бесполезные оправдания и уговоры, но то, что Кюхен сказал ему минутой раньше, было слишком похоже на правду и заставляло взглянуть на все под другим углом. Отчасти Мин понимал, что искать в случившемся собственную вину было глупо, но он всерьез задумывался, стал ли бы младший принимать снова, не произойди последних событий. И чем сильнее Кюхен, вздрагивая от отчаяния, жался к нему в бессознательном поиске поддержки, тем с большим усердием чувство той самой вины грызло душу. Мучаясь от нападок совести, Сонмин в то же время ощущал себя пойманным в ловушку, о которой предупреждал Чонун, но пока не представлял и малейшей возможности из нее выбраться. Младший цеплялся за него, как за последнюю возможность спастись, и от этого тяжелело сердце: Мин только сейчас в полной мере осмысливал, как трудно и страшно было парню с того момента, когда он впервые залез в его компьютер. Внутренне признав свою ошибку, старший чувствовал, что теперь был просто обязан сказать хоть что-нибудь, но на деле все так же молча прижимал Кю к своей груди, осторожно зарываясь пальцами в волосы. Легче стало, только когда спустя пару чертовски трудных минут Кюхен задышал ровнее и, сцепив руки в замок за чужой спиной, тихо уткнулся лбом в плечо. Будто вывалив все слова перед тем, как дать слабину, он не ронял ни звука; только быстрый пульс продолжал отдаваться по нескольку раз в секунду, отчего Мину все ярче казалось, будто он сам ощущал этот пугающий ритм во всем теле. – Скажешь, что это в последний раз? – мысленно вернувшись к рассказу Йесона, Сонмин позволил себе задать этот едва ли уместный вопрос уставшим голосом; хоть и пожалел о нем быстро, стоило просто увидеть затравленный взгляд, с каким Кю посмотрел на него, уже в следующий миг подняв тяжелую голову. – Я не буду говорить того, чего не знаю, – и в ту секунду младший уже не казался Мину странным или не похожим на себя – он лишь выглядел поразительно замученным и совершенно разбитым. – Но я очень хочу бросить. Клянусь, очень хочу… – колеблясь на грани жалости и полного недоверия, Сонмин молча смотрел парню в глаза в титанически тяжелой попытке принять решение. – Если я хоть что-нибудь для тебя значу, помоги мне. Последние сомнения продолжали въедаться в душу острыми клыками, но, обреченно вздохнув, Мин через силу отогнал их в сторону. Он чувствовал себя бесхребетным, неспособным дойти до конца в собственных намерениях, но отчего-то испытал, как внутри ненадолго застыло спокойствие, когда вновь крепко прижал к себе Кю. Не видя выхода из ситуации, Сонмин не представлял, как сумел бы помочь Кюхену справиться со столь страшной бедой, но парень действительно кое-что для него значил, и старший никак не мог безразлично оттолкнуть его в неизвестность. От нервотрепки и усталости перед глазами мелькали цветные пятна, а забитая множеством тревожных мыслей голова казалась слишком тяжелой, будто железной, отчего каждый, даже тихий звук отдавался раздражающим гулом. Мин потянул младшего на постель, желая хоть до утра забыть про этот вылезший в явь кошмар. Не говоря ни слова, Кюхен послушно лег рядом, только прижался к парню еще сильнее – едва ли не на грани удушья – тем самым заключив обоих в чертовски неудобное положение. Старший попытался ослабить чужую хватку, но уже через пару секунд смирился с тем, что придется терпеть: только чуть успокоившись, Кюхена вновь стала мучить мелкая дрожь, будто температура в спальне резко скатилась к нулю. Сонмин натянул на обоих лежавшее в ногах одеяло, заскользил кончиками пальцев по позвоночнику младшего, осторожно поцеловал в горячий висок, но парень неуклонно оставался невыносимо напряженным. – Ну не переживай так. Я с тобой, – Мин тихо выдыхал слова в надежде хоть как-то облегчить ситуацию и наконец провалиться в темную бездну сна. И вскоре, когда Кю начал понемногу расслабляться в тепле заботливых рук, старшему удалось сомкнуть точно налитые свинцом веки. Вот только такой долгожданный сон совсем не приносил спокойствия, был наполнен мельканием нечетких образов и – синхронно с приходом отвратительной головной боли – оборвался еще до рассвета. Вновь