Человечность

Итан Можно было бы побиться о заклад и поспорить, что летело быстрее: снятый в баре плечистый грузчик вниз по лестнице, его выбитые зубы в направлении пола или же идея о продолжении вечера — ко всем чертям. Дрелл, нарисовавшийся настолько внезапно, что его наличию Итан удивился уже после начала гонки, разъяренно встопорщил гребень, тихо и крайне выразительно шипя. — Проблемы? — Пришлось лишь выгнуть бровь, сохраняя таким образом видимую невозмутимость, потому как половина завсегдатаев «Тартара», до того наблюдавшая сцену «Плетельщик ищет развлечений», теперь приготовилась с тем же интересом смотреть шоу с дракой, скандалом и сценой ревности от нового элемента при Плетельщике. Зрелищ, ко всеобщему сожалению, не последовало — чешуйчатый поступательно прижал пластины, выпрямляясь, и с таким же невозмутимым, как у Гина, видом склонил голову набок, оборачиваясь к королю Кадары. — Никаких. Это личное. — Пойдем поговорим. — Итан кивнул дреллу на лестницу и начал подниматься по ней первым, с каждой ступенькой стараясь вернуть себе немного спокойствия и перестать охуевать. Где-то внизу некто сердобольный уже выскочил из бара, чтобы позвать к пострадавшему Накамото. Что-ж. Последствия столкновения с Заиром и лестницей могли бы сказаться для присмотренного кандидата в одноразовые любовники плачевнее, чем выбитые зубы и переломанные кости. Если вдуматься, сделай этот кандидат одну из часто повторяемых случайными любовниками ошибок — расстегни он наручники, к примеру, или схвати за шею сзади, — этот вечер мог закончиться для него смертью. Иногда бывает. Но не то, чтобы Итану было привычно, чтобы кто-то делал за него его работу. И портил ему отдых, если на то пошло. Комнаты, ранее принадлежавшие Райесу, были достаточно запыленными — биотик давно сюда не заглядывал. Смахнуть пыль и сесть на край потертого стола было недолгим делом. Осталось убрать с лица застывшую мину и внимательно посмотреть на такую же мину Таоса. — Заир… вот что это только что было? — Как же хорошо, что никто, кроме непосредственно объекта обращения, не слышит этого почти жалобного тона. Дрелл дурно влияет на душевное равновесие. — Грубость в ответ на грубость же. — Заир прислонился плечом к дверному откосу (удобно для того, чтобы вовремя услышать шаги и уши за закрытой дверью), все так же спокойно повел ладонью, рассматривая заметные на его светлой шкуре красные следы на костяшках, — Кажется, ему необходима все-таки реанимация, а не стоматолог. Промахнулся. — А ты не подумал, что если его не размазал по стене я сам, его грубость не была проблемой? — Немного прищуриться, как будто заново разглядывая собеседника. В ответ — тоже слегка прищуренные глаза. Прижатая мембрана. Отводит взгляд, как будто не желая что-то показывать. Итан, очнись, тебе кажется. Это не может быть ревность: не все такие извращенцы, как ты. — Я не думал. Я реагировал. — Таос достал из поясной сумки салфетку, брезгливо оттирая руку от крови, — И, если тебе эта органика была по нраву — что-ж, извини, что помешал. — Так. Давай проясним пару моментов. — Теперь он злится ещё и на себя. Если это не ревность, то что? Сознание затопило приятное немного щекотное чувство: когда от ревности бесился Видаль, его не было. Впрочем, давать Видалю поводы для ревности слишком часто было нерационально: он был нужен и не был идиотом. Приходилось играть в привязанность, — У меня молодой здоровый организм, которому иногда нужно заниматься сексом. — В том числе чтобы не засматриваться на симпатичных золотисто-песчаных дреллов, дрыхнущих рядом в кровати, побери тебя черные дыры! Выдохни, Итан, и сделай лицо попроще, — И, учитывая некоторую специфичность моих предпочтений в этом процессе, нравилась органика или нет, дело десятое. Он отвечал нужным параметрам, — Убежденный врач, называющий живого человека органикой и не особо жалеющий о его грядущей реанимации, это сильно. — Этими параметрами были комплект венерических заболеваний, так себе физическая форма, градус в крови или обходительность дорожного катка? — Если бы дреллы были ядовитыми, ценный реагент можно было бы даже не сцеживать из заданного вопроса, а сливать вместе с ним в подручную тару. В поднятых на Гина глазах неожиданно отчетливо был виден цвет — очевидно из-за сжатых практически в ноль зрачков. — Для защиты от венерических существует контрацепция, — Выдохнуть, собраться с мыслями. То, что ты скажешь, ему точно не понравится, — Но в одном ты угадал — «обходительность». Так уж получилось, что одним и, пожалуй, самым главным параметром в подобном процессе для меня является жесткость, можно на грани с садизмом. В противном случае это будет так же увлекательно, как кататься на Кочевнике по проложенным дорогам на скорости пешего шага. Только ещё менее приятно. Гнетущее молчание. Заир собрался с мыслями, прикрывая глаза тонкой пленкой и явно пытаясь успокоиться. Кивнул, отталкиваясь плечом от стены. — Тогда… раз тебе мало… мазохизма морального — найди себе турианца, или ангара. Они хотя бы не будут теми кусками мяса, которых ты так любишь переводить на узоры во время операций. — Самую малость рваные движения, словно из восприятия вылетает некоторое количество кадров от каждого действия. Дрелл развернулся, зажимая панель открытия дверей. Гин покачал головой, досадуя одновременно на себя, на дрелла и на разговор, почему-то напоминающий скольжение по какой-нибудь липкой мерзости с опасностью упасть и изваляться в оной по самые уши. Итан, что с тобой не так? Когда тебя в последний раз волновала чья-то