Человечность

Итан Любой ребенок мифологизирует своё появление на свет. Для большинства людей случившийся факт собственного рождения, случайный или же спланированный двумя людьми, которые вряд ли будут ему посторонними — чудо. Для Итана Гина это немного не так. Итан стал тем, кем он стал, не родившись, а будучи вынесенным на руках отца из медицинского блока Академии Альянса 17 марта, спустя чуть более чем через полгода с момента его рождения. Ты не знаешь, чего хотел добиться твой отец, соглашаясь отдать своего младшего сына в группу подопытных для проекта «L2S». Это не было вынужденным решением, совершенно точно нет. Возможно, твоему отцу хотелось, чтобы его сын стал кем-то особенным. Или он был слишком учёным, чтобы хотя бы не попробовать дать человечеству шанс догнать куда более развитых в биотическом и технологическом плане инопланетян? Эта информация умерла вместе с ним. Обычный человек, сын военного инженера и бизнес-леди, умер в тот момент, когда врачи аккуратно вскрыли крошечную черепную коробку и поставили туда экспериментальный имплант, призванный сделать этого ребёнка другим. Не таким, как все. И у них получилось — убив обычное будущее, они создали новое, но это новое отказалось вписаться в рамки привычного. Жаль? Не тебе судить. Раннее воспоминание — в воздухе парит разноцветная сложная мозаика, которую отец подарил на четвертый день рождения, то есть пару месяцев назад. Картинка никак не хотела собираться, но в воздухе детали стали понятнее, чем на полу, сложились за несколько часов, и ты пришёл с ней в гостиную, сияя улыбкой. Тебе хотелось похвастаться маме и подарить ей эту картинку. На мозаике были изображены подсолнухи и ирисы в расписной вазе. Наверное, чья-то картина. Отец и мать обернулись. На лице отца расцвела было улыбка — в ответ на твою, но угасла, когда он увидел, как ты начинаешь сомневаться. Мать смотрела на тебя, но в её глазах не было радости, не было одобрения, не было даже простого принятия. В них были раздражение и немного страха. Ты неуверенно протянул ей картинку. Может быть, она не рассмотрела?.. — Итан! Сколько раз я тебе говорила перестать левитировать предметы? Немедленно положи это на пол. В детстве родители для ребенка — боги. Непогрешимые. Величественные. Надежные. Они должны быть такими, иначе картина мира сложится криво, как разлетевшиеся по ковру обломки яркой и красивой картинки. Отцу пришлось выкинуть эту мозаику. А ты надеялся понравиться маме ещё пару лет, пока не понял — всё ещё детским, но уже достаточно ясным разумом, что она никогда тебя не полюбит. Для неё ты — недопустимая погрешность в привычной жизни. Уже позже ты понял: её сыном был тот, кого убили учёные, сделав из нормального ребёнка биотика в столь раннем детстве. Подменыш. Она могла этого не осознавать, но для неё ты был подменышем. Отец никогда не поднимал на тебя руку, никогда не повышал голос. Он был-таки тем самым родителем-богом, который нужен ребёнку. Им же он остался надолго после окончания твоего детства и даже после окончания юности. До сих пор. Всегда. Невзирая на то, что последними его словами была просьба простить за ошибки. Ты не был для него ошибкой. Он не видел разницы между тобой и твоими способностями, не отделял вас друг от друга. Единственный, кто этого не делал. Чуть более позднее воспоминание — ты идёшь в школу. До этого ты почти не видел своих сверстников — мама старалась не выводить тебя гулять лишний раз, а сестра была старше на пять лет и редко соглашалась играть с тобой дольше получаса. Она смотрела на тебя так же, как и мать — с недоверием и опаской, прикрытыми обязательствами. У девочки-подростка это получалось чуть хуже, чем у взрослой женщины, но не о том речь. Ты идешь в школу. В самую обычную школу для самых обычных детей — на этом настоял отец. Ты умеешь читать на трех языках, считать и немного лепить из пластилина. Ты ничуть не хуже и не лучше других детей, пришедших сюда вместе с тобой. Ты уверен, что сможешь найти себе друзей, ты даже принёс с собой модель скоростного флаэра, чтобы было чем поиграть с одноклассниками во время перерыва — отец говорил, что коллекционирование моделей — частое увлечение для «молодых людей». И всё идет отлично! Ты знакомишься со Стефаном и Зулах, которые сидят почти рядом с тобой. Учителя приветливые, они интересно объясняют новое и разрешают рисовать на доске между занятиями. Ты возвращаешься домой счастливый, рассказывая про школу и своих друзей. Тобой восхищаются, когда ты показываешь, как летает твой флаер — действительно летает, его не нужно держать руками. Все соглашаются с тем, что ты волшебник. А потом кто-то из других мальчишек обижается на всеобщее к тебе внимание и толкает тебя в спину с требованием «не выпендриваться». Ты падаешь и больно расшибаешь колено. Ничего страшного, просто ссадина, даже не болит толком. Но все отходят от тебя подальше, Зулах и кто-то ещё ревут. Потом ты видишь перепуганные, белые лица взрослых. А потом оборачиваешься и понимаешь, что твой обидчик лежит у стены, а на ней остался кровавый отпечаток от его затылка. Мальчик, чьего имени ты не запомнил, отделался тяжелым сотрясением и парой швов на голове. Отец отдал тебя в другую школу. Затем в третью. Затем в ещё одну. Ты боялся причинить вред другим детям и держался от них наособицу. Они считали тебя слабым и начинали задирать. Рано или поздно ты не выдерживал и давал сдачи. После этого чаще всего приходилось менять школу. И всё повторялось. И снова. И снова. Ты много раз просил перевести тебя на домашнее обучение, но отец считал, что тебе нельзя расти в изоляции — нужно уметь общаться с другими людьми. — Итан. То, что ты биотик, ещё не делает тебя лучше них. Оно же не делает тебя хуже них. Ты не другой, ты такой же, как они. В чем-то лучший, в чем-то, как, например, в правописании, ты им уступаешь. Тебе нужно научиться объяснять это им самому, иначе ты будешь вынужден просидеть дома весь остаток жизни. Ты этого хочешь? Нет, отец, я этого не хотел. Я старался слушаться тебя, я старался подружиться хоть с кем-то. Я завидовал тому, что они могут играть друг с другом, не боясь себя и своих реакций. Они — тому, что я могу двигать предметы. Когда я сказал одной донимавшей меня девчонке, что с удовольствием поменялся бы с ней местами, она рассмеялась, не поняв, что я это серьезно. Клеймо от фразы «ну это же Гин, он…», наверное, осталось в моей памяти навсегда, прости. Не хотел пачкать подобным твою фамилию. Ещё воспоминание. Мать собирает вещи, свои и сестры. Тебе двенадцать, и ты угрюмо смотришь на сборы из угла гостиной, не пытаясь ни сказать что-то, ни сделать. Отец сидит на диване, опустив голову. Ты первый и последний в своей жизни раз видишь его таким… разбитым и ещё не склеенным заново. — Марта… Ты всё окончательно решила? — Да, Нобуо. — Мать поднимает голову и смотрит на отца болезненным, но решительным взглядом, — Мы уже всё обсудили. Я забираю Натали, а тебе остаётся… Итан. Я хочу нормальной жизни для дочери. Сестра смотрит на тебя от входа с почти не скрываемой враждебностью — ей 17, а ты сломал руку её приятелю, который без спроса полез в твой терминал. На возмущенные крики сестры — её ты не трогал, что бы потом они с дружком не рассказывали отцу! — прибежала мать и зачем-то стала тебя оттаскивать. Она отвесила тебе пощечину. Ты отреагировал раньше, чем успел подумать. Теперь она уходит. Отец любил её и любит до сих пор. Ему больно. Это ты виноват. Утром ты просыпаешься от запаха подгорелой яичницы. Отец скупо улыбается тебе, ставит на стол перед тобой тарелку с едой. Ему никогда не давалась готовка. — Итан. Всё хорошо. — Голос отца звучит странно, как будто он пытается убедить в этом одновременно и тебя, и себя самого, — Мама… любит нас, так просто… сложилось. — Ты мог бы согласиться с ней и отправить меня в интернат! — Ты поднимаешь глаза на отца. Наверное ты даже хотел бы, чтобы он согласился избавиться от тебя и жил счастливо. Но ты до слёз рад, что он так не сделал. — Не мог. — Отец качает головой и кивает на тарелку, — Ешь. Тебе надо собираться в школу. Без