Подорожник для разбитого сердца

Николай зол и совсем немного боится, ибо времени у него нет, но высказывать это группе старшекурсников, окруживших его, похоже на просто отвратительную идею. Особенно, если один из них — Павел Пестель, который известен на весь университет из-за громких споров, скандалов, пары драк и участия в митингах. В общем, Николай уверен, что умрет здесь и сейчас из-за какой-нибудь пестелевской детской травмы или ненависти к высоким людям. — Никки, — звучит ласково, по-доброму даже, как обещание, что он целым и невредимым уйдет сегодня домой, — Никки, привет. У Сергея Трубецкого рост тоже высокий, очаровательная улыбка и неотъемлемое право называть его этим детским и таким семейным прозвищем. Нутро классифицирует Сергея как давнего знакомого обыкновенного, оплот безопасности и стабильности в этой жуткой университетской жизни. — Привет, Сереж, — Ника улыбается, проглатывает обиду, так как друзья не подходят с толпой социально-опасных элементов, друзья могут написать сообщение или аккуратно подсесть на подоконник на перемене, — ты чего-то хотел? Сергей Трубецкой хотел бы себе нормальных друзей, может даже Николая в этом качестве, и он обязательно поговорит с ним об этом в другой раз, потому что затылком чувствует взгляд грустных пашиных глаз, да тычки в бок. — Да, ты прости, что я тебя так дергаю, но ты единственный мой знакомый, который знает историю. А Пестелю ее неожиданно поставили, там даже экзамен какой-то будет, а преподаватель совсем того — не будут же хороших преподов на технический факультет отправлять, поэтому ты не мог бы ему немного помочь? Так, чтобы он хотя бы примерно ориентировался? Ника вздыхает тяжело, Ника совсем бы не хотел ему помогать, но, во-первых, Паша выглядит как человек, готовый убить за отказ, а во-вторых, у Николая Романова слишком хорошее воспитание (Мама, спасибо, а можно, мама, не надо, я бы хотел быть более маргиналом), чтобы уметь отказывать. — Да, конечно, но у меня загруженное расписание, поэтому по времени сложно будет подстроиться, — он шарится по карманам в поисках бумажки, — Сереж, ты же сам историю сдавал? — Да, но я выкинул все это из головы, как только с экзамена вышел. Ты же помнишь, как я готовился — чисто для ЕГЭ, а ты увлеченный хотя бы. Николай, как гордый студент истфака кивает: «да, очень увлеченный, видите, как это увлечение у меня кругами под глазами выступает», и, наконец, протягивает злополучную бумажку с номером Пестелю в руки. — Телега или смс, не звонить, — и даже пытается улыбнуться, а еще не вспоминать дурацкие фильмы и сериалы, которые так любит его сестра, где вот это прикосновение пальцев с электрической искоркой все решает. О том, что Пестель улыбается намного лучше, о том, что улыбка у него светлая и до ужаса красивая, он потом старается не вспоминать тоже. — Спасибо, Никки. С меня причитается. Сергей Трубецкой, естественно, не забыл весь курс истории. Сергей Трубецкой все еще помнит, когда отменили крепостное право, что натворил Иван Грозный и прочие забавные факты, которые интересно учить и которые в жизни пригождаются примерно никогда. Поэтому на жалобу его хорошего, хотя и немного придурошного друга Павла Пестеля о том, что им поставили историю, которая никому не сдалась вообще, но по которой будет экзамен, и неплохо бы его сдать, сразу готов предложить свою кандидатуру (берет недорого, в основном — алкоголем, сигаретами и лекарством от кашля.) Но Паша смотрит в глаза долго-долго, а потом указывает рукой куда-то за спину, и Сергею почти по губам приходится читать детское, глупое, из мемов пашиных любимых вытащенное «его хочу». Трубецкой оборачивается так, что всем волчкам этого мира завещано нервно курить в сторонке, и видит. Видит чертового Николая Романова, у которого на лбу буквально написано «Пестель, выбери что-то попроще», потому что Никки с людьми общается на уровне максимально вежливого отвали. И Сергей вздыхает тяжело, потому что Паша не отступится, Паша будет завоевывать мальчишку с упорством Суворова под Измаилом. А Никки заслуживает всего этого слишком сильно. Ник сидит за своим столом, да трет глаза, размазывая усталость в синеву под ними. В сознании набатом вопрос, зачем он согласился, а где-то под сердцем оставшаяся с детства хитринка ворчит, что всему виной — обещание Трубецкого быть в долгу. У Трубецкого ниточек-связей хватит на огромное количество приличных свитеров, в которые Романов с упоением кутается, хотя знание про это «с меня причитается» греет сильнее, и Ник думает, что вот такое желание быть похожим на книжных персонажей — это уже перебор. (Хотя думать надо о