Подорожник для разбитого сердца

— Я бы не хотел делать этот проект с тобой, — это первое, что Паша говорит, едва успев открыть дверь своей квартиры. Да, грубо, да, резковато. Но, в конце концов, должен же этот Романов знать, с кем связался. /как будто Романов не знает — как будто они не сталкиваются в университете каждый день (лбами-взглядами-просто в коридоре, потому что Паша широкий, а Ника — не выспавшийся). У Романова на Пашу будто бы уведомления стоят, что он на его реплики всегда отвечает, что оказывается рядом перманентно, что были бы они отличной влюбленной парочкой или лучшими друзьями, если бы настолько не ненавидели друг друга/ — Я не виноват, что все твои друзья заняты, а преподаватель по социологии меня терпеть не может даже больше, чем вас вместе взятых. Романов проходит в квартиру сквозь стену недружелюбия, которая вместо закрытой двери. — Ага. Но чай и тапочки ты не получишь, — и Пестель улыбается, да подбородок вздергивает, решая, что этот раунд он выиграл, — с чего начнем? Ника невозмутимо свой термос из рюкзака достает и шоколадку еще. Милку. Огромную. От которой у всех детей и одного взрослого Паши Пестеля слюнки текут. В комнату проходит, проговаривая, кажется, и в своей, и в пашиной голове, что выигранное сражение не означает выигранную войну. — Я думаю, с начала. С Артура Арона, то есть. И Паша кивает, искренне веря, что слюни у него — только от шоколадки, а не от того, что этот Романов великолепный временами, хоть и придурок, каких поискать. И в него тут же от этого Романова ссылкой на статью прилетает (спасибо, что не в Сибирь). Пестель читает, пока на кухне берет чашки (две, да, он сдался с потрохами, но это же милка, это беспроигрышный вариант, оружие массового поражение, которым планеты покорять можно) и кидает в Нику злобное: — Это бред все. В это верят только четырнадцатилетние девочки и ты. Мы не можем начать с чего-то более серьезного? Романов только перестает шоколад разворачивать и бровь свою идеальную изгибает красиво, устремляя куда-то Пестелю в висок взгляды-льдинки. Будто Пашу на прочность проверяет. Паша, к стыду своему, ломается сразу же, чашками как белым флагом размахивая с наивной верой в лучшее. Вздыхает тяжело, садится рядом по-турецки, послушно вопросы открывает. Трубецкой узнает — сначала не поверит, да осмотрит Романова на предмет синяков, потом покрутит пальцем у виска и выдаст пару десятков шуточек среднего уровня, накинет еще сотню совсем плохих, и, вишенкой на торте, выдаст одну хорошую. Трубецкому что-то говорить — опасно, если хочешь нормально в университете пожить, не оборачиваясь от каждого шороха или смешка. — Вот и договорились. Если бы ты мог пригласить кого-нибудь на ужин, кого бы ты выбрал? — Точно не тебя, блять. Паша ломается на седьмом вопросе. Точнее, сломаться должен был бы Романов, но тот настолько спокойно говорит «самоубийство», что глаз у Пестеля начинает дергаться и он непроизвольно съедает еще один кусочек шоколадки, да подливает Николаю чай. — А у тебя есть тайное предчувствие того, как ты умрешь? — Невозмутимо, как всегда, 7 из 5 за покерфейс, Коль. — Если бы мы были в веке девятнадцатом, то на баррикаде, как гордый сын революции, а сейчас, — Пестель пожимает плечами, как будто совсем ничего не случилось, Романов ему тут душу не вывернул, и все идет так, как и должно идти, — а сейчас не знаю. Но не от старости. Не хочу этого. Грустно как-то от старости умирать. Николай хмыкает понимающе — да, от старости однозначно глупо. Я вот выбрал бы пистолет, но мы это будем уверенно игнорировать и пойдем дальше. Он открывает следующий вопрос и тут же начинает смеяться (искренне, заливисто, заражающе, Паша не знал, что умеет — так. Вообще не знал, что умеет, наивно веря, что ироничное хмыканье и полуулыбка — верх его