друзей и с занятым на работе отцом у тебя не оставалось других развлечений, кроме игр на терминале и учебы. Тебе всегда нравилось узнавать новое, ты всегда был лучшим в своём классе по всем предметам, не важно: в одной школе или в другой. После ухода матери из семьи ты попробовал делиться своими конспектами и выполненными заданиями с другими учениками. Сначала это помогло, потом от тебя начали требовать, а не просить. Застав тебя среди ночи решающего домашние задания за всю группу, отец сказал, что желание понравиться другим не должно становиться причиной такого прогибания под общество. — Они просто сели тебе на шею, Итан. Это неуважение, и мне бы не хотелось, чтобы мой сын позволял относиться к себе так. Ты признал его правоту. Отказался от своей добровольной кабалы. Они обиделись и отреагировали. Ты снова сменил школу. Следующие несколько лет стали, пожалуй, лучшими в твоей жизни — отец перестал пытаться вписать тебя в коллектив обычных людей, нажал на свои связи и отдал тебя в колледж для биотиков. Профильный. Тебе было всего тринадцать, в то время как остальные, обучавшиеся там, были уже почти взрослыми. Но ты справился. И там ты познакомился с Учителем. Доктор Алехандро Моро преподавал физику и основы управления биотикой. Когда ты попал к нему на первый урок, он представил тебя группе, разрешил выбрать место и, казалось, почти перестал обращать на тебя внимание. Но это было не так. Он наблюдал за тобой, анализировал твои действия и реакции. Именно он нашел решение проблемы с твоим потенциалом и сделал тебя тем, кто ты есть. Лучшим. Воспоминание. Группе дано задание поднять в воздух хрупкие чашки. Они прожигают их взглядами, по лицам льётся пот. Одна из девушек вскрикивает, когда хрупкое тонкостенное изделие лопается прямо в воздухе, не выдержав биотического давления. Твоя чашка крутится в воздухе, выписывая мёртвые петли. Это просто, слишком просто, и ты скучаешь. Доктор Моро подходит к тебе, скупо улыбается. — Неплохо, Итан, очень неплохо. Против воли ты гордо расправляешь плечи. Ты знаешь, что отец всегда радуется твоим успехам и гордится, если преподаватели тебя хвалят. Ради такого одобрения ты за полгода догнал по всем предметам программу нескольких лет, хотя это было совсем не просто. Но в глазах учителя не только похвала, в них ещё и вызов, поэтому ты ждешь. Моро достаёт из кармана клубок ниток для макраме и кладёт их на стол. Осторожно вынимает из воздуха чашку. — Попробуй с этим. Можешь воспользоваться терминалом и найти в Сети базовые узоры. К концу занятия я хочу увидеть вместо этого клубка хотя бы один плетеный браслет. Ты удивленно смотришь сначала на него, потом на зеленый клубок. Нитки слишком тонкие, они легко рвутся, они, в конце концов, слишком лёгкие, чтобы ими было просто управлять. Ты послушно лезешь в терминал за схемами. По аудитории прокатывается волна смешков. Первая попытка оканчивается неудачей, вторая и третья тоже. Материал слишком хрупкий, нужно держать в воздухе одновременно несколько нитей для того, чтобы что-то из них сплести. Макраме рвётся, перекручивается, вместо узоров получается груда отдельных волокон. По твоему лицу стекает пот. Раздаётся сигнал к окончанию занятия. Учитель смотрит на твой стол и вздыхает. — Прости, Итан, но за такую работу я не могу поставить тебе оценку выше, чем удовлетворительно. Он начинает называть остальные результаты, а ты тяжело дышишь и с ненавистью переводишь взгляд с него на уменьшившийся втрое клубок. Это несправедливо! — Доктор Моро… — Да, Итан? — Я могу забрать их с собой и потренироваться дома? — Разумеется. — Глаза учителя смеются, и тебя это раздражает, но ты слишком устал, чтобы раздражение вызвало неконтроллируемую реакцию биотики, — Тренируйся. Следующее занятие завтра, и для тебя задание будет то же. Класс, вы свободны. Ты выходишь из аудитории, всё ещё кипя от негодования. Один из одногруппников, Кевин Мальхов, сочувственно хлопает тебя по плечу. — Не переживай так, Гин. С его стороны это было просто свинством. Невозможно так тонко обращаться с полями. Ты удивленно смотришь на человека, первым пошедшего с тобой на физический контакт. Не шарахающегося. Дружелюбного. До этого они не замечали тебя, разве что отпускали язвительные комментарии между собой о том, что «любого уделает даже малолетка». — Спасибо. — Ты неуверенно улыбаешься, и в ответ на это неожиданный собеседник вознаграждает тебя широкой улыбкой, — Ничего, наверное он просто решил сбить с меня лишнюю спесь. — Да, вот чего-чего, а этого говна в тебе предостаточно, золотой мальчик. — Казалось бы, обидная фраза не призвана обидеть. Это просто шутка, — Идём. Пообедаешь сегодня с нами, надо же отметить твоё первое поражение. — Надо. — С внутренним ликованием соглашаешься ты, следуя в столовую за Кевином. Но глубоко внутри ты знаешь — это поражение нужно будет обернуть победой, иначе никакое поощрение в виде неожиданного принятия группой не исправит гадостного осадка от прошедшего занятия. На протяжении всей последующей ночи ты извёл остатки клубка и половину расплетённого на нитки покрывала из своей спальни. Тем не менее, у тебя получилось что-то, бледно напоминающее фенечку, только на пятое занятие, за которое тебе поставили «хорошо». Оценку «выше ожиданий» ты смог получить ещё спустя почти год: за это время ты освоил ещё бисероплетение, вязание и тонкие вышивки без применения каких-либо подручных средств. На экзамене Моро заставил тебя левитировать посередине класса, жонглировать тремя бокалами и плести макраме, связав тебе руки за спиной. Когда ты опустился обратно на пол, вымотанный, тяжело дышащий и полностью счастливый от того, что смог выполнить невыполнимое задание, он как будто с неохотой огласил всем твою итоговую оценку за год — то самое «выше ожиданий», и первым пожал твою руку, поздравляя с победой. Тебе аплодировала вся аудитория. Стоя. Забыв про зависть и твою опасность для общества. Ты упивался своей победой и только потом понял, что биотика наконец стала послушной, перестала выходить из-под твоего контроля, калеча окружающих. А ещё чуть позже осознал, что стал для группы своим. Что у тебя появились друзья. Что твоему отцу больше не придется искать другие школы. Когда тебе исполнилось шестнадцать, ты понял, что высокий биотический потенциал — не единственное твоё отличие от нормальных людей. Просто остальные острые углы сглаживались за ним, оставаясь до поры скрытыми и незаметными. Ты впервые поцеловался с девушкой там же, в колледже. Она была на несколько лет старше тебя и целовалась просто превосходно. Ты вежливо разорвал намечающийся роман, когда понял, что ищешь чего-то другого. Ты никогда не мог ответить себе честно на вопрос о том, как именно ты любил своего отца в подростковом возрасте. Это и не требуется, в конце концов, именно он был для тебя эталоном не только мужественности, но и принятия, понимания, доверия… Многих вещей, ради которых люди связывают свои жизни друг с другом. Он никогда не запрещал тебе ходить на концерты, по клубам, не протестовал против попыток как-либо ещё разнообразить свой досуг. В одном из таких клубов ты познакомился с первым своим парнем. Это был высокий мулат, от него пахло пивом и воском для дредов. Вы целовались в туалете, а ты дурел от ощущения того, что кто-то может быть сильнее, и ему не обязательно поднимать для этого флаер. До постели так и не дошло: ни в тот раз, ни в последующие. Потянувшись за чем-то новым и желанным, ты оказался втянут в достаточно сомнительную компанию, которая восприняла твою биотику как отличный щит от возможности быть пойманными полицией. Воспоминание. Вы бежите по узкому переулку. Он как будто немного покачивается — последняя бутылка пива была явно лишней. Твои новые знакомые бегут впереди, позади слышны полицейские сирены. Один из них — тебя ещё в клубе восхитил его цвет волос, переливчатый как перламутр и чуть светящийся — оборачивается к тебе, чуть притормаживая. — Так, я не пойму, куда мы вообще бежим. С нами же крутой биотик. Гин, будь лапонькой, сделай что-нибудь с этими надоедливыми копами. Ты