вынырнув в реальность, Сонмин чувствовал себя еще более уставшим, чем прежде, и к тому же – буквально придавленным другим телом к кровати. Парень едва находил в себе силы пошевелиться, а от совсем слабого движения затекшие руки прошивало холодом нескончаемого множества иголок. Крепко сжав челюсти на пару секунд, он постарался беззвучно перетерпеть это мерзкое ощущение, а после аккуратно отодвинуться от Кюхена. Но в следующее мгновение, когда из квартиры сверху вдруг послышался глухой шорох, Сонмин понял, что младший не спит. Мин никогда не обратил бы внимание на тихий стук, изданный рано проснувшимся соседом, если бы от этого звука Кю не дрогнул всем телом, прижимаясь к нему с таким рвением, что старшему окончательно стало нечем дышать. – Что с тобой? – неуклюже выпутавшись из стальной хватки, Мин посмотрел на парня шокированными глазами. – Чего ты боишься? – он задал этот вопрос с еще большим удивлением, наконец сознавая, что душащие объятия, не дающие нормально спать, были вызваны абсолютно неизвестным ему страхом. Не произнеся ни слова, Кюхен лишь слабо помотал головой и, стыдливо прикрыв глаза, перевернулся на другой бок, тем самым избавляя старшего от настойчивых прикосновений. Посомневавшись пару секунд, Мин с усталым вздохом откинул голову на подушку, но после придвинулся ближе и трепетно обнял парня со спины. – Ты меня ненавидишь? – вдруг спросил младший, вновь напрягаясь всем телом. – Просто выбрось эту глупость из головы, – Сонмин произнес это жестче, чем хотелось, но, заглаживая резкий тон, с особой нежностью коснулся губами шеи. Минуты потянулись расплавленным металлом; первые лучи сероватого света проскальзывали в квартиру; Кюхен тихо спал, наконец забывшись в бережных объятиях. Вот только, боясь нарушить спокойную ауру, старший не рисковал пошевелиться и никак не решался закрыть замученные глаза: чувство того, что он может не справиться, разрасталось в груди, как шаровая молния, и с особой мощью давило на ребра. *** Впервые за долгое время Чонун ощущал, как по венам растекалось настоящее, спокойное, не взращенное на глупом злорадстве счастье, от которого каждую минуту хотелось улыбаться. Сложив руки на спинке деревянного стула, он вкрадчиво слушал уставший, но казавшийся особенно приятным голос и скользил взглядом по силуэту Сонмина, полулежа раскинувшегося на мягком диване. Изредка старший нервно прикусывал щеку изнутри, будто пытаясь доказать себе реальность происходящего, что только больше напоминало сон: Мин позвонил сам, попросил о встрече и без всяких колебаний приехал к нему домой. Чонун понимал, что парень не сделал бы этого из большой радости, понимал, что на деле ему попросту плохо, и пришел он сюда за иллюзией какой-то поддержки. Но тем не менее справиться с лавиной теплых эмоций для старшего было совершенно нереально. – Мне кажется, будто он чего-то боится, и ему стыдно об этом сказать, – говорил Мин бесцветным голосом, уже успев вывалить на хозяина квартиры массу впечатлений о последних сутках. – В принципе, так и есть, – Чонун невозмутимо пожал плечами. – Это один из побочных эффектов – тревога. Он не может ни контролировать ее, ни объяснить, чем она вызвана, – парень развивал мысль с такой непринужденностью, будто речь велась о совершенно чужом человеке. Тяжело вздохнув, Сонмин нервно потер ладонью бледное лицо и уставился в пустоту. Было сложно растолковать, зачем он добровольно приехал к бывшему и с откровенностью рассказывал все, что накипело в душе, но казалось, не решись он на этот сомнительный шаг, ему оставалось бы только свихнуться. – Я не знаю, что мне делать, – в голосе слышалась такая обреченность, что Йесон вдруг взглянул на гостя с настоящим, неподдельным сочувствием. – А я тебе говорил, – выдержав недолгое молчание, тихо произнес старший. – Здесь только один выход: порви с ним. – Вот так легко? – злая ирония прокралась и в выражение лица, и в интонацию: даже убедившись в каждом из предупреждений Чонуна, Мин окончательно вычеркнул идею последовать его весьма жесткому совету. – Может, для тебя это и выход, но я не могу дать человеку надежду, а потом