эмоционального диапазона). — Назови три черты, которые, по-твоему, есть и у тебя, и у твоего партнера. И тут уже начинает смеяться Паша. Во-первых, потому что какие они, к черту, партнеры. Они даже по проекту — максимум собратья по несчастью, да и то с уверенностью, что кто-то приемный и из тех драм, где один убивает другого ради девушки, наследства и власти. А во-вторых, что у них с Романовым общего может быть? Они разные настолько, что небо и земля нервно курят в сторонке и смотрят с уважением. Ника шоколадку ломает с хрустом, который идеально дополняет стук шестеренок в его голове. — Эм, ораторское мастерство? — Умение отстаивать свою позицию… — Увлеченность тем, чем мы занимаемся. — Нелюбовь к кофе. — Наличие целого вороха скрытых талантов? — неуверенно, просто с искренней надеждой, что неумелая попытка сделать комплимент окажется незамеченной и его не выгонят из квартиры, а то двойка по социологии — это последнее, что ему нужно. — Любовь к правде и справедливости, — и Романов не добавляет дурацкое «ненависть к Николаю Романову», потому что уже прокололся с этим самоубийством, теперь шуток будет больше, отношения будут еще более странными, а ему и так перебор Пестеля в жизни, спасибо. Надо было сказать про болезни — у них в семье такого больше, чем ветвей на фамильном дереве, так что шансы велики до безумия, да еще и выбрать можно как в очень хорошем магазине. Только Ник, черт возьми, действительно не любит врать. Романова снова триггерит на десятом. Так, что он даже срывается на кухню за порцией чая, хотя кружка совсем не иронично наполовину заполнена, по пути заявляя, что все это — глупость, что Паша был прав и нужно было взять нормальный эксперимент, а не эту фигню, что они зря пятнадцать минут своего времени только потратили. А Пестель думает, что у такого идеального мальчика как Коля — с ворохом детских снимков, иногда выкладываемым его семьей, с их деньгами и мировой известностью, со всем тем, о чем каждый ребенок мечтает, кажется, — вот что у него может быть не так с воспитанием. — Коль, нужно продолжить. — Я бы не хотел отвечать на этот вопрос. Паша не говорит, что надо. Паша не говорит, что суть именно в этом — на все ответить, все рассказать, быть максимально искренними, а оттого и близкими друг другу. Паша просто г о в о р и т. — Я бы хотел, чтобы родители больше занимались моим образованием, — он опирается на стол руками и старается не прожигать взглядом романовский свитер, который в маленький комочек вместе с владельцем сжимается, — знаешь, меня всегда больше в спорт пытались запихнуть, ну, типа, пацан же, должен уметь драться и, желательно, стрелять. А в итоге я только уже в более взрослой жизни смог найти темы, которые мне действительно интересны, и поступить в университет нормально. Я не думаю, что потерял эти три года, пока валандался неизвестно где, но иногда колет в сердце такая шальная мысль. И он проглатывает другую шальную мысль — что будь все правильно, он бы не встретил самого лучшего врага в своей жизни. Ника расправляет плечи, но от богини победы у него сейчас только звенящее имя и атмосфера из песни Ундервуда. Ника не говорит. Ника смотрит куда-то не туда — видимо, в свое очень счастливое детство и легонько оттягивает свитер, обнажая ключицы. И Паша хотел бы залюбоваться, потому что тело у Романова эстетичное и сложенное из пинтерестовских картинок, но взгляд режется о что-то некрасивое и неправильное, чего здесь быть не должно. Как остатки пикника на обочине. — Отец. Бывший военный. Сразу исправленная тройка в 7 классе. Ремень. Неудачно скользнувшая бляшка коллекционная. Потом задирает свитер совсем немного, а Паша зажмуриться хочет и сбежать, потому что так быть не должно. Николай должен быть мальчиком из сказок, у которого все правильно, у