Подорожник для разбитого сердца

Паша никогда не верил, что его жизнь станет настолько похожей на дурацкий ситком, но вот сейчас он сидит, завернутый в плед, рядом с любовью всей его жизни, запивает пиццу горячим чаем, смотрит игру престолов и верит, что в конце (не сериала, конечно, это же Джордж Мартин) все будет хорошо.   Хотя начиналось все не очень. Потому что Ник — очень умный молодой человек, с золотой медалью, красным дипломом и прочими социально поддерживаемыми подтверждениями интеллекта — совершенно не умеет жить эту жизнь. И игнорирует свое здоровье, как будто в черный список его добавил, да на всех совместных беседах уведомления отключил «навсегда». У Ники волосы на ветру растрепываются, а полы пальто — обязательно серого — вторят им, и превращается Романов в такой красивый парусник в гранитном море Петербурга. Вроде это Паше Пестелю нужно ходить без шапок в вечно расстегнутой куртке или бегать по улице в одной футболке, потому что он никогда внешней сознательностью не отличался, но нет, у Паши с собой зонт всегда (Питер же) и второй свитер (Романов дурак мерзнущий же). И все бы хорошо, но у Ники еще и иммунитет пятимесячного котенка, поэтому он стабильно болеет когда всегда.   А в этот раз было совсем плохо — с температурой, больной головой, невозможностью встать и мыслями о завещании (Паша, поливай, пожалуйста, цветы и не выкидывай мою диссертацию. Деньги прокути). Пестель только умиляться может с его покрасневшего носа и Ники в домашней одежде, да с пледом на плечи наброшенным. Ник выглядит как очень заебавшийся король, а Паша торжественно приносит ему корону из Бургер кинга в придачу к пирожку с маскарпоне.   И целует, игнорируя предупреждения врачей, предзнаменования из «как я встретил вашу маму», никино гнусавое «заболеешь же». Целует, потому что не может не. Потому что Романов этот — та самая любовь всей его жизни, которую целовать хочется, на руках носить, хотя поднимать его сложно очень, с которым просыпаться в одной кровати, завтракать и курить одну сигарету на двоих. Хочется всего и сразу (И вечно повторяемое «это же Ника» — отличное оправдание).   Паша, предсказуемо, заболевает. Ника, предсказуемо, ворчит и наливает ему чай с медом, строит пирамидки из таблеток, а так же достает с антресоли огромный шарф. Да еще и выдает совершенно дурацкое, по-юношески влюбленное «зато мы наконец то проведем несколько дней вместе». И вроде глупость несусветная, они же живут так, у них же солнечные воскресения, разделенные на двоих, но такие цельные из-за этого, у них же несколько лет отношений (чуть больше двух, но Паша гордо называет это несколькими), а все равно от этой фразы теплее, чем от всех пледов, шарфов, только что заваренного чая и температуры.   Они бессовестно отключают будильники. Они так же бессовестно планируют быть счастливыми, хотя Ника говорит с тем великолепным французским акцентом техасского ковбоя, курящего очень крепкий табак, который бывает, когда ты простужен, а Паша сворачивается клубочком в гнезде из всех пледов и подушек, которые есть в этом доме.   Они просыпаются к обеду, и то только потому, что Ника болеет давно и устает лежать — он гнусаво читает Пестелю сообщения из общей беседы, обновления в твиттере, начинает читать Маяковского — но этого уже Пашка выдержать не может (и нет, дело вовсе не в забравшихся под его свитер до ужаса холодных романовских пальцах).   Паша сталкивает Нику с кровати, Паша говорит, что это месть, что он его заразил и что завтрак с него. Паша вспоминает, что Ника катастрофически не умеет готовить только после звона стекла, металла и голоса, что вообще не очень хорошо действую на больную пестелевскую голову.   Ник невозможный в быту, и кажется, что если бы Паша к нему не перебрался со своими пожитками и кухонной утварью, тот так бы и жил с чайниками да пирожками из Мака.   Ник откровенный придурок — это пестелевский завет, молитва, которую он проговаривает, каждый новый шаг отмечая, это то, что он бормочет, когда делает им кашу, когда старается не смотреть на босые никины ноги, когда просит заварить чай, потому что в этом Романов мастер.   Ника же бормочет, что придурок тут Паша, когда приносит ему теплые тапочки, когда буквально с ложки поит отвратительным сиропом, когда достает с верхних полок сахар.   