неуверенно останавливаешься. Оборачиваешься, глядя на приближающиеся флаеры. — Ты рехнулся? Меня же отчислят! — Брось. — Тот, кто поцеловал тебя в клубе, огибает своего приятеля, подходит ближе и приобнимает тебя за талию. Голова моментально начинает кружиться сильнее — ты не привык к тому, что тебя кто-то может вот так запросто потрогать. Чужая рука оглаживает одну из ягодиц. В сочетании с легким опьянением это оказывает странный эффект, ты чувствуешь, как будто тело начинает тлеть изнутри. И это приятно, — Итан, просто сними их у нас с хвоста. Никто не просит тебя их калечить или, не дай бог, убивать. Ты медленно киваешь и сосредотачиваешься. Первый флаер пойман полями — вокруг него горит привычная тебе синеватая дымка поля. Его поставить на следующий. А тот на третий. И все три на четвертый. Двигатели нижнего в этой пирамидке — как из детских кубиков, мелькает пьяная весёлая мысль — не выдерживают такого веса и все четыре машины оказываются на земле. Это забавно. Ты смеешься, и только тогда понимаешь, что обнимавшая тебя рука исчезла. В переулке больше никого нет, только ты и обозленные полицейские из четырех флаеров, которые опасливо приближаются к тебе, держа тебя под прицелом. Обида наполняет тебя как приливная волна, но ты оказываешься достаточно не-дураком, чтобы не шевелиться до тех пор, пока самый смелый из пострадавших служителей закона не защёлкнул наручники. Тебе повезло, что они не начали стрелять. Отцу потребовалось только один единственный раз забрать тебя из-под ареста за хулиганство с применением биотики, чтобы ты навсегда выучил урок. Потерять его доверие было бы для тебя невыносимо. Он объяснил тебе, что подобные люди могут легко воспользоваться твоим желанием влиться в их коллектив и заставить тебя сделать многое, о чём ты потом пожалеешь. Ты запомнил его слова. Но Джефф, так звали того мулата, помог тебе хотя бы в том, что ты окончательно осознал свою ориентацию. А осознав — ужаснулся. Подобные отношения давно стали нормой в обществе, но твой отец придерживался более консервативных взглядов. Ты боялся разочаровать его, но когда сказал… когда ты сказал, он принял и это. Мягко и спокойно объяснил меры предосторожности при подобных половых контактах и посоветовал быть аккуратнее с выбором партнёра. Тебе не хочется думать о том, как ему было тяжело отреагировать именно так. Но ты больше не хотел быть для него разочарованием — ни единого раза больше и впредь — поэтому ты выбрал военную Академию. Теперь ты понимаешь, что объективно у тебя не было особого выбора — будучи проектом Альянса, ты рано или поздно попал бы в биотические подразделения, хотел ты того или нет. Но хотя бы здесь всё сложилось почти удачно — тогда ты этого хотел. Жаль, что это оказалось последней удачей на ближайшие несколько лет. В Академии ты снова оказался в той же ситуации, в которой оказывался в большей части школ. Несмотря на то, что тебя окружали другие биотики, ты превосходил их во всём. И ни один из инструкторов не был вторым доктором Моро, который смог бы заставить тебя относиться к себе с уважением и примирить тебя с коллективом. Военная муштра казалась тебе бредом — ты спорил и побеждал в этих спорах. Ты не знаешь, запретило ли командование Альянса применять к тебе жесткие меры, или инструктора сами опасались связываться с тобой — не важно, из-за фамилии отца или биотического потенциала — но ты нажил себе много завистников и не завёл ни единого друга за всё время обучения перед службой. Как тебе казалось, ни единого, кроме Альбы. Воспоминание. Быстрые шаги снаружи аудитории заставляют поднять голову от книги. В это время здесь обычно никого не бывает, именно поэтому ты предпочитаешь пустые аудитории общим рекреационным — тут тихо и нет лишних людей. Дверь приоткрывается, в помещение заглядывает один из парней из твоей группы. Ты с некоторым трудом вспоминаешь его имя — вас много, целый огромный поток в двести человек, а этот парень не живёт с тобой в одном блоке. У него тёмные глаза, похожие на чернёную медь, каштановые, слегка вьющиеся волосы и потрясающий разлёт бровей. Он входит в аудиторию, прислоняется спиной к приоткрытой двери и усмехается, как будто иронизируя над самим собой. — Гин… — Да? — Ты очень удивлен его появлением и ждешь подвоха. Он переминается с ноги на ногу. Волнуется. Неуверен. — Я тут кое-кому проспорил… — Морщится, встряхивает головой, отметая неверные слова, — Нет, не так. Скорее меня взяли на слабо. В общем, ты давно мне нравишься, а завтра увольнительная. Пойдешь на свидание? Твои потроха обрушиваются куда-то вниз, непонятно, то ли от удивления, то ли от смущения, то ли от того и другого сразу. Альба. Его зовут Альба Вальтер. Он растягивает губы в немного принужденной улыбке. Такой же смущенный, как и ты сам. Он только что пригласил тебя на свидание. Кто-то пригласил тебя на свидание! — Пойду. — Ты надеешься, что кивок получился уверенным. Встаешь, убирая книгу в сумку, — А что мы будем делать на свидании, по-твоему? — Хм. Ну, не знаю. Может быть, для начала попробуем нормально познакомиться? — Альба запускает руку в волосы, озадаченно перебирая пальцами пряди на своём затылке. Широко улыбается, как будто ему только что рассказали хороший анекдот, — Думаю можно начать прямо сейчас. Что читаешь? — Борхеса. — Ты улыбаешься в ответ, устраиваясь с ногами прямо на столе. Его обаяние и дружелюбие греют, как будто из-за облаков вышло солнце. Ты так соскучился по нормальному общению! Большую часть твоих друзей из колледжа раскидали по научным блокам. Ты перезваниваешься с ними, но видеосвязь не дает такой полноты общения, как даже самый обычный трёп вживую. — М. Аргентина, двадцатый век. А ты ценитель. — Вальтер устраивается на соседнем столе. Коллективное нарушение дисциплины делает вас чуть ближе, как хранящих общий секрет заговорщиков, — Я читал все его рассказы, которые смог найти в Сети. Мастер слова и полунамёков. Какой твой любимый? — «Диалог об одном диалоге», — Тебе становится интересно. Мало кто здесь знаком с настолько классической литературой. — А мой «Всеобщая история низости». Как считаешь, в древние времена такие негодяи действительно были или он всё это выдумал?.. Потом вы действительно сходили на свидание, поразительно искреннее в своей неловкости. Потом ещё на одно. Потом он позвал тебя на тренировку — самую обычную, без примерения биотики. И целовал, прижав спиной к гладкой и влажной от дождя поверхности плаца, куда уложил на обе лопатки за каких-то пять движений. Потом, оторвавшись от твоих губ, предложил немного поучить тебя рукопашному бою в обмен на несколько малоизвестных приёмов управления биотикой. Ты согласился. И после этого соглашался с ним почти всегда, за что он платил тебе своими обаятельными улыбками, теплом и какой-то неуклюже грубой заботой. Когда он первый раз двинул инструктору в лицо ослабленным «Копьём» за то, что тот как-то — ты уже не помнишь, как именно — отозвался о твоём отце и о тебе самом, ты понял, что влюблен. Безоговорочно. Бесповоротно. Ты даже не можешь сказать, были ли у вас какие-то проблемы в отношениях — всё, чем он мог быть недоволен, подлежало исправлению или хотя бы сглаживанию. Воспоминание. Больно. В прочитанной паре справочников говорилось, что пассивному партнеру следует подготовиться к возможным боли и неудобству, но создатели книг не упоминали, каких масшабов будет это самое «неудобство». Судя по ощущениям, тебе в задницу вгоняли что-то вроде дула от ракетницы — спасибо, что хотя бы нету крови. Альба убирает со лба прилипшую к нему прядь волос и приобнимает тебя за плечи, притягивая ближе. Ты молча кладешь голову ему на грудь, слушая стук сердца. Немного продышавшись, он смотрит на тебя, изучая лицо. Качает головой. — Нет, так не пойдёт. Даже не ври мне, что понравилось. Не поверю. — А зря. — Несмотря на боль, что-то в этом всё-таки было. Беззащитность? Чужое превосходство? Или, может быть, близость, которая нашла такое прямое и физиологическое подтверждение? Ближе к тебе не подходил никто, что правда, то правда. Кожа к коже. Тело к телу. Твой любовник