сказать «извини». Тщательно подбирая правильные слова, Йесон не рисковал нарушить тишину, вновь повисшую в комнате подобно невидимой стене, – боялся спугнуть младшего неосторожностью и оборвать столь долгожданную встречу. Он не мог знать, доверял ли ему Мин хоть немного, но продолжал слепо надеяться, что сумеет повлиять на решение, от которого напрямую зависело и собственное счастье. – Какое-то время мне тоже казалось, что я люблю его, – стараясь говорить как можно спокойнее, Чонун был полон уверенности в том, что знал о главной причине колебаний младшего, но уже в следующую секунду ему пришлось удивленно вскинуть бровь. – Я не… – устало, но быстро выплюнув ответ, Мин запнулся, будто тут же решил, что дальнейшие слова будут слишком категоричными. – Я не уверен в том, что люблю его, – но и в исправленном виде это честное признание отдавалось вязкой горечью в горле. – Тогда что тебя вообще держит? – вопросительно разведя руками, Чонун смотрел на парня с томительным ожиданием; только едва скрывал улыбку, что настойчиво лезла к губам от довольства услышанным. – Привязанность, чувство ответственности, жалость… Я запутался, – Сонмин мог лишь беспомощно сжимать кулаки от мириады неясных чувств и мыслей, что захлестывали с головой и, как обернувшаяся вокруг шеи змея, перекрывали путь кислороду. – Это странно. Ты из-за этого готов терпеть… – старший уже приготовился вновь повторить все, чем мучил его Кюхен на протяжении месяцев трудных отношений, но его резко перебил возмущенный голос: – Нет, это не странно. Просто из-за одного замечательного человека, который наплевал на все мои чувства, я теперь боюсь влюбляться, – впившись темным взглядом в растерянного собеседника, Мин то ли ждал ответ, заранее обреченный на бесполезность, то ли просто наслаждался его беспомощным видом. – Ты уже знаешь, как я за это поплатился, – чувство стыда, как когтистая лапа, сжала пересохшее горло, но Йесон просто вынудил самого себя быстро вернуться к реальности и продолжить: – Хочешь повторить мою ошибку и потратить впустую столько же нервов и времени? Наполняющий комнату воздух, казалось, стал дрожать от напряжения, что в немой возмущенности щедро источали оба. Сонмин до конца не осознавал, зачем переступил порог этой квартиры, но одно знал наверняка: он не хотел вновь выяснять отношения и внимать к даже имеющим смысл уговорам. Парню было необходимо сбросить с плеч хотя бы часть неподъемного груза, вот только никто, кроме Чонуна, не смог бы понять и выслушать без округленных в удивлении глаз. А потому, крепко стиснув челюсти, обиды прошлого пришлось отбросить в сторону, чтобы ненароком не перевести разговор в другое, совсем ненужное сейчас русло. Мин через силу заставил себя посмотреть на старшего без мрачных воспоминаний и заговорить без ноток раздраженного тона: – Все не так просто… Я виноват перед ним, – замявшись на пару секунд, он будто решал, стоило ли доверять Чонуну нечто настолько личное, но терпение стремительно утекало. – В тот день, когда ты рассказал мне о вас, мы с ним не просто поссорились… – почему-то говорить о том случае, смотря старшему в глаза, никак не удавалось, и Сонмин стесненно уводил мутный взгляд то к зашторенному окну, то на пол. – Сначала мы долго выясняли отношения, и это было отвратительно. А потом, ночью… я потащил его в постель и специально сделал так, чтобы ему было очень больно. – Сорвался, значит, – вводя парня в замешательство, Чонун беззлобно улыбнулся и едва заметно кивнул головой; казалось, его ни на миг не удивили слова, давшиеся Мину с таким трудом. – Как бы там все ни было, за это я себя ненавижу, – через силу не заострив внимание на неожиданной реакции, младший продолжал, еще не подозревая, как на это признание отзовется Йесон. – Я понимаю, что ты чувствуешь, но, поверь, это только оттянет время, – от сострадательной улыбки, что все явственнее мелькала на губах, Сонмину становилось не по себе, и он с большим вниманием ожидал объяснений. – Однажды, когда Кюхен мне поклялся, что наконец завязал, и принял снова прямо на следующий день, у меня сдали нервы, – лицо старшего омрачилось