которого колыбельные на ночь и самые лучшие подарки на день рождения. Но голос Николая звучит куда правдивее, чем древнее «долго и счастливо». — Брат. Отказ от предложенного университета и женитьбы. Кружка. Чай. Горячий. Такое деньгами и красивой фамилией не особо лечится. И Паша хочет обратно — к тому миру, где Романов просто невероятно его раздражающий занудный сноб, который и отличник то только потому, что о его брате каждая третья газета пишет. Паша стереотипы не любит, но этот такой простой и приятный, словно кот на колени прыгает и мурчит «поверь». Паша хотел бы — но тут Ника. Красиво разворачивающийся, да уходящий в комнату, чеканя шаг и почему-то еще не рассыпавшийся от всего на свете. Они продолжают и снова делают вид, что ничего не было (это — суперспособность Романова, это то, чего Паша старается добиться, бросая заинтересованные взгляды, а не просто зависнув на николаевском лице) Они весело справляются с историей жизни за четыре минуты — Коля все так же бросается словами-выстрелами, которые ему прямо по сердцу, больше на сито похожему. И ему хватает три минуты ровно, словно высчитывал. А Паша растекается в какую-то забавную историю и не укладывается ни в какие рамки. Оба решают, что для Пашиной жизни именно это и есть отличное описание (хотя рассказ Романов дослушивает, даже — с интересом, даже — смеется в конце, даже — просит потом рассказать еще). Они делают вид, что играют, а не влюбляются. Они оба отвечают «искренность и преданность» про самые ценные качества друзей. Они оба больше всего хотят реализовать себя в жизни и попутешествовать. Они оба говорят, что не меняли бы в жизни ничего, потому что сами выстроили то, что есть сейчас так, как им нравится. /они игнорируют эти совпадения, кажется, руководствуясь правилом «все, что случается в квартире Пестеля, остается в квартире Пестеля», и тем, что это — только проект по социологии, ничего н и ч е г о больше/ Паша старается не смотреть, как уголки губ Романова ползут вниз на всех вопросах про семью. (Он старается не думать, что сделал бы все, чтобы вернуть его улыбку — ту улыбку, которая неожиданно замигала как лампочка на теме мечты). Ника старается не слушать слишком внимательно, пока Пестель рассказывает про отношения и друзей, про их ценность и значимость. (Он старается не думать, что готов слушать его голос и такие разумные, правильные мысли хоть до скончания веков). А еще они оба немного смущаются на вопросах про партнера и не смотрят друг-другу в глаза (Паша смотрит на щеки Романова, потому что тот краснеет очаровательно, а Николай — на тонкие, слегка дрожащие пестелевские пальцы). «Ты честный, самоотверженный, умный, преданный, целеустремленный» «Ты интересный, умеющий спорить, добрый, гениальный в чем то, наверно, у тебя есть чувство юмора» «Блин, как бы глупо это не звучало, но мне очень нравится, как ты споришь — с тобой всегда интересно, я чувствую, как мои мозги работают из-за этого. И после этого ощущение собственной значимости появляется. Это волшебно» «Блять, Пестель, ты занял мой аргумент» «А все, а все, а надо было раньше» И он улыбается глупо, игнорируя тут же прилетевший подзатыльник, потому что у Романова руки длинные и он может его хоть с другого конца комнаты достать. «Тогда мне нравится твое умение дружить. Я много раз видел, какой ты в компании. И сразу понятно, что ты за этих людей — все. Знаешь, как в трех товарищах, когда герой на машине гнал, чтобы другу помочь, а потом эту же машину продал» И они оба молчат, прихлюпывая чаем, чтобы не крикнуть — давай закончим, пожалуйста, не крикнуть — я так больше не могу, не крикнуть — оставайся тем злодеем, который нужен каждому герою в книге, не превращай наш фильм в красивую мелодраму, я всегда хотел боевик. И этот крик — то, что можно вставить в 33 