Подорожник для разбитого сердца

Когда Паша предлагает устроить вечер сериалов, Романов заранее знает, чем это закончится. Потому что Паша спит мало, из Паши работа и учеба все соки вытягивает через пластмассовую зелено-синюю трубочку. Паша использует кофе, которое только подкрашивает круги под глазами, да голос делает не таким хриплым. Но Коля все равно соглашается. потому что у него половина высшего образования, золотая медаль, да ворох пройденных курсов, но Павлу Пестелю он отказать не может. Не научился. Он заказывает пиццу, он ищет сериал, проклиная пульт и неудобную раскладку, он заваривает чай и приносит его в комнату — только бы Пестель лежал на диване и не шевелился. Только бы Пестель мог хоть немного отдохнуть. Пашу хватает на три серии ровно. (Николай понимает это даже не по спокойному дыханию, просто прекратились комментарии и язвительные насмешки над глупостью главных героев. А когда Пестель молчит во время просмотра чего-либо — можно начинать отсчет до апокалипсиса). Паша спит умилительно. Паша подкладывает руки под голову, использует отнюдь не мягкого Николая как самую удобную подушку, заворачивается в огромный, купленный на последние деньги в икее плед. И выглядит самым счастливым и прекрасным человеком во всем этом гребанном мире. Николай вздыхает тяжело (настолько тяжело, насколько это возможно, чтобы дыханием Пашу не разбудить). Николай думает. Что нужно было просто предложить Пестелю лечь спать или хотя бы смотреть спокойненько все сериалы с телефона на удобной кровати. Потому что теперь либо умрет спина Николая, либо Паши, а это слишком однозначный выбор. Можно называть это любовью, можно — заботой. Романов предпочитает использовать термин «благоразумие», потому что он то просто будет морщиться и пить в два раза больше чая, а Паша достанет абсолютно всех жалобами на жизнь и слишком рано наступающую старость. А еще будет патетично размахивать руками, разбивая очередное блюдце и вздыхать, что еще слишком молод, чтобы умереть. Николай вздыхает тяжело еще раз. Вздыхать и поднимать глаза к небу, сетуя на жизнь, да думать, за что ему все это — его величайший талант. Он аккуратно высвобождается из своего плена. Вздыхает в последний раз полной грудью (Завтра уже не сможет, это факт, Паша конечно солнце его жизни, но звезды, как известно, имеют вес, только почти подвластный простому человеку). — Хей, Паш, — на той тональности голоса, чтобы Пестель не проснулся, но уже почти. Чтобы только смог стать транспортируемым объектом, который не выпадет из крепких романовских рук при первом же движении, — идем спать. Паша мычит что-то маловразумительное (как будто обычно его речи очень разумны), но за шею Николая все же обнимает. Удивительно послушное существо, а можно так в обычное время, Паш, чтоб ты не простужался каждый месяц и в ментовке не сидел? Паша тяжелый. Паша ощущается как неплохая гиря, мягкая правда, ласковая и самая любимая на свете — такую на ногу уронить почти не жалко, с такой чугун можно соскребать, чтобы найти золото на второй царапине. Николай делает первый шаг и слышит очень язвительный скрип своей спины, в котором так и читается «за любовь твою, дурак». И правда, дурак. И вроде до спальни метров пять максимум, но ощущается как путь на Голгофу. Окей, за Пашу быть распятым он готов на любых условиях, в любой момент времени. Потому что Паша под кожей уже, в голове настолько прописался, что лучше любых идей о всеобщем благе, что за него — за единственного — страдать и умирать можно (но лучше не нужно — Пестель же за такое из-под земли достанет и убьет собственноручно). Ника старается Пашу о дверь головой не ударить (утром кто-нибудь пошутит, что и так отбитый), старается на кровать не уронить (жалко, в основном, кровать). И просто старается выжить, потому что ноги подкашиваются, руки немеют и не от Пашиной красоты. Пестель помещается на кровать как хрустальная фигурка из маминой коллекции в коробочку с сеном. Паша во сне улыбается (может — и не во сне, может, он все шоу устроил, чтобы Ника его на руках поносил, может это план хитроумный, а круги под глазами стащенной у Ани косметикой нарисованы). Действительно, может. Ника не очень против. Ника забирается на кровать, устраивается рядом, сразу в тисках чужих рук оказывается (это рефлекс круче, чем у собаки Павлова — в любой ситуации обнимать друг друга). У Ники до его квартиры километров десять, до входной двери метров пятнадцать. Но Ника чувствует себя настолько дома, что даже самый хороший судья у него это право собственности не отберет.