реакция на то, что является сугубо твоим личным делом? — Заир… — Берись оно всё батарианскими нацистами, какого-ж ты такой сложный? Встать, сделать пару шагов вперед. С лица пришлось убирать почти виноватое выражение, — Я бы с удовольствием нашел себе тебя, к примеру. Ты мне куда более симпатичен. Но ты вряд ли согласишься. — А это будет уже не мазохизмом, а абонементом в клинику. Анатомия видов, sikha! — Дрелл резко развернулся, замолчал, обрывая себя на повышенном тоне прижатым гребнем. Наверное, даже бледнея, под чешуей не видно, но это была бы типичная реакция. Как же всё-таки непривычно, когда кто-то относится… так. Как будто ты не экстра-сильный биотик и не жуткий псих из дерьмовых фильмов про маньяков, а самый обычный человек. Которого можно ревновать. За которого можно беспокоиться. И, по непонятной пока причине, такое отношение от Заира не раздражает, а ведь обычно подобные метания вызывают только легкую брезгливость. Сумасшествие заразно и, кажется, Таос занёс эту заразу в общие комнаты, иначе объяснить этот бред нельзя. Итан подошел ближе, немного рваным, неуверенным движением положил руку на предплечье медика. Гладкие пластины под пальцами. Жесткие, но тёплые. — Далеко не обязательно. Не сказать, чтобы я часто сплю с инопланетянами, но травм не будет. — Медленно приливающий откуда-то изнутри жар к ушам и щекам был необычен так же, как все прочие реакции на этот разговор. Пропитывающее тело легкое, немного дурманящее тепло, неловкость, неуверенность. И взвивающаяся на защиту твоего «я» биотика, твердеющие щиты, но это-то как раз нормально. Эта реакция гасится только скованными руками, которые в подобных ситуациях означают-таки «не применять биотику». Странно только то, что щит встал уже после прикосновения к кому-то постороннему, а не до него. И что если Заир сейчас откажет, будет очень сложно удержаться от убийства. Высокий, смертельно опасный, сильный рептилоид смотрит ошеломленно, судя по частому смаргиванию третьим веком, затем снимает ладонь со своей руки. Внутренности совершают кульбит, сначала проваливаясь в поганую черную дыру — а затем резко сжимаясь на рванувшей, оказывается, страховке, когда дрелл, не отпуская ладони встает перед тобой на колено. — Я… не желаю причинять тебе боль, sikha. — Наверное, мозг всерьез решил покинуть скорбную черепную коробку, если обычно нечитаемый взгляд кажется сию секунду проникновенным… теплым, — Прости, если это делает меня хуже тех, кому ты отдаешь предпочтение. Сморгнуть. Сморгнуть сию секунду, а то глаза засохнут, примерно так же как внезапно пересохшее горло. От краткой вспышки темноты, вызванной закрытыми веками, стоящий на колене дрелл никуда не делся. Жаль. Не хватало сейчас только упасть в обморок от недостатка кислорода, как томная девица. Да, дышать тоже важно, об этом не следует забывать. — А если… отрешиться от проблем физиологии… ты хотел бы? — Скверна и чёрные дыры, какой редкостный и беспомощный бред вылетает изо рта вместо нормальных слов. И нормальной реакции. Надо перестать страдать дурью и размазать этого излишне романтичного типа по стене тонким слоем, будь он хоть трижды медик. Надо. Но биотика даже не колеблет воздух, медленно сворачиваясь щитом поверх кожи. Не более. Докатился. Тело прошивает иголками от кончиков пальцев, прижатых к чужой ладони губами и не отпускает, когда дрелл поднимается с колен — слишком близко, биотический фон дрожит, но не спешит сгущать воздух вокруг нарушителя — и смотрит уже чуть сверху. Он тоже нервничает, до прижатого гребня и частого дыхания. — Я желаю быть с тобой, tu-fihra. В мире и в бою. — Раньше, чем смысл сказанного окончательно достигает все еще держащей оборону рациональной части мозга, твердые и закрытые тонкими гибкими пластинками губы осторожно касаются уголка кривящегося в какой-то судорожной гримасе рта, — Всегда. Лучше бы двинул под дых. Сознание, осознание и прочие необязательные мелочи оказываются где-то далеко на периферии восприятия. Мир вокруг сжимается, тело, взрывающееся какими-то мыльными пузырями ощущений — это весь мир. Здесь. Сейчас. Руки сами уходят куда-то за спину, выскальзывая из когтистых пальцев, сцепляясь между собой в замок — всё правильно: где тело, там и рефлексы. Даже они не хотят сейчас убивать. Тут, кажется, ситуация совсем не про убийства. Прижаться всем корпусом, выстелиться вдоль твердой, закрытой пластинами и проклятой сейчас тканью кожи. Поцеловать его по-настоящему, жадно, требовательно. Сам нарвался, нечего было быть… таким. И провоцировать мозг на эвакуацию. Дрелл с тихим свистящим шипением притягивает извивающееся и ищущее контакта тело к себе, прикусывает губу, спускаясь поцелуями-укусами вдоль челюсти и шеи к вороту толстовки. Резко выдыхает в ямку между ключиц, кажется, тоже желая дотянуться до остатков самообладания, вопреки прижимающим к себе каким-то образом оказавшегося на полу биотика рукам, твердым, не имеющим привычки дрожать от чего бы то ни было. — Это… будет больно. Серьезно. — Не будет. — Интересно, откуда в прерывистом из-за сбитого дыхания голосе столько уверенности? Это наверное для того, чтобы её хватило на удержание партнера от глупостей вроде отступления. Поцеловать Заира ещё раз, пробежаться самым кончиком языка по месту, где лицевые пластины переходят в более мягкий и подвижный клобук. В соседней комнате есть кровать, но да и хрен с ней. Дрелл вздрогнул, непроизвольно дернув клобуком, на языке остался солоновато-сладкий привкус, сухой, пряный и немного острый. Когтистые ладони пробежались по талии, подцепляя