вопрос, но они молчат все еще, придумывая красивую ложь, в которую никто не поверит. «Наверно, сказал бы всем друзьям, чтобы они не очень грустили, ибо я буду жить в их сердцах. И распорядился бы по поводу каких то крутых похорон» «Наверно, сказал бы брату, что он все-таки мудак.» На двадцать седьмом они зависают. Коля говорит, что у него очень много проблем и другу бы лучше знать их всех, чтобы быть готовым. Но если он начнет перечислять, они никогда проект не закончат. «А все же?» «Наверно, что я очень увлекающийся человек. И мне важно, чтобы меня поддерживали в моих увлечениях. Это глупо, очень глупо, я знаю, но я действительно могу загореться какой-то книгой и могу говорить о ней сто часов. Буквально.» И он улыбается. Мечтательно. А Паша думает, что ради этой улыбки прочитал бы все книги на свете и не спал бы эти самые заветные сто часов. Паша думает, что дурак он. И эксперимент этот д у р а ц к и й. «А про тебя?» Паша смущается совсем немного и почти шепотом проговаривает: «На самом деле, я жуткий романтик» Как будто, это может кого-то отпугнуть. Как будто это самая страшная тайна двадцатичетырехлетнего Павла Пестеля, прошедшего армию, огонь, воды и медные трубы. Коля улыбается мягко, а Паша повторяет чуть упорнее, что дурацкая была затея. Правда, д у р а ц к а я. Они почти заканчивают. У них больше нет чая, шоколада и ненависти. У них только страх, что завтра снова будет тот мир, где они просто обязаны спорить друг с другом и вызывать на дуэль. 36 вопрос вызывает мурашки по коже — потому что это конец. И не увидит Пестель никогда больше очаровательной улыбки, мягкого взгляда, шрама на ключице, который поцеловать хочется и пообещать, что заживет до свадьбы. Он рассказывает красивую историю про девочку из 8-Б класса, которой помогал доносить портфель до дома, которой дарил цветы и посвящал старые рок-баллады под обшарпанную гитарку, у которой чай пил на кухне, которую неловко целовал в губы за углом, чтобы, не дай бог, не увидела мама. Красиво, грустно немного, но грусть светлая и Паша от воспоминаний улыбается. А Коля краснеет жутко и снова в комочек внутри свитера сворачивается — ему от таких историй не по себе. Он смотрит Паше в глаза — привык за два часа так делать, и говорит на грани слышимости, как Пестель про романтику, говорит, доверяя страшную тайну, висящую древним проклятием где-то около сердца. «Я никогда не был влюблен». У Ники барьеров, как на образцовом стадионе для тренировок по верховой езде, но он их всех ломает ради глупого проекта по социологии и невероятных серо-зеленых глаз его персонального Джокера. С тем же смехом, но более интересными шутками и такой улыбкой, что хоть сейчас стреляйся. А Пестель за Нику боится немного. Обнять хочет, сказать глупое и неправильное «все будет хорошо». Починить все, что там внутри, за хрупкими стенками ребер валяется перемолотым. «Таймер на 4 минуты» «Ага» У Николая Романова жуткий характер, неправильное мнение по абсолютно любому поводу, трудное детство и должность мегамозга местного разлива. У Пестеля характер скверный как из того мультика про пиратов, вспыльчивость уровня бензиновой зажигалки и абсолютная вера в собственную гетеросексуальность. У Ники глаза ультрамариновые до ужаса, до того, что сердце останавливается и не хочет идти никуда — дайте еще немного посмотреть в них и умирать можно спокойно. Как Париж, только лучше. У Ники самые интересные аргументы и начитанность на уровне библиотечного бога. У Паши такие руки, что их только рисовать, чтобы потом мчаться в Сикстинскую капеллу с «Микки, все хуйня, давай по новой» У Паши самые интересные теории и преданность людям из любимых романовских книжек. Пестель не выдерживает на второй минуте. Когда Романов отвечает на поцелуй, Паша думает, что все-таки выиграл войну.