И побеждает в этом споре все-таки Пестель, потому что Ника закашливается слишком сильно, слишком до рассыпанных на маленькие кусочки легких, слишком до уничтоженных пашиных барабанных перепонок, даже до обещания надеть теплые носки. Ника — придурок, и это аксиома. Вторая аксиома, правда, гласит, что Паша этого придурка любит. А как итог — геометрия была сложнее, жизнь прекрасна, а Романов должен научиться застегивать пальто. Они мигрируют от кухни до комнаты и обратно, заставляя все пространство пустыми кружками и тарелками от горячих бутербродов, да лениво целуются, ибо хуже уже не будет. Хотя Паша бы от этих поцелуев бы не отказался, даже если за ними — апокалипсис. И Ника щекочет его махровостью носков, зарываясь холодными пальцами в растрепанные волосы. Ника щелкает по носу. Ника заворачивает в огромный плед. Ника поет колыбельную перевирая слова, добавляя шарм хриплого голоса и возможности задохнуться от каждого слова. Ника поцелуем в лоб проверяет, есть ли температура. Ника-ника-ника-ника-ника. Его много, он повсюду буквально, слишком рядом и целиком, полностью, насквозь — Пестелевский, только бирки не хватает, штампа на запястье, кольца обручального совсем на крайний случай. И Паша засыпает у него на груди, хоть и так спал больше, чем за всю прошлую неделю. Засыпает, прижимая к себе нескладного долговязого парня с выступающими ребрами, как когда то плюшевого мишку. Засыпает, зная точно, что Николай, у которого из осознанности только знание невероятного количества фактов и умение этими фактами оперировать, у которого из умения сражаться только партии в шахматы и бесконечное количество проигранных дуэлей с питерской погодой, защитит его от всего мира, от болезней, от злых соседей с пятого этажа, даже от ночных кошмаров, как когда-то это должна была делать мягкая игрушка. Во второй раз Ника его не будит. Он потягивается потом, разминая затекшее тело, находит наконец обезбол, потому что голова раскалывается, да заворачивается привычно в плед. У Паши рефлекс на это действие — к тумбочке прикроватной тянуться и на кудри цеплять корону картонную, как будто так и должно быть. У Ники смех с примесью кашля (нормальный человек бы сказал, что кашель с примесью смеха, но таких в квартире не наблюдалось). А у Паши улыбка счастливая, тонущая в очередном зевке. Они спорят, какую бы пиццу заказать, кидаясь маленькой подушкой, будто бы каждое действие не отдается закономерной болью в голове, как будто голос не сорван, как будто им не нужно пить горячий куриный бульон и сиропчик. Они заказывают огромную, со всем сразу, хотя Романов и заявляет, что она особенно с грибами — и морщится, этих проказников из нее зубочисткой вытаскивая и скидывая на пашину тарелку. И за это Паша разрешает ему выбрать сериал (пытается разрешить, но вспоминает, что Игра Престолов не досмотрена, а это же лучший сериал для влюбленных, и все его планы по свободе выбора летят к чертям под обиженный николаевский кашель.) Обида сходит на нет, когда на экране появляется Роб Старк, и Романов почти незаметно выпрямляется, подбородок вздергивает, взгляд холодит и становится похожим на всех императоров разом, что грустно смотрят с портретов, пусть даже его мантия в трех местах порвана, а корону уничтожит первый же дождь. В Романове — когда он такой, назвать его Никой язык не поворачивается, как бы Паша не тренировался людям все, что угодно в лицо говорить — в Романове все благородство королей прошлого сквозь тонкую кожу и безрассудность просвечивает, в венах голубизной отдаваясь, а Пестель ему руки целовать готов, умирать за него на поле брани, потому что такой Николай — еще более невозможен, чем босой, очаровательно улыбающийся мальчишка, неизменно сжигающий яичницу и расстегивающий пальто. И Паша шутит что-то про железный трон, но вместо ответного смешка получает только: «ты мне всех тронов дороже». И в глазах голубых видит, чистых настолько, что расшифровка легче, чем древний шифр на одну букву вперед, что Ника его невозможным считает тоже. Дурость его (которая не дурость вовсе, а мечта сделать этот мир лучше) в разбитой губе и ожидании сведения мостов, чтобы уехать из отделения отдающуюся. Мудрость, которая где то между цитированием древнегреческих философов и мемов с волками обретается. Преданность эту — не ему, Николаю, лично, а в принципе, потому что Пашка — он весь в этом, он себя растрачивает умело, только чтобы другим помочь, даже сдачи с души разбазаренной не требует. Блеск в глазах, потому что Паша — пожар, яркий, к себе притягивающий, заражающий светом. Паша от идей своих зависим, он о них говорит с таким надломом, будто они его изнутри разрывают, энергией и силой неуемной фонтанируют, глаза зеленые подсвечивая солнцем. И за такого Пашу — Ника не то, что все семь королевств отдал бы не задумываясь, он бы все отдал — до жизни своей дурацкой. (все, кроме воспоминаний — об идеях, счастье, о покрасневшем носе, о ворчании, потому что поцелуй николаевский его непробиваемый иммунитет свалил.) Они — криптонит друг для друга. И им абсолютно, на сто процентов все равно на это обстоятельство, пока они могут прижиматься друг к другу, завернувшись в огромный плед, пока у них есть пицца на вынос, да Игра Престолов, пока каждый день болезни, когда они должны страдать, превращается в праздник, пока есть возможность быть рядом с любовью всей своей жизни, пока сама жизнь похожа на дурацкий ситком. Им очень плевать, ибо они счастливы.