ткань борцовки и ведя ее наверх вместе с расстегнутой толстовкой, губы приникают к обнаженной груди. Придётся прогнуться в пояснице и ненадолго отпустить собственные запястья, чтобы выскользнуть из лишней сейчас одежды. Биотика, место! В момент когда пальцы разжались, твердые губы снова касаются груди, рефлексы радостно взвиваются в охотничьей стойке, но ты вовремя успеваешь запутаться руками в собственной одежде так, чтобы триггер не сработал. Выплеск адреналина ненадолго отогнал желание в сторону, дав дорогу здравому смыслу. Ты его чуть не убил. Нужно что-то делать с этой взявшейся из ниоткуда привычкой убивать любого, кто пренебрежёт техникой безопасности по общению с бешенными биотиками. Чуть прищуренные глаза скрывают сжавшиеся от страха — не за себя! — зрачки за ресницами. Не хочется, чтобы он передумал. Заир — все-таки до черта чуткая ящерица — ненадолго отрывается от искрящей от напряжения кожи, поднимая вопросительный взгляд на твое лицо. Обвить ногами его бедра, подтянуть выше, снова поцеловать, отвлекая от ненужной мысли. И себя от своих заодно. Как же всё-таки интересно целоваться с кем-то, у кого настолько гибкий язык. Ловкий и раздвоенный. Можно ловить его губами, это немного щекотно обоим, но не только. Необычность с лихвой заменяет боль, давая необходимую остроту ощущений. Еще через пару поцелуев дрелл все-таки отрывается от распухших от соприкосновения с чешуйками губ, стягивая с себя уже должную распадаться под гнетом мысленных проклятий на нее водолазку, и вновь спускается легкими укусами по телу. Подцепляет когтем пряжку ремня, которому место, по мнению тела, в самой глубокой скверне, вместе с остальной одеждой на тебе и на партнере. Внезапное смущение — откуда взялось, его уже лет девять как в подобных ситуациях третьим не приглашали! — заставляет вывернуться из-под дрелла и руками из толстовки. Контакт разорван, биотика призвана к порядку. — Давай я сам разденусь. И в соседней комнате есть нечто, напоминающее кровать. Заир поднимается на ноги следом, аккуратно ловя за талию и целуя на мгновение окаменевшие плечи. — Позволь помогу тебе. Когтистые пальцы расстегивают пряжку ремня раньше, чем успеваешь над этим задуматься. Отличная мысль, переступать ногами назад — помня расположение углов в этих комнатах до мелочей не слишком сложная задача — и заодно избавляться от одежды. Застежки на армейских ботинках сами расстегнутся, нужно же куда-то направить паникующую биотику. Жаль, что не шнурки. Шнуровка на кожаных штанах Заира для этого подойдёт куда лучше. Огладить полем гладкие пластинчатые плечи. Может быть, так сойдёт, и безотчётная реакция не сработает? Теплые широкие пластины груди, гладкая скула, о которую, немного привстав, можно потереться щекой. Под колени коварно подбивает угол широкой типовой койки. Руки в замок! Ну хотя бы матрас мягкий, не ушибся. И не ударил, хотя это было близко. — Заир… Ты бы всё-таки связал мне руки? Или хотя бы подержал сам. Рефлексы. Шоколадные глаза напротив — темнеют, жестчая. Руки подхватывают под лопатки и бедра, затягивая глубже на постель. Раздвоенный язык щекотнул живот возле пупка, спустившись ниже к лобку. Дрелл бросил короткий взгляд на приоткрывшего губы не то в протесте, не то в просьбе биотика, слегка протираясь челюстью о внутреннюю сторону бедра и прихватывая кожу возле самого эмбрионального шва. Из горла вырывается какой-то совсем непотребный задушенный писк в ответ на захлестнувшийся над самыми яичками язык, сжавшийся на пульсирующем члене. Внизу грохочет какая-то музыка. Не попадает в намечающийся ритм такого сладкого скольжения, но плевать. Картинка потолка в глазах расплывается в мягкой дымке — вниз смотреть почему-то неловко, закрывать глаза не хочется. Движение, ещё движение, тихий требовательный стон рождается где-то в груди, медленно поднимаясь ближе к горлу. Ноги как будто сами собой раздвигаются шире, тело пока ещё не понимает, как реагировать — подаваться бедрами наверх или замереть, обостряя ощущения медленно растущим томлением в принужденных к неподвижности мышцах. Гибкий язык обводит головку, в глазах темнеет окончательно. Хорошо. Но постепенно становится мало. Пальцы где-то под спиной сжимают пыльное покрывало. Движение языка не желает обрываться, завлекая-таки тело в ритм. Когти чуть проскальзывают на раскрытых навстречу бедрах, ловя тело под ягодицы. Мало-мало-мало! Больше… Организм сходит с ума, следуя за волной ощущений от скользнувших по длине от головки к основанию члена острых зубов. Нёбо за деснами шершавое, мелкими шипами ловит тонкую кожу раньше, чем дрелл прижимает их. Вспышка под закрытыми, когда — не важно, веками. Ярко. Ещё! Вся сенсорика где-то внизу, концентрируется на слегка саднящем от соприкосновений с шершавой поверхностью горла любовника члене и покалываемых его когтями бёдрах. Остальное тело — мешок, наполненный гелием — только этот мешок может прогибаться, стонать через закушенную губу, толкаться бедрами… Не останавливайся. Закинутую на спину ступню встречает гладкая пластина лопатки и вздыбленный трехрядный гребень вдоль позвоночника, кожа бедра трется о скулу и жесткое костистое ребро над виском, две половины нижней челюсти внезапно дергаются на сведение, член скользит вглубь, зажатый между гладкими изогнутыми клыками, примерно одновременно с проскальзывающей дальше под поясницу ладонью. Короткая вспышка боли от слишком сильно прикушенный губы в попытке сдержать уже почти вскрик дополняет потрясающе полные в своей яркости и непривычности ощущения, роняет на грань, за