хмурится, чуть отстраняясь. — Ты псих, Итан. Иди-ка сюда. Его ладонь мягко гладит напряженные мышцы, ты закрываешь глаза, но чувствуешь веками внимательный взгляд. Это странно. А потом рука Вальтера касается твоего обмякшего члена. Ты вспыхиваешь, пытаешься отстраниться — то, что казалось нормальным после поцелуев и лихорадочного раздевания, теперь смущает. Он не позволяет тебе отстраниться, продолжая ласки. Тело быстро понимает, что от него хотят и чего хочет оно само. Ты стонешь ему в плечо, закусив собственный кулак — это только иллюзия уединения, стены общежития такие тонкие, что не дают никакой звукоизоляции. — Не шуми. — Он дышит тебе в ухо, — Это ты у нас исключительный, а меня отправят на гаупвахту, и поделом. Ты честно пытаешься, но это слишком. Слишком близко, слишком интимно. Он тихо ругается, зажимая тебе рот своей рукой, смотрит в глаза. Ты кончаешь ему в кулак и он довольно улыбается, снова притягивая тебя ближе. — Всё-таки ты мой заносчивый гад. Что бы там ни говорили остальные. — Твой. — Ты не хочешь с этим спорить. Это действительно факт, — Я люблю тебя. Он не отвечает тебе, но это кажется неважным в облаке смешанного запаха и переплетенных биотических полей. Сейчас ты понимаешь, что многого не замечал. Не замечал давления, которое обрушивалось на Альбу со стороны остальных сокурсников — ведь у него был доступ к расширенным тренировкам, а у них нет. Не замечал того, что для него естественно, будучи активным партнером в вашей паре, желание быть лучше тебя, сильнее тебя. Ты прогибался под него, возможно, даже больше, чем следовало, но многие его достижения несли на себе печать твоей личности. Это не было «Вальтер с его Итаном», это было скорее «Гин и его Вальтер». Так считали сокурсники, так считали инструктора. Ему не достаточно было учить тебя рукопашному бою и язвительно отвечать тем, кто пытался тебя стебать. Ты был ярким, блестящим. Он начал бояться, что останется в твоей тени, а его гордость не могла ему этого позволить. Ты не замечал его недостатков, потому что был влюблён, но он оказался обычным человеком, подверженным и амбициям, и болезненной гордости, и желанию превосходства. Он хотел стать как минимум офицером, но кто бы заметил его рядом с тобой? Жаль только, что он не сказал тебе об этом прямо. Ты бы понял… нет, не понял бы, это было бы больно, но такая боль — от непонимания, от не-принятия была тебе уже привычна. Всё обернулось иначе. Вы закончили обучение. Пришло время первой боевой операции, после которой вы стали бы полноценными солдатами Альянса. Самые отличившиеся могли получить офицерские звания. Ты долго уговаривал инструкторов распределить Вальтера в тот же отряд, что и тебя самого — элитный, с практически гарантированными офицерскими патентами после двух-трёх боевых выходов. Они уступили после того, как ты пригрозил, что вообще уйдешь из армии в науку. Вам досталась зачистка покинутой станции, захваченной пиратами. По предварительным данным разведки, там должно было быть не больше сорока самых обычных пиратов и какое-то количество украденого ими обудования. Когда вы прибыли на место, как прикрытие для штурмовых отрядов, с инструктором и присмотром со стороны ещё троих более опытных офицеров-биотиков, внезапно оказалось, что на базу уже успели прибыть «Синие светила», для которых, собственно, предназначался украденный пиратами груз. Командование решило попытаться форсировать ситуацию вместо того, чтобы вступить в переговоры. Началась стрельба, а потом… Воспоминание. Вокруг проносятся смертельно опасные вспышки выстрелов. Кто-то стонет, кто-то кричит. Инструктор сорванным уже голосом кричит в микрофон шлема о необходимости перегруппироваться. Вас зажали в одном из генераторных отсеков и не дают даже высунуть головы, чтобы пересчитать противников. Непрерывный шквальный огонь. Тебе страшно до холодеющих рук — за растянувшиеся в вечность пол-часа от начала перестрелок в узких коридорах ты уже успел несколько раз прикрыть своих товарищей и простых военных от выстрелов. И ты видел, как их выстрелы убивали противника. Сейчас адреналин всё ещё горячит кровь дурным коктейлем, но ты боишься, ты абсолютно позорно боишься применить биотику для того, чтобы убить кого-то. Ты боишься причинить людям вред, даже если они в тебя стреляют — слишком глубоко въелся этот страх. Тебя подташнивает. Кто-то из ребят, с которыми ты ещё вчера радостно отмечал в баре наконец-то взрослость, высовывается из-за укрытия и падает. Стекло его шлема заляпано красно-белым. — Гин! — Инструктор поворачивается к тебе, ты видишь, как по его лицу под стеклом лёгкой брони градом катится пот, — По моей команде перехватывай щит. У них не бесконечные патроны. — Так точно. — Ты коротко киваешь, стараясь взять себя в руки. Дыши. Нужно просто дышать, это не сложнее, чем вязать отцу свитер или отражать холостые заряды на полевых практиках. Голубое мерцание, защищающее вас от выстрелов, приугасает, чтобы через полсекунды разгореться с новой силой, поддерживоемое уже тобой. Краем глаза ты замечаешь, что инструктор перекатывается за соседнее укрытие, отдавая команды другим группам также смениться, чтобы щиты не упали внезапно из-за чьей-нибудь усталости. Альба сидит рядом с тобой, сжимая в руке бесполезный сейчас пистолет. Его лицо искажено, он почти скалится. — Нас тут просто перестреляют как пыжаков в кроганском порту! — Ты можешь только надеяться, что это было сказано по вашему личному каналу связи, а не всем. Он рывком выкатывается из-за контейнера, стреляет в наёмников. Двое из них, кажется, даже падают, но противников слишком много. Ты видишь, как в замедленной съемке несколько капель крови, взлетевших в воздух из его простреленного насквозь плеча. Короткий вскрик, слышный через микрофон, звучит как сквозь вату. Тебе казалось до этого, что ты был испуган? Нет. Вот теперь стало по-настоящему страшно. Самый близкий тебе после отца человек с тихим стоном пытается отползти обратно за укрытие, отстреливаясь, ты слышишь его хриплое дыхание и понимаешь что противник не упустит шанса подстрелить уже раненного биотика. Альбе никогда не давалось выставление хоть сколько-то приемлемых щитов, если его что-то отвлекало. Боль — отвлекает. Ты встаешь в полный рост, не слушая практически рыка инструктора, призывающего тебя не дурить. Выброс щита вперед, расширение его действия по экспоненте. И когда он уже почти приблизился к противнику — смять, скомкать поля как лист тонкой бумаги, обрушивая весь этот хаос на противника. Крики. Синее пламя вокруг. Судорожное дыхание и мелко дрожащие руки. И — внезапно — взрыв. Звук бьёт по ушам, смазывает жуткую картину вокруг. Удар о стену только добавляет звона в ушах. Ты не можешь пошевелиться, в глазах темнеет. Боль. Ты не знаешь, сколько ты пролежал без сознания. Вокруг плавают в невесомости обломки ящиков и куски обшивки отсека. Разгерметизация? Ты пытаешь пошевелиться и тебя пронзает острая боль. Ты осторожно наклоняешь голову и с удивлением видишь пробивший твою броню обломок какой-то витой трубы. Не один. Ты похож на диковинного металлического ежа. Подкладка брони медленно намокает от тёплой крови. Ты отводишь взгляд от чужого — это не может быть с тобой — раненого тела. У дальней двери идёт спешная эвакуация. Почему ты не слышал переговоров в микрофоне? Оглушение? Потеря слуха? Но ты здесь, ты живой! Они тебя не заметили?! Ты пытаешься взмахнуть рукой, чтобы привлечь к себе внимание. Один из твоих товарищей оборачивается. Он крепко зажимает рукой простреленное плечо, чтобы не терять драгоценный запас кислорода через пробоины в броне. Это Альба, он бледен, но он жив. Ты понимаешь, что он смотрит на тебя. Он увидел, что ты ещё жив. Липкий тошнотворный страх немного отступает — тебе больно, ты ранен, но вы победили. Сейчас он окликнет инструктора, тот позовёт медиков, потом, скорее всего, будет ворчать на самоубийц, как будто бы сам не поступил точно так же, сунувшись под пули… Вальтер замирает на мгновение у приоткрытой двери в соседний отсек. Пристально смотрит на твоё лицо за стеклом, как будто что-то для себя