Подорожник для разбитого сердца

Руки Николая Романова это лучшее, что с Пестелем в жизни случалось. Он им оды с помощью Кондратия писать готов, он их фотографирует постоянно, он к ним не прикасаться не может, будто бы в них — вся его жизненная сила. Но все равно хочется отрезать их и в костер бросить, потому что невозможно. Потому что никины руки будто бы в жидком азоте вымочены, будто бы весь огонь в сердце уходит, в тепло взглядов для Паши, а на кончиках пальцев только лед электричеством бегает, мурашками насмешливыми устраивает марафоны, чтобы еще чуть-чуть и на Пестеля запрыгнуть, он чувствует буквально их приближение, чувствует, как вокруг осень наступает, и единственное солнце — в северно-ледовитых глазах Романова. У Ники руки холодные, что жар любой проходит (только в сердце огонь полыхает ярче, его оттуда — никакими руками не вытравишь, никакими словами холодными, ничем, что в Николае есть. Они проверяли.) И Паша хочет хотя бы что-то сделать, чтобы человек его переставал в ледяную глыбу превращаться, потому что тогда — только лужа останется после (ибо у них с Романовым пламя в груди одинаково неправильное, оно оберегом для другого действует, но все остальное сжигает дотла). — Ника, — а тот только бровь изгибает аристократично, что глаза еще больше становятся, Пашу своей голубизной в огромный теплый плед закутывая. Паша не выдерживает. У Паши от счастья уже давно сердце обещает разорваться на мельчайшие кусочки, которые на николаевских ресницах развешивать можно как новогоднюю гирлянду. У Паши дыхание выключается рядом с Романовым (и только чужие губы ингалятором срабатывают). Паша знает, что неправильно это, что в здоровых отношениях все как-то по другому. Но он тонет в том океане небесном, океан его за ногу ко дну ниточкой-капилляром привязывает, а сам Романов улыбается тепло, каждой трещинкой на губе выводя немое «я только тебя люблю». И Пестелю, честно говоря, плевать, что все не так совсем, что зависимость у них больная друг от друга, что Николай его заморозит когда-нибудь руками этими своими из мрамора высеченными, а сам Паша его нервную систему взломает и антивирус посадит, пропадая на очередных митингах. Паше очень плевать. Николаю плевать тоже, а потому он к изогнутой брови добавляет еще и тихое «что?». И от голоса чужого Паша тоже умирать хочет. У Романова он глубокий, до дна Марианской впадины раскатывающийся, с хрипотцой характерной, которая из-за пестелевских сигарет, которые он ворует, которые он приватизирует (потому что Пестель после полукасания, после этого дурацкого «можно», сопротивляться уже не в силах — пускай хоть из зубов вытаскивает, руками холодными губы обжигая, с сигаретой вместе себе вырывая поцелуй). У Николая голос по температуре — подстать рукам и Плутону, но Пестель в нем все равно тонуть хочет, для Пестеля — он средиземным морем по обожжённой коже. — Руки. Паша может сказать больше. Паша трактаты пишет, Паша объясняет сложнейшие теории так, что кто угодно понимает. И Ника хочет кричать — больше, пожалуйста, больше. Не информации даже, просто слов пестелевских, которые от ребер отражаются прямо в сердце, где им самое место. Ника тает от этих слов, как будто действительно изо льда сделанный. Потому что Паша рычит иногда, потому что его голос как будто из самых глубин (души или ада, Романов не знает, но Романов за Пестелем и в ад идти готов, так что монолог из-под земли выдержит с радостью). Потому что они на самой нужной Нике частоте звучат, как особый свисток для собаки — он слышит их ритм, он знает всегда, что за ними, ему от них только спокойнее, как бы Пестель не ругался, насколько агрессивные речи бы не читал. Но Паша не говорит больше ничего, потому что не нужно (Не Нике персонально, Нике всегда нужно, это зависимость давно уже, это красная нить из всех легенд, это паническая атака с нехваткой воздуха и молитвой «только бы не заканчивалось». Но в принципе — не нужно, у них связь на клеточном уровне, у них мысли по взглядам перебегающие, с мурашками на коже передающиеся, по родинкам и веснушкам пропечатывающийся, да пульсом отбивающиеся на азбуке морзе). — Всегда такие. Но Ника руку убирает чуть дальше от Пашиных грубых пальцев. да смотрит уверенно, словно показать пытается, что действительно может без. Что выдержит спокойно. Что сейчас вот перчатки наденет и будет только взглядом теплым по Пестелю бегать, что прикосновения — это дурацкий социальный конструкт, что их любовь крепче и важнее его ломки, а Паше без его прикосновений не холоднее, чем