которой… освобождение. Тело рывками обмякает мелко вздрагивая. Как же хорошо… Стоп. Секунду. — У… тебя… точно… нет аллергии на посторонюю органику? — Здравствуй, рассудок, кажется, мы снова вместе. Где ты был всё это время? Дрелл хмыкает, протираясь щекой о живот и косточку таза. Глаза затянуты третьим веком. — Еще в детстве получил весь необходимый курс. Дополнительно уже во время медпрактики прошел вторично вкупе с рядом биохимических модификаций. Сбоев не было. Становится немного неловко. Собственные, ходящие ходуном, как после долгого бега, рёбра, почти лежащий щекой на втянувшемся от легкой щекотки дыхания животе Заир, сладкая истома после первого, и, есть надежда, что, не последнего на этот вечер оргазма, слегка затёкшие от пребывания где-то под спиной судорожно сцепленные руки. После суматохи, острой, как фамильный клинок одного конкретного дрелла и вспышки желания, такие простые и в чем-то нормальные слова кажутся скомканными, путаными, нелепыми. К щекам, кажется, медленно приливает краска. Да, нашёл когда смущаться, раньше надо было это делать. Обхватить партнёра ступнями за ребра — спасибо, растяжка с гимнастикой, не прессом единым живы. Подтянуть выше, чувствуя всей кожей тепло от трущихся о неё пластин — они ребристые по бокам и совершенно гладкие на животе. Надо будет позже рассмотреть Заира подробнее, особенно учитывая тот факт, что непосредственно член у него в неактивном состоянии скрыт под лобковой пластиной. Впрочем, для начала надо не только смотреть. В конце концов живот уже начинает подводить от предвкушения и медленно скучивающегося по-новой комка желания. Ещё один поцелуй. Далекий космос, это не надоест ни в ближайшем, ни в сколько бы то ни было обозримом будущем, слишком хорошо он целуется. Уткнуться лицом куда-то между шеей и плечом. Поймет без слов или придётся уговаривать? — Во имя богов, не торопись, sikha… — Заир мягко, но непреклонно высвобождается из сплетенных ног, просто размыкая их в стороны ладонями против всякого сжатия. Целует еще раз, вновь спускаясь вниз: язык очерчивает окружность на секунду прикушенного соска, скользит по животу, мельком приласкав вновь напрягшийся пенис. А затем скользит мимо мошонки, щекотнув нетерпеливо пульсирующее колечко мышц. Дрелл обнимает бедра со стороны спины, вынуждая биотика согнуться в пояснице и раскрыть бедра выше, упершись в постель лопатками. Сложное осознание реальности происходящего пришло вместе со скользнувшим внутрь тела раздвоенным кончиком языка. Вот чёрт! Желание рвануться назад и разорвать такой странный контакт останавливают интерес, и успокаивающая мысль о том, что кто-то все равно сегодня собирался трахаться и потому подумал о гигиене заранее. Попадались партнёры без комплексов, но никто из них не был ящерицей с как-то по-особенному бесстыжим языком. И этот язык сейчас исследует тело изнутри, скользя по стенкам, скручиваясь и — как он это делает?! — растягивая. — Сумасшедший… — Скорее стон, чем слово. Дрелл фыркает в ответ, дыхание холодит мошонку и становящийся влажным проход, вызывая дрожь. Ладонь накрывает член, прижимая его к животу под долгий глухой стон из-под закушенной губы. Еще… Язык еще раз сворачивается внутри, порождая волну тепла и, не распрямляясь, выходит из ануса. — Ты? Да, пожалуй. — Заир спускает дрожащие от нетерпения ноги со своих плеч, направляя их мимо ребер и еще раз заглядывая в лицо биотика, — Могу продолжить и так. Притянуть его ближе вместо ответа, недвусмысленно прогибаясь в пояснице. То, насколько дрелл понимает, что делает, наводит на мысли о не первом его опыте секса с человеком, а такие отчаянные попытки сдать назад во имя заботы намекают на продолжение не менее интересное, чем всё предыдущее, но уже именно такое, как обычно нравится. Тело подрагивает и почти тает от снова ставшего острым как бритва желания. На секунду расцепить руки, сомкнув их снова — уже перед собой — и зацепить Заира за шею. Почти объятие. Дрелл вздыхает, прикрывая глаза и притягивая бедра биотика к своим, одновременно подаваясь навстречу. Медленно. Раздразненного колечка мышц касаются мелкие, но жесткие чешуйки, слегка начинающие топорщиться по мере наполнения органа кровью, становящегося тверже, крупнее. Терпение заканчивается вместе с благоразумием, ноги сами вновь захлестывают бедра дрелла, одним движением впуская что бы то ни было внутрь. Это как биотическая «Нова» в тесном помещении, многократно отражающаяся от стен. Под веками голубоватые блики. Больно до тихого вздоха и щиплющих глаза слёз. Полно до переполнения. Горячо. И одновременно с тем невообразимо хорошо. Боль и удовольствие в привычной тесной связке, но по-новому. И это ещё только первый толчок. Для пробы двинуть бедрами, чувствуя изнутри трение чешуек и легкую пульсацию. Как же ярко. — Больше. Заир… чёрт тебя побери… Продолжай. — Как скажешь. Но не по-вашему. — Голос доносится издалека, словно из другой галактики. Руки вновь отжимают ноги от чешуйчатых ребер, раздвигая их шире, прижав коленями к простыням. Движение — не толчок, странное круговое, ввинчивающаяся в потроха сладкая боль, одновременно более мучительная и, кажется, менее травмирующая. Дыхание вырывается тихим стоном-криком. И снова. И ещё раз. Тихое шипение дрелла, заглушаемое собственными всё более громкими стонами, доносится до слуха примерно с той же эффективностью с которой крупный флот мог бы лететь через скверну. Постепенно ускоряющийся темп, жесткое и шероховатое давление, становящееся больше, раз за разом попадающее почти острыми чешуйками по