решая. Ты не видишь движений его губ, но ты уверен, что… И тут он отворачивается, скорее всего, в ответ на оклик инструктора, и ты видишь сначала его спину, а затем закрывающуюся дверь отсека. Что произошло? Почему? Он всё-таки не заметил?! Ты пытаешься рвануться следом, из-под брони вырывается несколько струек драгоценного кислорода пополам с собирающейся каплями в невесомости кровью. Это единственное движение отдаётся такой болью в прошитых арматурой внутренностях, что в глазах снова темнеет. По лицу текут слёзы. Это не с тобой, это просто плохой сон. Боль уносит куда-то на своих раскалённых крыльях. Во сне ты видишь закрывающуюся дверь. Сколько прошло времени? Ты не знаешь. Спустя несколько попыток ты смог подняться, не вырывая закупорившие прорехи в скафандре железки, и дотащить себя с помощью биотики до выхода из разгерметизированного отсека. Понадобилось несколько часов и семь потерь сознания, чтобы добраться до почти неповрежденного места на станции, где ещё остался кислород. К тому моменту ты уже не был уверен, почему именно теряешь сознание — от боли или от кислородного голодания. Там, где был кислород, ты смог снять шлем. Арматура пробила тебе бедро, грудную клетку и плечо. Каким-то чудом все три повреждения оказались не критичными, но твой биомонитор был мертв. Никто не стал бы тебя искать, хотя ты надеялся, ты до последнего надеялся, что за тобой придут. Пираты, убегая, не оставили ничего. Ты смог промыть раны прохладной водой, но это не помогло. К концу третьих суток ты горел в лихорадке, прижимаясь лицом к холодным переборкам. Тебя бросало то в жар, то в озноб. Когда двери в обжитую тобой рубку открылись, ты сначала подумал, что от жара начались галлюцинации. Потом обрадовался практически до слёз — ты оказался прав, за тобой пришли, вернулись! Это всё было просто неудачным стечением обстоятельств! Но в дверь вошли не солдаты Альянса. И даже не техники, которых могли послать разобрать разваливающуюся станцию на что-то полезное. Синяя форма. Синяя, а не белая с синими полосами. Наёмники. Светила. И ты, проведший в полном одиночестве несколько суток, поколебался. Ты не ударил их биотикой, хотя слышал рассказы о том, что случается с попавшими в плен к наёмниками бедолагами. Убить другого человека всё ещё не было для тебя естественным привычным действием. Когда они подошли ближе, ты не ударил, ты попытался отползти подальше и закрыться биотическим щитом. Если бы швырнул в них что-нибудь, хотя бы и просто сгустком недифференцированных полей, у них бы сработали рефлексы, и они бы тебя пристрелили. Оглядываясь назад, можно без каких-либо оговорок признать, что это стало бы наилучшим из возможных исходов. Но ты не знал об этом. Ты хотел жить. Свободного человека сложно сделать рабом, если он не желает того, если нет подсознательного согласия жертвы с тем, что теперь она принадлежит своему хозяину. Никто, кроме самого человека, не может дать другим право владеть собой. Ты был напуган, ты почти умирал от ран, ты был в отчаянии из-за не до конца, но всё же осознанного предательства. Но ты не собирался становиться вещью — гордость всё ещё оставалась при тебе. Взращенная отцом и доктором Моро в неуступчивом и привыкшем получать от мира по лицу мальчишке она могла стать серьезным противникам любому, кто решил бы попытаться тебя сломать. Не сломанный раб, но раб, помнящий о том, что он свободен, опасен. Тем более, если он биотик. Тем более, если самый большой спрос на биотиков у рабовладельцев касается умения не только защищать, но и размазывать по стенам всех, на кого укажет хозяин. Тратить биотика на что-нибудь вроде тела с постоянным биотическим блокиратором где-нибудь в борделе — нерентабельно. Да и блокиратор может кто-нибудь снять. Когда ты очнулся в медицинском отсеке корабля «Синих Светил», вылеченный, но накрепко привязанный к койке, с болящей от биотического блокиратора головой, ты быстро просчитал варианты и пообещал себе бороться до последнего. Ты боялся, но не хотел терять свою личность, не хотел становиться вещью. Ты и твоя гордость сделали всё, чтобы доставить наёмникам как можно больше проблем, не считаясь ни с болью, ни с унижениями, ни с собственным инстинктом самосохранения. Жаль, что среди них нашлись те, против кого даже всех брошенных на борьбу ресурсов оказалось недостаточно. То, что даже у них «дрессура» тебя заняла много времени, в конечном счете не принесло тебе ничего хорошего. Воспоминание. Ты стоишь на коленях в кают-компании корабля. Ты раздет и связан, из-под биотического блокиратора стекает капля сукровицы, скользит по переносице и стекает дальше к глазу, залепляя ресницы. Тебе страшно и холодно, тело слегка подрагивает. Вокруг тебя стоят наёмники — люди и турианцы. Ты обводишь взглядом равнодушные и предвкушающие лица, смаргивая заливающий глаза, несмотря на холод, пот. Внимание привлекает один человек, стоящий дальше, за спинами тех, кто собирается использовать тебя как развлечение на вечер. Его взгляд не выражает ни похоти, ни презрения, ни сочувствия — это глаза исследователя-энтомолога, обнаружившего у себя в ящике для образцов что-то новенькое. Серо-зеленые глаза как два сканера, и от этого становится окончательно страшно, хотя, казалось бы, куда дальше. Засмотревшись на него, ты пропускаешь тот момент, когда первый из жаждущих развлечений наёмников подходит к тебе, уже расстегнув ширинку и тычет полуэрегированным членом тебе в губы. Ты слегка отшатываешься назад, удивленно смаргивая — морально ты был готов к возможному насилию, но этот наёмник приступил к процессу настолько буднично… Ему плевать, в какую дыру совать свой член, понимаешь ты, и это осознание настолько не вяжется с привычной тебе реальностью, что вызывает легкий шок. — Стоять. — Твою голову резко дергают вперед, ближе к постепенно напрягающемуся органу, — Открой рот и соси. Это одновременно похоже и не похоже на тот секс, которым вы занимались с Альбой. Ты снова отворачиваешься и получаешь тяжелую пощечину, отдающуюся звоном в скованной блокиратором голове. Что ж. Ты открываешь рот, дожидаешься пока член наёмника проскользнёт глубже и резко сжимаешь зубы. Вкус чужой крови во рту. Хриплый вопль. Ты сплевываешь кусок чужой плоти на пол, но не успеваешь гордо вскинуть голову до того, как по ребрам прилетает первый удар тяжелого ботинка. Первый, но не единственный. Чуть не забив тебя до смерти в ответ на первое проявление сопротивления, они предприняли новую попытку, на этот раз оказавшуюся успешной. Ты сопротивлялся коллективному изнасилованию первые семь или восемь раз, ты точно не помнишь. Потом сопротивлялся снова, когда, достаточно растрахав твою задницу, они разрешили присоединиться к развлечению нескольким турианцам из своей же команды. Первый опыт ксено-секса оказался не слишком положительным — что правда, то правда. В свое свободное время отдельные наёмники — ты специально не запоминал их имен, надеясь на то, что память позже сольёт это в некую безликую массу, — развлекались пытками: не кормили, по нескольку дней не давали воды, били электрошоком. Ты по нескольку дней прикидывался безвольной куклой, а затем кусался, бил ногами, бил даже головой, хотя каждое движение ей причиняло боль. Они смеялись над неудачниками и продолжали, но становились всё более осторожными, всё более неуверенными в том, что ты можеть стать хорошим рабом. И за всем этим спокойно наблюдал один-единственный человек, чьё имя ты запомнил, даже слишком хорошо. Он вступил в игру «сломай наглого биотика» за полторы недели до Омеги. Воспоминание. Тебе хочется пить. Губы обметаны сухой коростой, тело бьёт болезненный озноб. Связанные и выкрученные за спину руки, на которых ты висишь в грузовом отсеке, уже не чувствуются как твои конечности — только как разлитая где-то за плечами, слегка щекотная боль. Ты ждешь, когда потеряешь уже нетвердое сознание — человек способен прожить без воды три дня, и в этот раз ты твердо уверился в том, что не будешь пить, даже если они тебе предложат. Ты хочешь жить, но есть ситуации, когда смерть предпочтительнее. Ты слышишь шаги