с. Их любовь крепе. Их любовь крепче Китайской стены и алмазов. Их любовь крепче Никиного страха отношений, от первого поцелуя в щепки разлетающегося, потому что если Пестель и планирует разбить его сердце, то вот, пожалуйста, лежит на ладонях в крови и пелене влюбленности в тебя, забирай, бей, протыкай своими взглядами с примесью хвои, растирай в пальцах до состояния порошка, только дай мне еще немного себя, дай поверить, что вот такое в реальности действительно бывает. Паша дает и бить не собирается катастрофически (Хранит, как зеницу ока, как надежду на счастливое будущее, как игрушки из детства и свою любимую кружку, но на самом деле лучше намного). Паша руку убрать не позволяет - он не за тем живет, чтобы от этих рук в метре существовать, если можно у него на коже. Он смеется заразительно, рассыпая вздохи и улыбки хрустальными шариками по полу, по романовской черепной коробке, чтобы они оттуда всю глупость выгнали, все это благое намерение о Паше заботиться. Паша только ближе подходит (с каждым сантиметром Романову дышать тяжелее, будто бы воздух твердеет, будто бы реальность противится существованию Павла Ивановича Пестеля — ибо он не реальный, он лучше всего этого, лучше героев романов, лучше персонажей комиксов, лучше, чем даже самое воспаленное сознание представить может). Паша его целует легко — всеми лекарствами срабатывает, и сердце запускает обратно, и легкие проснуться заставляет, и даже губы до крови искусанные проходят. (А Паша сам светлей будто бы становиться, Паше жить радостно, Паше в этом мгновении — все прошлое, все настоящее, все будущее, без которого он существовать отказывается). Романов руки пытается развести подальше (Романов — старается правда. В волосы короткие не зарываться, по щекам не гладить, не смахивать слезы, которых из-за него никогда не будет, не водить по спине, угадывая мышцы литые, вспоминать расположение татуировок, которые на вкус лучше горького шоколада). Пашин взгляд обещает сработать солнцем, Пашин взгляд обещает — мне не будет больно (как никогда не было). Николай Паше сдается. Это — закон вселенной. Николай Паше каждый день сдается, метафорические наручники протягивая. Николай первым прикосновением, скользнувшим под футболку неловко, скрытно, нервно хихикая, как кавалер к даме прекрасной в будуар, говорит, что вот, я твой, проси-приказывай-делай, что только хочешь. Я не смогу отказать. И буду рад не мочь. У Романова руки — холодные, будто бы в жидком азоте вымоченные. От них чуть немного больно, кажется, что от каждого прикосновения, от каждого движения под слишком яркой футболкой, от каждого скольжения по ребрам след останется, шрам вечный росчерком, вечным признанием в любви и меткой. Но холод бежит-бежит, отражается извинением в глазах ледяных, умоляет — еще секунду, обещает — я не сделаю тебе плохо. Холод сворачивается драконом последним вокруг сердца пестелевского, дракон мурлычет, глаза закрывая, в феникса превращаясь. у Николая руки холодные — они как однополярные частицы с пестелевской горячей кожей, разбегаются подальше, протестуя глупому «любовь все побеждает». Их революция изначально обречена на провал, потому что в Романове с Пашей сил больше, чем в древних и никогда не существовавших магах, они вдвоем государства свергать могут, строить лучший мир, они — энергия стихийная, только им подвластная, светлая до безумия, а потому только и не разрушившая еще ничего, кроме пары блюдец и искусанных губ (а еще тонкого эпидермиса Романова, татуировкой украшенного). Кожа не замерзает, руки не тают, они просто сосуществуют, творя хаос в миллиметрах прикосновений, создавая в каждом движении вселенную новую, как будто — так правильно. Ника смотрит тепло-тепло (там тоже — контраст сплошной, ибо не ясно, как в этих глазах, цвета холода буквально, цвета вечных льдов и пара изо рта, столько светлого, горячего помещается, что топится даже огонь в груди, который и так ни фаренгейт, ни цельсий измерить не могут). Их любовь она вся на изломе, на высшей точке какого-то графика (только вот падать, на зло статистике, не собирается). Их любовь в этом вечном противостоянии, начинающемся под футболкой Паши, где что-то полярное по температуре борется, кончая идеями, кончая Никиным спокойствием и скептицизмом против Пашиной энергии и искренней веры. Все смеются, что это катастрофа, что это — рождение апокалипсиса (что вселенная от их поцелуев изламывается), кто-то иронизирует, что вот так гармония и выглядит. Они выдыхают «люблю» и никто из них даже не шутит.