простате. Взрывающиеся звезды и теракты на космических станциях, а не движения. Живой-живой-живой. Тело горит от удовольствия и невозможности поймать более естественный ему ритм и метод — теплые пальцы с когтями крепко держат за бедро. Закусить собственное плечо, открыть глаза. Новое движение, вздернутый гребень, затянутые третьим веком, как у атакующей акулы, глаза, движущиеся под отливающими металлом и голубыми бликами пластинами сплавовые мышцы. Чуть вздернутая губа, острые зубы бережно отбирают закушенную кожу, не прокалывая человеческих губ и забирая готовый быть потраченным на вскрик вздох. Сцепленные на пластинах гребня пальцы натыкаются на кость и металл между ними. Обвить хищника над собой одной ногой, прижаться плотнее. Закрыть глаза, отдать весь оставшийся контроль над телом ощущениям. Ввинчивающийся в глубины задницы член, кажется, увеличивается пропорционально потраченному на своё движение времени. Уже почти на грани со «слишком» — но нет, ещё пока нет. Ещё. Движение, костенеющее в предвкушении тело, звуки гаснут, под веками рвётся в пыль половина галактики. Проворот, проворот, последний с жестким толчком ещё глубже, и это как падение с той самой грани куда-то. Рваный выдох-стон, мелко дрожащие мышцы и восхитительная теплая пустота, томительно медленно отпускающий экстаз. Звонкое низкое шипение, переходящее в почти неслышный рокот над самым ухом, которое переводчик отказывается как-либо интерпертировать — и благо. Попытка как-то шевельнуться неожиданно и уверенно пресекается прихваченной кожей на шее. Движение… нет, дрелл остался неподвижен, но тело в восторге выгибается, ощущая где-то внутри упирающиеся в простату и поднимающиеся чешуйки-шипы, прижимаемые к стенкам увеличивающейся плотью. — Пожалуйста, не дергайся. — Заир целует край челюсти, висок и уголок брови, — И не пугайся. Пройдет еще минут через десять. — Ты полон сюрпризов. — Захлестнуть ноги плотнее на жестких боках. Убрать всё ещё сомкнутые руки за голову, прижаться лицом к дрожащему от частого дыхания клобуку. Осторожно попытаться дернуть внутренними мышцами, как будто выталкивая набухающий узел. Задохнуться от прострелившего позвоночник насквозь удовольствия, — Вау. Как оно… — Особенность биологического вида. — Несколько неохотно пояснил дрелл, успокаивающе подводя теплые предплечье и ладонь под одну из ягодиц и поясницу. Медик… мышцы действительно ослабляют рекурсивную судорогу, немного проясняя собравшееся свалить сознание и давая возможность заметить нервно подергивающийся гребень, — Сцепление с партнером еще на некоторое время после эякуляции. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Даже очень. — Осторожно потянуться верхней половиной тела, разминая плечи и спину, — Если ты это не повторишь в ближайшем же будущем, я тебя не пойму. Заир внимательно посмотрел на лицо биотика. Качнул головой. — В ближайшем же будущем я намерен увидеть тебя на столе для проверки на предмет повреждений. — Да хоть как расцепимся. — Сыто улыбнуться, наслаждаясь всё ещё гуляющими по телу призраками недавнего удовольствия. Уже серьезно посмотреть во взволнованные глаза напротив, — Верю, что предыдущие результаты могли быть не столь… утешающими. Но я — не они. И мне действительно понравилось. — Они были в принципе неутешающими. — Медик прикрывает глаза, выравнивая дыхание и стремясь успокоиться. Возможно, от этого зависит длительность сцепления?.. — Поэтому предпочту остаться бдителен. — На здоровье. Если тебе от того будет спокойнее, я уже согласился. — Ткнуться носом в гладкую скулу выше клобука. Потянуться за поцелуем, не давая себе времени задуматься над тем, что творишь. Если это не привязанность, то что тогда она? Не думай, наслаждайся. Подумаешь потом. — Да, мне так будет спокойнее. — Заир хмыкает, охотно отвечая на поцелуй и крадя ощущение времени у сознания. Аккуратное касание гладкой, выгнутой поверхности когтей к обхватившему член кольцу мышц, растянутых еще чуть-чуть больше. Дрелл вжался еще немного глубже, плавно подался назад. Помочь мышцами движению наружу, замереть, почти рывком расслабляя готовые зайтись в новой судороге ткани, зацепившиеся за все-таки неплотно прилегающие чешуйки. Своеобразная пытка удовольствием, сознание на какое-то время уплывает вслед за мучительно пассивным ощущением смещающегося к растянутому когтями выходу чужого члена, — А твои подданые внизу тебя потеряли и наверняка заинтригованы. — М-м-м… Нет. Ты просто подтвердил уже известный им факт. По их мнению. — Головка чужого члена всё-таки ощутимо крупнее, чем была бы у человека, каждый миллиметр чувствуется даже при учёте уже сытого удовольствием и усталого организма. Если бы не недосып и обычная банальная усталость, можно было бы подумать над тем, чтобы развести Заира на ещё один раз сегодня же, но хорошего понемногу. Открыть глаза, отодвинуться немного, наконец отпустить собственные запястья. Адреналин накатывает и отпускает. Теперь можно потянуться уже всем телом и особенно — как будто окостеневшей поясницей, — В следующий раз я тебя сначала рассмотрю, кстати. Сравню визуальный ряд с эмпирическими ощущениями. — И чего необычного или приятного ты там ожидаешь найти?.. — С ворчанием поинтересовался медик, без лишних реверансов поднимаясь с постели — и возвращаясь уже с портативным меднабором, без лишних сантиментов поворачивая к себе Итана вместе с охреневшей, очевидно, от такого поворота биотикой и активируя программы на наруче, — Немного зная эстетические стереотипы людей могу просто сразу сказать, что зрелище тебе не