Подорожник для разбитого сердца

Паша сидит на столе и болтает ногами, будто ему снова 12 и будто столешница совковской выделки совсем не трещит под его весом почти тяжелоатлета. - Ник, - он растягивает губы на «и» по правилам русского языка, да так и замирает с улыбкой, потому что Романов чрезвычайно поглощен завариванием чая и отвлекаться на своего парня не намерен, - ну Ник. - Чего тебе, любовь моя? - Коля тяжёлым жестом опускает чайник и разворачивается, закрывая широкой спиной фарфор от длинных рук Пестеля. Романов готовить не умеет от слова совсем, зато чай заваривает профессионально, да еще шедевры поварского таланта Паши по тарелкам раскладывает - и это не разделение труда по Марксу, это благоразумие и долголетнее наблюдение за взаимоотношениями юного революционера и посуды. - Я тут подумал. И тебе очень повезло, - Ника хмыкает так эстетично и иронии столько, что кажется – она вместе с сахаром к Пестелю в чай высыпается, - и я тебе завидую, - Паша умеет игнорировать других, когда мысль идет, а потому он только ногой активнее размахивает и отмечает про себя, что сахара нужно побольше насыпать, чтобы Колино саркастичное недоверие перебить, - ведь твой парень намного красивее моего. - Да, ну, - Ника хмыкает снова, кажется, вычисляя что-то. Кажется, снова готов поддерживать друзей и громко вещать о красоте каждого человека, о важности души и внутреннего мира пресловутого. А потом переключается, и Паша буквально слышит, как тумблер в голове щелкает, видит, как глаза забавно-злыми становятся, как улыбка перетягивается на одну сторону в недобрую ухмылку, а сахарница опускается с громким-стуком выстрелом. - я вот сейчас думаю, что будет хуже – что ты это сейчас обо мне сказал или что ты забыл, что мы встречаемся и у тебя есть кто-то на стороне и ты еще на этой же стороне мне кого-то нашел. У Паши тоже тумблер срабатывает ( еще тогда, в начале диалога сработал – шило в заднице называется), Паша хочет со стола спрыгнуть и сбежать в комнату, прячась за баррикадами из дверей и вороха подушек, отыскивая водяной пистолет, чтобы отстреливаться, чтобы хоть как-то спастись от лохматого и беспощадного монстра, в которого иногда его Ник словно Халк превращается (Нику с Брюсом Баннером ассоциировать очень просто – он умный такой-же, закрытый-забитый-неловкий, с очками своими очаровательными, но возгорается с полуслова и противника в споре порвать может на две части буквально. Паша видел, как он оппонента до слез довел. Кажется, тогда и влюбился в полубога этого с глазами, метающими молнии, с волосами летящими от стоящего рядом вентилятора и покрасневшего чуть-чуть). Нику в споре-драке-жизни победить трудно, а потому у Пестеля ничего благополучно не получается – ни спрыгнуть, ни сбежать, ни извинениями отделаться. Его за руку хватают, да к столу льдом глаз прибивают, как Иисуса к кресту – и чувствует Пашка, что вот сейчас погибнет за любовь и человечество, мама, запомни меня таким. Вместо мамы запоминает Ника – смотрит на напуганного совсем немного Пестеля, который взгляд отвести не может, наблюдает, как Романов наклоняется и думает «будет-будет-будет». А Ника замирает в миллиметре от поцелуя. - Так что же, Павел Иванович, вы нашли себе кого-то другого? И что-то тянет ответить «нет, сэр», но выдыхать это в чужие губы кажется слишком плохой комедией. - Или же вы решили нас сравнить, Павел Иванович? «Да, сэр», но Паша молчит и думает, что глупо все это звучало, потому что Ника красивый. До невозможности, до одурения, до самой луны красивый. Что он больше всего на свете поцеловать его хочет, но дернуться даже боится под его железными руками на запястьях и взглядом изучающе-насмешливым. - Так вот, Павел Иванович, - и Ника отрывает правую руку пестелевскую от стола, который должен был уже сломаться если не от пашиного веса, то от напряжения, и целует запястье аккуратно, - я с вами ни в коем случае не спорю, - он говорит медленно, как будто это допрос с пристрастием или Пашка душевнобольной, который с первого раза не понимает. А еще тянет, наверное, чтобы руки поменять и целовать уже в левую, - но все же. Прошу оставить комплименты вам на моей совести. Я, вроде как, неплохо пока справляюсь с этой работой, - и снова в глаза смотрит издевательски, - не так ли, любовь моя? И отдаляется так резко, как будто ничего этого не было, как будто это все Пашино воображение нарисовало так реалистично на графическом планшете, да с музыкальными эффектами. - Чай почти остыл, но ничего мы с этим справимся, да, любовь моя? И Паша выдыхает тяжело и думает, что сейчас Романову нужно бежать в комнату, прятаться за подушками, да искать водяной пистолет. - Сволочь ты, Романов, - тот хмыкает снова иронично до ужаса и смотрит своим скажи-хоть-что-то-чего-я-не знаю взглядом, и Пестель уже планирует просто чай в сахарницу переливать, чтобы не отравиться. Ника чашку ему прямо в руки отдает, до пальцев уже ласково дотрагиваясь, даже задевает намеренно след красный на запястье и срабатывает лучше заживляющих мазей и пластырей разноцветных. - Люблю тебя очень. И снова взгляд скажи-чего-я-не знаю, за который снова убить хочется, но Ника по правилам не играет (играет всегда, но не с Пестелем, потому что Паша – всегда его личное исключение), а потому у него читы и бронежилет из ответного ласкового: - Я тебя тоже.