приближающихся к тебе двух пар ног. Открывать глаза не хочется, но резкий удар по лицу вынуждает к тому. Ты видишь капитана захватившего тебя отряда «Светил» и того человека, который всё это время наблюдал за происходящим, никак не вмешиваясь. У него на поясе висит фляга с водой, и ты против воли пожираешь её жадным взглядом. — Ну что, Мануил? У вас не получается? — Человек с флягой усмехается, снимая её с пояса и слегка встряхивает, давая тебе услышать слабое бульканье столь желанной и одновременно с тем ненавистной воды. Капитан наёмников морщится, осматривает тебя, как будто видит в первый раз. Неопределенно хмыкает. — Хорошо, Этьен, считай я проспорил. Но обученный биотик Альянса слишком ценный груз, чтобы выкидывать его в шлюз. Займись им. — Договорились. — Названный Этьеном серьезнеет, и ты понимаешь, что весь этот диалог предназначался тебе и только тебе: между собой они уже давно договорились. Откуда-то изнутри, мимо слабости, мимо бреда и озноба снова подступает, казалось бы, уже изжитый страх. Не смерти, чего-то худшего. Обладатель глаз-сканеров протягивает руку, почти ласкающим жестом касается твоей груди, подцепляя армейские жетоны. — Итан Гин, верно? — От его улыбки хочется сбежать в ничто прямо сейчас, но организм не понимает подобного и отчаянно цепляется за жизнь и сознание вопреки воле своего владельца, — Ну что ж, Итан. Ты смог доказать нам, что Альянс временами воспитывает действительно упрямых засранцев. А нам нужно, чтобы через полторы недели, когда мы причалим к Омеге, ты вёл себя хорошо. — Вода переливается во фляге, подсунутой тебе под нос, — Мы договоримся? — По… шел ты! — Ты упрямо сжимаешь зубы. Нет слюны, чтобы плюнуть ему в лицо. — Прости, не пойду. Предпочитаю женщин, в отличие от большей части наших ребят, которым, в общем-то, плевать, какого пола дырка. Прискорбная неразборчивость. — Он пожимает плечом, отвинчивает крышку фляги и хватает тебя пальцами за челюсть раньше, чем ты успеваешь отвернуться. Вода льется в пересохший рот, это больно, это сладко, это обидно почти до слёз, потому что тебе снова не позволят умереть. Ты собираешь всю силу воли для того, чтобы выплюнуть влитую воду ему в лицо. Он отступает на полшага, вытирая лицо рукой. Ты судорожно хватаешь воздух ртом — борьба с самим собой утомила больше, чем прочее сопротивление. А ещё ты смог его удивить, и, кажется, он сделает всё, чтобы заставить тебя пожалеть об этом. Он качает головой и смеётся. — Ну надо же. — С такого ракурса его улыбка и глаза напоминают скорее школьного учителя начальных классов, но что-то в глубине заходится паническим воплем от ужаса. В следующее мгновение твоя голова запрокинута, рот открыт, а горлышко фляги вбито почти сквозь зубы. Вода течет в горло, ты захлебываешься и хрипишь. Живительная влага становится отравой, ты дергаешься, чувствуя как она заливает лёгкие. Всё заканчивается внезапно, ты кашляешь, дергаясь в спазмах, пытаешься подтянуть ноги к животу, скорчиться, закрыться от боли. А он смотрит на тебя и в его глазах плещется удовлетворение. — Меня зовут Этьен Хейз, Итан. И, поскольку нам с тобой придётся стать хорошими друзьями, постарайся больше не пытаться меня оскорбить. Сквозь пелену боли и слабости ты слышишь шаги ещё нескольких пар ног. Тебя снимают с балки, прижимают к полу. Снова насилие? Нет. — В коробку его. И постарайтесь поаккуратнее. Ты провёл неделю практически в гробу. Темнота и тишина. Теснота, нет возможности даже повести плечами. Вода — из трубки в дыхательной маске. Нечистоты выводятся за пределы гроба с помощью другой трубки. Никого вокруг. Никаких впечатлений и ощущений. Полная депривация. Позже ты читал где-то, что в подобных условиях человек сходит с ума в первые четыре дня. Когда тебя вынули оттуда, ты был готов с рыданиями бросаться на шею любому из наёмников — просто за то, что они живые, они существуют, они звучат… Но тебя снова остановила гордость. Ты снова удивил Этьена Хейза, оборвав свои счастливые рыдания у него на груди полувсхлипом и ударив его по лицу. Ослабшее тело не позволило причинить ему хоть сколько-нибудь реальный вред, но главное смысл. Смысл до него дошёл. Тебя снова заперли, на этот раз просто сидеть в грузовом отсеке с прогулками до кают-кампании на привычные уже развлечения экипажа. Ты успел понадеяться, что они сдались, что тебя убьют или может даже предложат Альянсу за выкуп, но у Хейза был резервный план: к тебе в камеру запустили кота. Обычного такого кота с земли, серого и с полосками. Ласкового и ручного, вероятно, он был питомцем кого-то из наёмников. Когда ты проснулся от ласкового прикосновения шерсти к своему боку, ты рыдал как девчонка. Кот ел из твоей тарелки, грел самые больные синяки, вылизывал тебе лицо шершавым языком, когда ты плакал. Ты был готов сопротивляться побоям и унижениям, попыткам слома и давления, чему угодно, только не искреннему в своей доверчивости дружелюбию животного, которое не понимало, что именно происходит на корабле. Ты ему просто нравился. И это оказалось той соломинкой, которая оставила трещину на твоём хребте. Воспоминание. Ты дремлешь, прислонившись спиной к холодной стене. На коленях тёплым клубком лежит Урчин. Он слегка вибрирует и иногда щекочет усами болящие мышцы живота. Внезапно зашуршавший динамик вырывает тебя из почти безмятежной дремы. — Доброе утро, Итан. — Голос Хейза заставляет поежиться и стряхивает сон лучше ведра ледяной воды. Урчин поднимает голову, озадаченно поводя ушами, — Ты знаешь, что отсек, в котором ты находишься, можно разгерметизовать нажатием одной клавиши? Ты качаешь головой, улыбаясь. — А если и так? Чем мне должна помочь или помешать эта информация? — Ты не хочешь жить? Прискорбно, но ожидаемо. — Тебе кажется, что он стоит прямо за дверью, смотрит в монитор, показывающий, что происходит внутри, и улыбается. Ты не знаешь почему, но ты в этом почти уверен. И тебе снова страшно — этот человек умеет пугать. Он выдерживает почти театральную паузу и спокойно продолжает, — А ты не подумал, что вместе с тобой в открытый космос отправится кое-кто ещё? Тебе хватает полсекунды, чтобы понять, кого именно он имеет ввиду. Урчин издает озадаченный звук — нечто среднее между мяуканьем и кряхтением, и спрыгивает с твоих колен, спокойно направляясь к поставленной на пол тарелке в поисках еды. Он не понимает, не чувствует нависшей над ним вместе с тобой опасности. Он доверяет людям. Он доверяет тебе. Внутренности смерзаются в спазматический ком, как будто холод открытого космоса уже тянет из них тепло и кислород. — Не… не делай этого. — Твой голос звучит так твердо, как это вообще возможно. — А что ты можешь мне предложить, чтобы я этого не сделал? — Спокойная заинтересованность в ответ. Что? А что у тебя вообще осталось? Гордость вопит и воет, но ты медленно становишься на колени, лицом к динамику. По твоему лицу текут слезы, которые ты уже не пытаешься сдержать, тебя колотит. — Все… все что угодно. Пожалуйста. Он ничего тебе не сделал… это… просто… животное. Дверь открывается, ты видишь входящего Этьена. Тебе уже всё равно, тебя бьет в почти истерических рыданиях. Когда он освобождает тебе руки, первой мелькает мысль не о об ударе, а о том, что надо обнять озадаченного таким поворотом событий кота. Потом ты снова смотришь на Этьена. Ты можешь сорвать биотический блокиратор. Ты можешь убить его. А они в ответ убьют Урчина. Потому что ты достаточно ослаб, чтобы не справиться с целым кораблём наёмников. И удара не следует. Спустя десять минут в кают-кампании ты сосешь член капитана наемников, помогая себе освобожденными руками и даже не закрывая глаз. Чуть поодаль Хейз как обычно наблюдает за тобой, поглаживая сидящего в клетке-переноске кота сквозь прутья. Слезы стекают по твоим щекам, смешиваясь со слюной и пеной. Жизнь в рабстве хорошо учит трем вещам: ни на что не надеяться, не оспаривать приказы хозяина и не привязываться ни к кому. Первое и третье может стать в руках достаточно умных людей и инопланетян пыткой куда более качественной, чем любые побои. Второе может спровоцировать их на применение