понравится. — Ты пессимист. — Уверенные и точные прикосновения врача уже не вызывают биотических возмущений, так что всё в порядке, — Необычного скорее. Как-то не интересовался этим аспектом анатомии твоей расы, надо наверстать. — Пещеристое тело с дополнительными мышечными кольцами, обеспечивающими пост-эякуляционную сцепку посредством сдерживания оттока крови от последней трети, включая головку. Приходит в активное состояние в два этапа: сначала выводится из полости возле того, что у вас называется клоакой, посредством мышц, затем наполняется кровью. Убирается в обратном порядке. Нет, в отличие от земных рептилий не являет собой гемипенис. Да, есть неплотно прилегающие пластины, имитирующие шипы, которые закрывают всю головку и часть тела, за исключением выворачиваемого в момент эякуляции на два сантиметра вперед семенного канала. В отличие от человеческого не несет никакой другой функции, кроме репродуктивной. Как и ткани, не укрытые пластинами, и за неимением другого перекрывающего пигмента визуально темнее из-за насыщенности тканей кровеносными сосудами. Кровь черная, но это ты знаешь и без меня, полагаю… Что-то еще? — Дрелл сверился с результатами сканирования зонда на наруче, нахмурился, дергая клобуком, — Мог бы сразу сказать, что успел себе отхватить модификацию для поклонников ксенофилии. Отвратительно кривую, кстати, требуется переделать… и руки тех, кто ее проводил, тоже. — Хм? — Лекция по анатомии от смущенного Заира почти усыпила, вероятно на фоне усталости и довольства организма. Глаза разлепляются неохотно, думать лень, — У меня же в медкарте она записана, странно, что ты не заметил. Это было давно, и я был пьян, — Мысль об опьянении навела на ещё одну, довольно здравую, — Ты, кстати, часом не ядовитый? Аллергий у меня нет, но состояние даже более плавающее чем полагается после отличного вечера. — Токсичный вообще-то. Возможны галлюцинации. Работаю над этим тоже. — Проронил медик, почти мстительно вкалывая что-то синтезированное здесь же и протирая по внутренним сторонам ног антисептиком-ранозаживляющим на губке, поймал подлетевшего с шипением биотика, — Во-первых, вернись, я не закончил. Во-вторых — нет, в твоей медкарте Инициативы нет пометок о сексуальных модификациях. Очевидно, так близко ты проверяющих не подпускал. — Накройся ты черной дырой! — Синеватые отблески вокруг это не слишком хорошо, невзирая на практически обиду, — Мог бы взять панацелин, он не жжётся. Я к тебе спиной поворачиваюсь, а ты… — Итан, ты точно обдолбался, со стороны себя послушай. Кому-то пора спать, а завтра на свежую голову — или пост-токсическое похмелье — обдумывать все результаты прошедшего вечера, включая собственные реакции. — Панацелин не дал бы нужного эффекта, он все-таки на открытые раны, а не на ссадины. — Непреклонно сообщил Таос, сдергивая парящего биотика к себе в объятия и «уклоняясь» от, пусть слабого и расфокусированного, но биотического всплеска. Уткнулся в костяное, по внутренним ощущениям, плечо, одновременно разворачивая обработанное бедро поврежденной стороной под взгляд усаженного задницей почти на колени Гина, — Если их не обработать так — образуется сплошная корка и ты меня точно возненавидишь, когда оно начнет зудеть. — В следующий раз заранее намажусь жидким пластиком. — Ворчание означает смирение. В конце концов, если сейчас немного потерпеть почти что и несерьёзную, если знать о том что она будет заранее, боль, то потом можно будет наконец заснуть. Можно прямо тут, замотавшись в пыльное покрывало. — А я буду в медицинских перчатках. И в аналоге механического контрацептива. И в шлеме. — Иронично фыркнул Заир, продолжая обработку второй ноги, руки и остальных ссадин, — Да и вообще можно не пренебречь скафандрами для агрессивной среды, они специально для того и разработаны, чтобы защищать владельца от всякого. — Перчатки — мысль. Остальное уже излишество. — Улыбнуться на шутку, немного откинувшись назад, чтобы опереться затылком на жесткое плечо. Точно наркотик, причём с эйфорическим эффектом. Эндорфин наложим на эндорфин с адреналином, заполируем чем-то вроде анксиолитиков и получаем текущий результат. Вокруг как-то дружелюбно мерцает закрывающий обоих биотический щит. Заир крутой наркодиллер, даже биотику накурил, — Ты закончил? — Почти. Потерпи, сейчас будет неприятно, слизистые. — Губка со свежей порцией раствора сместилась к паху, скользнув по расслабленному пенису и уйдя глубже между ног, оказавшись со встроенной спринцовкой. Жжение наполняет тело изнутри: где-то в нижних отделах кишечника кто-то развел небольшой костер. Но могло быть хуже, а если вдуматься, то не так это и неприятно, во всяком случае интереснее, чем просто легко саднящие ссадины. Дергаться всё равно не хочется — лень. Зевнуть, протираясь спиной о грудные пластины дрелла. — Терпимо. Главное, не использовать вместо смазки, иначе будет уже чересчур. — Не обеспечит должного скольжения. — Дрелл обнимает, утыкаясь губами и носом во встрепанные волосы и притягивая ближе сваленное на краю кровати покрывало. Хочется сказать что-нибудь язвительно, но организм вместо этого говорит, что хочет и, главное, будет спать. Прямо здесь и сейчас. Сидя, прижавшись к теплому чужому телу, обернув обоих биотическим щитом, как будто ночуете в палатке посреди Воэльда, и иначе вообще никак. Медленно сгущающаяся сонная темнота не оставляет никаких шансов на сопротивление. Ничего, отреагируем завтра. Можно заснуть успокоенным этой мыслью и устроившись щекой на подвернувшейся под руки ладони с когтистыми пальцами.