том, как провести предстоящее занятие). Паша подключается неожиданно и улыбается солнечно, сидя в растянутой футболке с обложкой альбома Pink Floyd, подтянув одну ногу к груди. Ника тяжело вздыхает и начинает вещать. И материал, давно изученный, отпечатавшийся навеки льется легко, как будто так и нужно, как будто Николай Романов был рожден для того, чтобы рассказывать об истории государства российского (он сам бы хотел в этой истории остаться). А Пашка слушает завороженно, смотрит в чуть прикрытые глаза, голубые настолько, что небу до них как до луны, что спрятаться хочется и забыть, что он здесь вроде бы ради истории, а не ради них. И даже старательно конспектирует, вставляя иногда забавные комментарии (ох уж эти неразумные древляне. Они серьезно четыре раза попались? Почему Владимир солнышко, если единственное солнышко тут я) — и еще миллион фраз, только чтобы Романов улыбнулся этим своим «я правда не люблю людей, но ты можешь жить». И Романов у л ы б а е т с я. Потому что Пестель, настоящий Пестель далек от того образа, которым пугают учителя. Потому что шутки смешные, потому что он сам такие бы шутил, если бы был смелее. Но он немного, совсем немного труслив, а потому на Пашу не смотрит, чтобы не смущаться, смотрит в потолок, как будто туда весь справочник Орлова с авторскими пометками перенесен. А потом шутки прекращаются, и Нике обидно, что он даже глаза опускает, но вместо серо-зеленого омута утыкается в пестелевскую макушку, а вместо шуток вдруг начинает слышать очаровательное сопение, чем-то издалека похожее на урчание кота. Он смотрит-смотрит-смотрит и пытается понять, как до этого докатился. — Паш, Пашаа, — с тихой надеждой, что вот сейчас Пестель проснется, хотя почему-то подозревает, что его и пушкой не разбудишь, — хей, единственное солнышко в русской истории. Юноша по другую сторону экрана только мурлычет что-то невразумительное, да удобнее укладывает свою буйную голову на крепких руках. И вот надо бы отключиться, написать Трубецкому, чтобы они там Пашу перенесли к кровати, а то шея умрет же на утро, но Романов только откидывается на спинку стула, да залипает бесстыдно на линию плеч, на красующиеся скрещенные запястья, с очаровательно выступающей косточкой и на дурацкий ежик волос. Да достает телефон, открывая чат с Пестелем. Этого точно делать не стоит, да, Ника? Ты ему ничего не должен, по сути. Это его проблема, что он не высыпается. А у тебя не бесконечный интернет и неподъемная плата за электричество. Он тыкает в значок голосового сообщения. «Привет, единственное солнышко в русской истории. Я не знаю, в какой именно момент ты уснул, так что начну чуть позже чем с начала». Он записывает около 20 сообщений и только на 13 думает, что это не очень-то нормально. И голос разума он игнорирует примерно так же успешно, как умилительной посапывание Пестеля. Он только мстит ему, делая скриншоты экрана. Когда первая тема закончена, Романов тоже ложится, аккуратно отодвигая ноутбук, потому что трубку вешать грустно, потому что так ему наконец-то кажется, что он не один и, честно говоря, ради этого секундного ощущения он готов вытерпеть завтра все насмешки Павла и его компании. Когда Трубецкой заходит в комнату к Паше, ибо тот обещал прийти через час, но не пришел, он не верит в происходящее. «Союз спасения, внимание, тут Пестель и Романов спят вместе» «Хм, я думал Паше понадобится чуть больше времени, если честно. Не забудь сделать фото, дорогой» Он аккуратно трясет своего друга за плечо так, чтобы при этом не разбудить Николая. Ника хрупкий, за ним уход нужен. Паша хоть и только что проснувшийся, умудряется смотреть зло и с укором, и в глазах видна мысль, на язык просящаяся, мол, какого лешего, князь? Но Трубецкой только загадочно ухмыляется и жестом показывает быть потише. Паша злится. Паша не понимает. Паша натыкается на экран ноутбука и лужицей растекается на вертящемся кресле, потому что по ту сторону лежит абсолютно прекрасный мальчишка со слегка растрепанными вьющимися волосами, горбатым носом, спрятанным в сгиб острого локтя, длинными, тонкими пальцами, застывшими около клавиатуры, будто бы в последней попытке попрощаться и прекратить звонок. Ника невозможен, а Паша до невозможности в него влюблен. Паша открывает телеграмм и растекается лужицей еще больше, превращаясь в Тихий океан, заставляя Трубецкого, почему-то неумеющего плавать (особенно в чужих чувствах), пулей вылететь за дверь под защиту Кондратия. И Паша улыбается — пусть он и единственное солнышко в русской истории, le soleil de sa vie отныне и навеки становится Николай Романов, хочет он того или нет.