этих пыток. Ты провёл в рабстве почти два года, и далеко не сразу научился быть хорошим рабом. Что-то внутри никак не хотело умирать, не хотело сдаваться, не хотело признавать, что ты бесправный и бессловесный предмет. Ты не знаешь, что это и откуда оно взялось — тебе тяжело вспоминать, тяжело думать о тех событиях, не проваливаясь обратно в холодное и почти мёртвое равнодушие. Разобрать в этом состоянии, что именно тлело под этой коркой в глубинах осколков твоей личности, не представляется возможным. Впрочем, это не имеет значения. Омега, а затем батарианские системы сделали из тебя странный и почти мёртвый кусок сплава, из которого позже пришлось ковать себя почти по-новой. Но вот узоры… узоры на получившемся остались те самые. Дамаск из Омеги, орнамент батарианской гладиаторской арены. Ты не был таким. Ты никогда не хотел стать таким. Тебе пришлось. Считается ли это за оправдание? Ты до сих пор считаешь, что нет. Воспоминание. Ты входишь на небольшую кухню своего первого хозяина. Это турианец, владеющий частью акций местных тотализаторов, и ты проговариваешь его имя, не запоминая его. Лоб всё ещё приходится мазать панацелином каждый вечер — твоего хозяина раздражает оставленный биотическим блокитаром глубокий уродливый шрам. Ты хочешь достать из дальнего ящика немного протеиновых хлопьев и насыпать их в миску Урчина, которого Хейз передал в пользование новому владельцу вместе с тобой. Вы живёте здесь уже почти месяц, и твои внутренности немного подергивает остаточной болью от всё ещё приживающейся сексуальной модификации, которая должна позволить твоему хозяину не тратиться всякий раз на медиков, если он проявит немного жестокости. Тебе почти всё равно, ты хочешь только покормить Урчина, погладить его, уткнуться лицом в мягкую шерсть твоего единственного друга, ради которого ты готов примириться с операцией, с необходимостью пользоваться биотикой только по приказу, с пренебрежительным отношением… Запах вареного мяса кажется диким так далеко от Земли. За весь месяц, проведенный на Омеге, ты видел только четверых людей, кроме уже знакомых «Светил», и тех издалека. Ты открываешь дверь. Мягкая серая шкурка твоего друга валяется на столе, снятая чулком. Приятельница твоего хозяина, которой он платит за регулярную готовку, стоит у нагревающей поверхности и помешивает что-то в глубокой кастрюле. Ты понимаешь, что, но не хочешь этого понимать. Урчин… Домработница оборачивается к тебе, застрявшему в дверях, на её лице раздражение. Она открывает рот, чтобы сказать что-то резкое. Ей никогда не нравился Урчин, возможно, из-за аллергии на шерсть, так распространенной среди турианцев. Время застыло. Краем сознания ты слышить шорох дверных замков — хозяин вернулся с деловой встречи. В глазах медленно сгущается темнота, подсвеченная биотическими всполохами. Тебе больно до воя, ты отказываешься понимать и осознавать произошедшее, но какая-то часть тебя, дремавшая до того в безопасности равнодушия, ликует. Тебя больше ничего не держит. Ты не обязан выполнять его приказы — ему некем тебя шантажировать. Ты… свободен? Размазав по стенам двоих турианцев, ты бросился в бега. Ты смог прожить на Омеге без денег и понимания местной структуры почти две недели. Ты питался отбросами, воюя за них с ворча, ты прятался от облав в дальних отсеках, где холод пронизывал до костей, пытаясь остановить кровь в жилах. Всё это время ты пытался добраться хоть до чьего-нибудь коммуникатора, чтобы связаться с отцом, чтобы тебя спасли. Ты не знал, что, пока ты валялся без сознания в медотсеке корабля «Светил», они вшили тебе передатчик. Ты не знал, что Хейз следил за каждым твоим шагом, не допуская ненужных встреч. Ты не знал, что первый раз тебя продали почти за бесценок именно на подконтрольной этим наёмникам территории, потому что он ожидал подобного исхода. Всё время, пока ты тратил полученные в лучших учебных заведениях Альянса навыки на грызню с падальщиками, Хейзел вёл переговоры. И когда они завершились успешно — за тобой пришли. Ты отбивался так отчаянно, как не дрался ни разу до этого. Ты искорежил один из переходов, убил нескольких наёмников и покалечил втрое больше. Но дротик со снотворным оказался слишком легким и миновал-таки твой щит, вонзившись в шею. За зрелищем, как тебе рассказали позже, наблюдал один батарианец — хозяин одной из крупнейших арен на Кхар’шане. Наблюдал и остался тобой доволен. Но до того, как отдавать тебя ему, тебя следовало окончательно сломать, выдрессировать. И для этого Хейзел обратился к своей давней знакомой. Азари. Тессе. Тебя отдали ей после того, как ты успел сполна сначала насладиться надеждой, а потом разочароваться в ней. Воспоминание. Она медленно, почти вальяжно входит в помещение. Не слишком красива — для азари — а тебя никогда не интересовали женщины, потому ты поднимаешь на неё спокойный и равнодушный взгляд. Биотический блокироватор снова обнимает твою голову короной из боли, руки снова связаны за спиной, ты не хочешь смотреть по сторонам, ты хочешь одного — умереть хотя бы внутренне свободным. Чтобы всё это наконец закончилось. — Здравствуй, мальчик. Я — Тесса. — Она поднимает твою голову за подбородок, смотрит в твои глаза. Внезапно тело пронзает острая как судорога вспышка удовольствия — чистого, полного, не замутненного ничем, кроме панического страха. Ты вскрикиваешь, выгибаешься и отшатываешься от неё, разрывая контакт. Она смеется — её смех такой же, как глаза Хейза, и ты покрываешься холодным потом, — Ну. Не надо меня так отчаянно бояться. На ближайшие полгода ты — моя собственность и мой ученик. Это понятно? — Да. — Ты хотел бы спорить, хотел бы сопротивляться, хотел бы сказать какую-нибудь дерзость. Но страх уже сильнее гордости — она похожа на Этьена, она может сломать то немногое, что в тебе осталось, и ты не хочешь её вынуждать. — Молодец. — Мягкие пальцы пробегаются по лбу, вызывая судорогу боли и выдавливая пару капель сукровицы из-под блокиратора. Потом снова, резко, почти без перехода — удовольствие, почти экстаз. Ты судорожно хватаешь ртом воздух — твоё тело отвыкло от эндорфинов и допамина, ты не можешь ему ничего противоспоставить. Ты привык закрываться от боли, но не от этого. Тесса заглядывает тебе в глаза, и то, что она там видит, её устраивает. Она отходит от тебя, а ты не понимаешь, чего тебе хочется больше — никогда больше её не видеть или ещё раз почувствовать прикосновение прохладной ладони, вызывающей такое наслаждение. Ты слышишь собственное прерывистое дыхание, твоё лицо заливает краска. Она уже ломает тебя. Тем, что смогла заставить тебя не спорить с ней сразу. Тем, что ты почти готов тянуться за её прикосновением. Тем, что гордости сложнее преодолевать удовольствие, нежели боль и страх. Осознание этого факта заставляет тебя с силой сжать зубы на собственном языке. Больно, рот наполняется кровью. Азари с почти неразличимым бранным словом бросается к тебе, а ты запрокидываешь голову, жадно вдыхая собственную кровь. В глазах сгущается темнота… нет. Яркий свет вырывает тебя из блаженного забытья. Ты лежишь на мягкой — настолько мягкой, что пробивает секундной паникой от ощущения падения — кровати. Тесса сидит рядом с тобой и гладит тебя по голове. Ничего не болит, как будто не было недель пыток и последней отчаянной попытки самоубийства. Ты пытаешься пошевелиться, но обнаруживаешь, что тело тебя не слушается. Ничего не закончилось, а ты снова успел понадеяться. По щекам к ушам текут горячие капли. — Не плачь, милый. — Тесса придвигается ближе и стирает слезу с твоей щеки, — Ты слишком ценен, чтобы умирать. Ты даже представить не можешь, сколько за тебя заплатили… Её шепот звучит в ушах похоронным звоном — ровно до очередного удара экстазом, сравнимого по своему воздействию с электрошоком. Она убирает руку и вонзает иглу куда-то в плечо. Болевая точка. Мир заливает алой болью. И снова экстаз. И снова боль. Ты задыхаешься, ты кричишь и не слышишь собственного голоса. Пожалуйста, хватит! — Урок первый, мальчик. Никаких попыток умереть, иначе я буду расстроена. Это понятно? Ты судорожно дёргаешь