***

Заир Новый тихий вскрик, разлетающиеся к стенам предметы и истерика биотического потенциала были уже привычны, но по-прежнему неприятны. Толком еще не проснувшийся медик поймал дрожащее тело, прячась от биотических полей за фоном его владельца. Прижал голову с прилипшими ко лбу и вискам прядями к губам, пережидая период полу-осознанного состояния и нашептывая всякую успокоительную ерунду. Очень хотелось тяжко вздохнуть на человеческий манер — невзирая на разнообразные ухищрения и тихую практику психологии кошмары стали сниться Гину только чаще, донимая его теперь в одну ночь из двух-трех. — …все, ты проснулся. Это был просто сон… — Самому бы в это поверить. Заир мог лишь предполагать, что именно прятал в своем подсознании Итан Гин, но эти предположения не обнадеживали, — Ты здесь и сейчас. Принести тебе воды или чего-нибудь сладкого? — Сигарету. Мяты. И сахара. Но за всем этим я дойду сам. До кухни. — Мелко дрожащий биотик медленно выдохнул и попытался решительно отстраниться от заботливых рук, — Досыпай. — Допустим, от сигареты я и сам не откажусь… — Мягко и тактично выпуская из объятий и поднимаясь следом за пошатывающимся и старающимся призвать конечности к порядку человеком. Щелкнул последовательно вытяжкой и нагревающей панелью, протягивая добравшемуся до сигарет биотику открытую пачку дефицитного в скоплении Элея шоколада, — Знаешь, чем дольше ты держишь это подальше от активного восприятия — тем хуже становится. — Держу что? — Итан удивленно вздернул бровь, закидывая в рот несколько кусков лакомства. Всё ещё расширенные зрачки и подрагивающие руки жестко опровергали удивление, но похоже оно было искренним. Дрелл терпеливо повел клобуком, одновременно и понимая биотика и не намереваясь в этот раз отступаться и молчать. — То, что ты старательно не помнишь. То, что приходит из подсознания учащающимися кошмарами и давит на соматику. Итан замолчал, жуя шоколад и похоже задумавшись. Пожал плечами. — Не понимаю, о чём ты. Не назвал бы свою биографию скучной, но серьезно травматического опыта там не наличествует. Ты же читал моё личное дело с Нексуса. — Тогда наводящий вопрос, прости уж за него: чем ты занимался в период с момента дезертирства из Альянса и до проявления в Цербере? — Рассчитывая уже известную информацию из бесед с колонистами, экс-сослуживцами и парой отловленных экс-церберовцев по капле поинтересовался Заир, ненапрямую следя за реакциями биотика. Почти незаметно дрогнувшие зрачки в глазах напротив не могли значить ничего кроме отголосков недавнего кошмара. — Около полумесяца шлялся по барам в колониях и думал над дальнейшими перспективами. И? — Два года минус полмесяца. Далее?.. — В смысле два года? — Удивление было настолько искренним и неподдельным, что к нему вряд ли смог бы придраться даже детектор лжи последнего поколения. Или очень высококлассный психолог, не имевший удовольствия общаться с Гином дольше пары месяцев. Медик «вздохнул», убеждая себя, что готов к этому диалогу, и пояснил: — Разрыв между «дезертирством» после боевой операции на станции Синих светил и временем нахождения тебя Цербером составляет без малого два года, Итан. Еще месяц ты отлеживался у них. Итого: два года. На этот раз молчание затянулось. Коробка на дальнем углу стола зашевелилась, выпуская из себя сразу семь клубков с нитками, что выдавало крайнюю степень нервозности биотика и отчаянные попытки справиться с заполированными тяжелой синдроматикой рефлексами убивать любого, кто задаёт неудобные вопросы, пытается навязать тактильный контакт или подозревается в работорговле. — Заир. Мне кажется, у тебя какая-то не та информация. Я ничего такого не помню. — Нахмурившееся, но всё ещё открытое лицо выражало прямую противоположность тому, что плелось в углу из шерсти. Судя по сложности узора, уличенное Таосом в сокрытии фактов подсознание отчаянно сопротивлялось. Или же, что более вероятно, наоборот — пыталось прорваться через поистине крепкие и надежные щиты репрессии, выстроенные Итаном в попытке от него защититься. Дрелл указал взглядом в сторону лихорадочных узоров, поведя ладонями перед собой. — Это не моя информация, вернее, не только моя. Впрочем, не хочешь об этом говорить — твое право. Я просто беспокоюсь за твой покой и сон. Гин обернулся к столу, прожигая сложным взглядом материализованную в макраме безотчетную реакцию. Нитки почти покаянно упали на стол судорожно сматываясь обратно в клубки. Такую вещественную и почти театральную из-за её наглядности борьбы осознаваемого с неосознанным Заир видел впервые. Итан потер лоб рукой, стоя спиной к дреллу и даже забыв про всё ещё лежащий рядом с пепельницей шоколад. — Я… Хм. В конце концов, если ты прав и что-то забылось, то, наверное тому были причины. Не говоря уже о том, что у моей версии, в отличие от предлагаемой тобой, есть доказательства. — А у моей — свидетели. И некоторые бумаги. Но, как я уже говорил, это твое право — не рассказывать об этом никому. Только не прячь это от себя, пожалуйста. Каким бы оно ни было дерьмовым — это часть твоей памяти. И она постепенно прорывается без твоего на то согласия. — Не мистифицируй! — Хорошо, без мистификаций, спокойной ночи. — Хмыкнул дрелл, разворачиваясь и выходя с кухни, готовый морально уворачиваться от наполнения кухни, — Ты, кстати, забыл упомянуть, что тебя оставили на станции, посчитав погибшим из-за разбитого биомонитора. И то, что в Цербер ты уже попал с модификациями, синдроматикой и сгоревшим усилителем. На изъятом мной были кодировки Цербера.