тенью воспоминаний, но он говорил с уверенностью и без всякого страха. – Я его ударил. Очень сильно. Несколько раз, – Чонун разделял короткие фразы тяжелыми паузами, будто пытался как можно четче донести смысл собственных слов. – И потом я тоже чувствовал себя виноватым и из-за этого еще долго молча терпел все его выходки. Поразившись то ли самому факту, то ли до нервного смеха явной схожести ситуаций, Сонмин растерялся окончательно и слабовольно не стал комментировать этот недолгий рассказ. Глубоко внутри скапливались все более мерзкие чувства, а и так размытый выход из замкнутого круга теперь казался совсем недосягаемым. Однако только в этот момент Мин полноценно прочувствовал, какой невероятной глупостью было надеяться, что ему станет хоть на каплю легче после разговора с Йесоном. – Я уже не понимаю, у кого из-за этих отношений проблем больше: у нас или у него… – младший просто рассуждал вслух, скользя пустым взглядом по полу, устеленному незамысловатым темным ковром. – Вот пока ты будешь так думать и жалеть его, он будет этим пользоваться, – устало уйдя к собственным мыслям, Сонмин не обратил внимания на то, что с этими словами Чонун поднялся со стула и, не спеша приблизившись, тихо присел рядом. – По большей части, я ушел от тебя, потому что поверил, что без меня он действительно не справится, и что после лечения он сорвался исключительно по моей вине. Тогда я, правда, думал, что это целиком моя ответственность, – младший только качал головой, уже абсолютно не зная, как относиться к происходящему. – Только, как выяснилось, все это чушь: он отлично нашел бы повод сорваться и без моего участия. Разве что, немного позже. Даже погрязнув в густой тине переживаний, Мин вкрадчиво ловил каждое слово, но, неуверенный в их честности, не рисковал ни ответить, ни даже просто посмотреть парню в глаза. Он чувствовал себя безвозвратно потерянным и одновременно – грубо вытолкнутым в прошлое: было чертовски странно осознавать, что они с Чонуном разговаривали, спокойно сидя наедине, и что даже расстояние вытянутой руки давно сузилось в несколько ничтожных сантиметров. Но Сонмину не хотелось ни резко вскакивать с дивана, избавляясь от непозволительно близкого присутствия бывшего, ни поднимать очевидную – как казалось ему – тему о том, что такого предательства он не простит, какие бы на то ни были причины. – Пока он не появился, у нас ведь были идеальные отношения, – Йесон говорил с теплотой и болезненной грустью в голосе, но младший вновь ничего не ответил; только теперь лишь потому, что уж точно не мог поспорить с таким утверждением. Как бы Мин ни хотел, забыть о годах, полных настоящей любви и практически беззаботной жизни, было просто нереально; особенно на контрасте с буйством проблем, что продолжали падать подобно каплям воды в сильный ливень. Он соврал бы как никогда бессовестно, если бы только сказал, что не скучает по оставшемуся в памяти счастью, но признаваться в этом даже самому себе было страшно и горько до тянущего кома у горла. Сонмин слишком слабо дернул плечами, когда спустя минуту молчания на них же мягко легла чужая рука. До того мучительно тянувшееся время бросилось в неистовый бег, а оттого младший толком ничего не успел понять, как вдруг теплое дыхание стало ощущаться у шеи. Колючий ток рывком прошелся по телу, когда Чонун дотронулся до обнаженной кожи губами, в одночасье вышибая рой мыслей из головы, и это было совсем не той реакцией, которую Мин мог бы предвидеть, представив прикосновения бывшего. Чуть отстранившись, он с недоверием заглянул в темное зеркало до боли знакомых глаз, ожидая хоть какого-то объяснения; только старший уже сказал все, что хотел. Чонун подождал не больше пяти секунд, прежде чем требовательно вцепиться в чужой рот поцелуем, с силой вжимая парня в спинку дивана. Мгновенно упершись ладонями в плечи, младший уже почти оттолкнул его от себя, но только что-то пошло не так: совсем неожиданная, приятная слабость удивительно быстро разбила паутину напряжения. Мин бездумно сжал в бледных пальцах ткань рубашки Чонуна и, впуская влажный язык, вдруг разомкнул дрогнувшие губы.