***

Итан Не было никаких оснований полагать, что так хорошо начинавшееся и продолжившееся ещё лучше общение с Заиром Таосом в конечном итоге приведёт к такому плачевному результату, как разлетающиеся по всему коридору и части кухни обломки ранее удобного, функционального и своими руками модифицированного под голосовое управление открытия ящиков стола. Впрочем, нет. Основания были. С того самого момента, как дрелл признался в своём небезразличии и начал задавать аккуратные вопросы. Всё зло от вопросов. Итан проводил взглядом уворачивающегося от обломков и биотического поля любовника, почти со стороны наблюдая за тем, как прекрасно согласуются между собой локальный апокаллипсис вовне — для отдельно взятой кухни — и внутри, где кинжально острые когти того, что до того момента лишь изредка пыталось заявить о себе из глубин не-памяти и не-существования, режут выстроенную когда то давно стену — ты ведь сам забыл о том, что что-то забывал, так? — и вместе с тем полуразмытые образы всплывают в сопротивляющейся этому вторжению памяти. Пока только тени, но уже они заставили шарахнуться в угол, сжимая руками болящие — как будто снова перегорает имплант — виски. — Этого не было! — Ещё один грохот, и не хочется проверять, что именно сломалось в этот раз, — Не было. Просто сны. Посреди творящегося апокалипсиса есть только один элемент диссонанса — ладони касаются закрытых пальцами висков, прижимая голову к твердым пластинам. Ты ведь только что уворачивался от всего, что летело в том числе в тебя! Звон разбивающегося графина — один из осколков задел по плечу, рванув одежду и кожу. Теплая кровь тонкой струйкой течёт по руке. Медленный вдох. Медленный же выдох. Постепенно, шаг за шагом, Итан брал биотику обратно под контроль, мысленно обжигаясь о то и дело дергающие изнутри и толком не оформленные куски воспоминаний. Пусть бы провалились обратно туда, где были. В конце концов, каждый имеет право решать, какой видит свою жизнь! — Зачем тебе это? — Гладкие грудные пластины под щекой и пальцы на воющем от боли виске — это ново и непривычно. Или Заир решил исправить то, что сам же и испортил или… Скрежет снимаемой стружки с таким трудом давшегося спокойствия. Не думай об этом. Глаза слегка пощипывало, как будто биотик пытался смотреть наверх из-под воды. — Я хочу, чтобы ты жил, а не вел обратный отсчет своему существованию. — Голос из-под пластин звучит глухо и гулко, — Но то, из-за чего ты настолько не желаешь жить и не ценишь себя, ты скрыл в том числе от себя самого. Только факты, не их давление… — Речь переводчика странно не согласуется с оборвавшимся звучанием из-под щеки, словно то, что было сказано, должно было переводиться более кратко. Более емко. — Почему тогда ты считаешь, что если их вспомню, станет лучше? Меня устраивает моя жизнь. — Именно поэтому тебе в определенной мере плевать на то, когда и как ты закончишься? — Дрелл тихо невесело усмехнулся, — Потому что да, это важно, что именно накосили ученые Альянса, а Цербер радостно поддержал, но не стал пускать в поголовное производство. Потому что важно, как именно ты решаешь свои проблемы. Потому что важно, до каких пределов ты игнорируешь собственное мнение и собственные желания. Важно, что ты до сих пор, похоже, не понимаешь или боишься понять, что я с тобой просто потому что с тобой. Потому что пока ты не вспомнишь — с этим ничего нельзя будет сделать. Спираль разматывается с ближнего конца. Перед отлётом в другую галактику, перед тем, как лечь в криокапсулу и оставить за спиной Млечный путь, это вспомнилось. Вспомнилось ярко и отчётливо, как будто не было нескольких лет в Цербере и ещё почти года жизни в одной квартире с веселыми и открытыми Райдерами, которые «присматривали», а на самом деле заботились и напоминали о том, как следует себя вести в менее специфическом обществе, чем агенты сообщества радикальных националистов. Тогда оно было записано на голосовой дневник, спрятано в криокапсуле под обивкой — там, где холод не испортил бы чипы дневника. Там оно пролежало шестьсот с чем-то лет перелёта, войн за новый дом для прибывших в Элей и прочих событий. Там же оно лежит до сих пор, потому как криокапсулы команды Первопроходца на всякий случай отложили в отдельный контейнер на «Гиперионе» и не собирались использовать в ближайшие несколько десятилетий. Часть размышлений прорывается словами. Бессвязными, отрывистыми, но понятными. Если кому-то хочется копаться в чужих старых призраках — пусть копаются. Главное, чтобы эти раскопки не позволяли монстрам атаковать собственного хозяина. — Но это ведь нужно не мне. Не я должен вспомнить. Не я буду переукладывать у себя это в голове так, чтобы оно не мешало больше. Не давало сбоев, не влияло на поступки и реакции… Идем спать, Итан. — Такой ровный, успокаивающий гул голоса. Размеренный и заставляющий почти поверить в смысл сказанного им. Но спираль продолжает разматываться. Медленно, постепенно. Неумолимо. — Иди. — Итан отстранился от тёплых рук, оглядывая разорённую кухню. На эту картину почти наслаиваются образы памяти, как будто перекорёженный пластик — это осколки зеркал, в чьих глубинах мелькают куски чьей-то жизни. Не твоей. Ты давно запретил себе считать это своим: некоторые книги лучше не пытаться спасать из огня, а переписывать с нуля. Надо было ещё и головой как следует приложиться, чтобы амнезия стала не психологической, а вполне себе физиологично-материальной, — Я не хочу. Не засну сейчас. Он уходит, на смену ему кухню постепенно оккупируют коты. Чувствуется неподалеку — всё ещё плавающие поля разлиты по всей квартире, и не касаться их совсем он не может. Но не вмешивается. Хорошо, сейчас не хочется видеть никого, даже котов. Хотя коты не спрашивают, прижимаясь тёплыми боками к сидящему на полу человеку. Один забирается на колени, трётся мокрым носом о щеку, требуя ласки. Ты задумчиво чешешь животное за ухом, оно отвечает басовитым мурлыканьем, продолжая тыкаться в лицо. Доверчивые, ручные… Глупые! Биотическое поле дрожит в сантиметре от шеи свернувшегося клубком кота. Один почти неощутимый рывок и хрупкий позвоночник переломится, как соломенная палочка. У тебя есть зубы, есть когти. Защищайся, глупое животное. Нельзя так доверять тому, кто сильнее! Кот приподнимает голову и доверчиво трется лбом о сведенную в судороге ладонь. Ком, стоящий в горле, обретает шипы, наполняет грудь битым стеклом. В книгах пишут, что, когда плачешь, становится легче. Врут. Так только больнее, но остановиться уже не получается, и кухня оглашается тихим, тоскливым хрипом загнанного в угол крупного зверя. Одно утешает, эти звуки даже отдаленно не напоминают рыдания человека, скорее уж случайно подслушавший посторонний решит, что в квартире Плетельщика кого-то душат. Спираль продолжает медленно распрямляться, нависая над оглушенным и почти сдавшимся сознанием. Нет никакой уверенности в том, что после снова получится собрать из осколков что-то напоминающее человека. Нет уверенности даже в том, что захочется пытаться.