головой, сам не понимая, какой ответ была призвана отразить эта судорога. И почти видишь вокруг клубы тающей надежды. У тебя больше нет сил бороться, ты устал. Ты понимаешь, что, когда ты соберешься с силами и попробуешь повторить бунт, это всё равно не закончится. Так зачем тогда?.. Она снимает с тебя армейские жетоны, и ты понимаешь, что больше никогда их не увидишь. Тесса научила тебя многому. Ты освоил несколько биотических приёмов, которые тебе никогда не показали бы в Академии — как пользоваться ей с точностью нескольких пар рук. Как медленно расщепить провинившегося перед Тессой ворча на крошечные волокна мяса, вместо того, чтобы просто размазать его по стене. Как создавать полностью непроницаемый щит вокруг своего подзащитного. Как заменять биотикой подвижные платформы с точностью, на которую способна только техника. Ещё она показала тебе, что боль и удовольствие — неделимы друг от друга. Что можно наслаждаться тем, что тебя трахает как секс-куклу турианец или батарианец. Что можно самостоятельно настраивать своему сознанию триггеры: связали руки — не используй биотику, вывернули локоть немного не-по инструкции, не согласованон с хозяйкой — убей. Что можно находить приятное в том, чтобы услужить хозяйке, как это чувствует собака, когда её покровительственно гладят по голове. Что можно убивать просто так, потому что сказали — не задумываясь о том, кто перед тобой, что он сделал и за что виноват. И что вид чужих мозгов, размазанных по стенке, может стать настолько же привычен, как утренний кофе. Наверное, внутри ты всё же вел свою осторожную войну, не заметную тогда даже для тебя самого. Ты не помнишь, не можешь назвать точный момент, когда мысленно отделил биотику от самого себя. Когда разделил себя и свои способности, оставив биотике жажду убийства, безотчетные реакции и собачью покорность… до поры. Она ведь научила тебя самопрограммированию, верно? Ты даже не помнишь, скольких ты убил за полгода на Омеге — ты просто не считал. Можно сказать, что их убивала твоя биотика, практически отдельно от тебя. Но когда разделение оказалось бы успешно завершено… ты должен был беспрекословно подчиняться приказам, ты привык это делать. Но никто не приказывал напрямую синему пламени кинетических полей вокруг тебя. И это мог быть шанс, который ты даже не осознавал. Потом пришло время, когда тебе пришлось расстаться с ней и отправиться на Кхар’шан с новым хозяином. Тебе было всё равно. Возможно, она ждала, что ты начнешь возражать, но к тому моменту то, что ты всё-таки смог сохранить внутри себя, нарастило вокруг себя такую мощную броню равнодушия, что ей достался тот же тупой взгляд автомата, как и всем прочим. Возможно, её это разочаровало, а, возможно, она просто решила, что передавила тебя. Это не важно, главное — она не попыталась оставить тебя при себе. Ты не уверен, до сих пор не уверен в том, что смог бы её убить. Батарианская арена отличалась от Омеги разве что монотонностью. Ты существовал там в режиме функции. Вышел, подрался. Убил — получил еду и сон. Проиграл — временно перешел в пользование победителя как приз за заслуги. Ты не видел вокруг себя ни единого человека. Батарианцы относились к тебе как к дрессированной обезьяне, которая умеет красиво зрелищно убивать и может доставить определенное количество удовольствия своим ртом или своей задницей. Тебя вернул в тело и сознание случай, поручкавшийся с трупом твоей гордости. Удача? Смотря для кого. Воспоминание. Мелкий гравий арены врезается в колени и скулу. Ты лежишь лицом вниз, обе руки завернуты за спину, значит того, кто вдалбливается в твое тело сзади, нельзя приложить чем-нибудь тяжелым и наконец позволить себе заснуть. Ты пропустил несколько ударов, сломанные ребра болят. Семеро противников до того, кто имеет тебя сейчас на глазах у заполненных зрителями трибун, лежат изломанными куклами неподалёку. Шум поддерживающей победителя толпы накатывает как рокот океана — такой же привычный и игнорируемый. Ты немного подаёшься бедрами назад — ты устал и хочешь, чтобы он кончил побыстрее, по такому поводу можно немного подмахнуть. Он цепляет тебя свободной рукой за волосы, заставляя прогнуться наверх — почти на предел возможностей человеческого позвоночника. Ты равнодушно смотришь наверх, скользя взглядом по сливающимся в единое многоглазое пятно лицам, и вдруг видишь искаженное ужасом и брезгливостью лицо человека. Вы смотрите друг на друга — он и его отряд показались из бокового выхода, в их руках оружие, на броне — знаки «Цербера». В прошлой жизни ты слышал о них, как о радикальных расистах, террористах и ублюдках. Тебе всё равно — это другие люди. Другие представители твоей расы смотрят на то, как тебя трахает при большом скоплении народа какой-то батарианец, а ты позволяешь ему это с равнодушием секс-бота. Броня равнодушия трескается, обнажая что-то внутри, что молча ждало своего часа. Ты, Итан Гин, сын Нобуо Гина, как ты мог позволить каким-то поганым наёмникам и иноплатянами превратить тебя в мебель?! И биотика отвечает на этот панический вопль очнувшегося сознания мощным импульсом. Ты не видишь вокруг себя ничего кроме синего пламени, кроме ломких и хрупких полей, гравитационных петель и векторов движения. Голова взрывается болью, и никакой оргазм — ни тогда, ни потом — не был и не будет настолько приятен. Где-то на периферии слуха взрывается паническим воплем толпа и трещат опоры подземного купола. Туда им и дорога. Темнота обнимает со спины, лаская избитое тело пронзительной болью, катящейся, как огненный ком по нервной системе. Ты с улыбкой прижимаешься щекой к крошащемуся в пыль гравию и умираешь, оставшись живым. Человек всё-таки самая живучая тварь во Вселенной. Возможно, этот тезис не слишком верен и попахивает расизмом, но некоторые виды червей могут отрастить себе снова голову и задницу после того, как их разрезали напополам, а человек может вырастить себе новую личность на обломках старой. Всякие синдроматики, пост-травматики и прочие побочные эффекты чаще всего поддаются корректировке. Протащите человека через всякое дерьмо, переломайте его ко всем чертям, а потом дайте отлежаться, и всё — он снова встал, он снова может быть. С жить на проверку оказывается несколько сложнее. Психика — подлая тварь, немногим более сердечная, чем та же гравитация, к примеру. Она, как губка, впитывает все подворачивающиеся ей под осознание травмы и выдаёт результаты, часто далекие от изначального. Сколько дней рождения может быть у одного единственного человека? Интересный вопрос, он требует встречного — а сколько раз этот человек умирал? Итан Гин по праву может праздновать два дня рождения — непосредственно по факту рождения и по установке биотического импланта. Зато к Итану Гину прилагается ещё один интересный человек, настолько же являющийся Итаном, насколько и нет — Плетельщик. И его день рождения тоже может считаться поводом для праздника. Самим Плетельщиком, но не теми, кому пришлось с ним столкнуться. После продемонстрированного биотического потенциала группа «Цербера», посланная для освобождения людей-рабов, не могла оставить тебя тихо издыхать на разрушенной арене. Больше семи тысяч убитых за раз батарианских выродков тоже говорили сами за себя. Тебя забрали, тебя доставили к медикам. В то время «Цербер» действительно хотел лучшего для человеческой расы, чем привлекал на свою сторону лучших ученых и специалистов. Они снова вскрыли тебе голову, установили новый имплант взамен сожженного самоубийственным ударом. Они вылечили твоё тело. Но они не ожидали, что в их медблоке откроет глаза пепелище. Ты хотел умереть. Ты мечтал об этом. Тебя снова оставили жить. Тебе было противно заглядывать в зеркало и видеть там лицо сломанной игрушки, лицо шлюхи для инопланетян, лицо раба — твоё лицо. Ты молчал в ответ на вопросы и смотрел в потолок остановившимся взглядом. Ты начинал биться в истерике, когда тебе показывали даже картинки с инопланетянами. Ты был бесполезен. Но человек — живучей, чем кольчатые черви, и ты не исключение. Когда они тихо заговорили за твоей спиной, что сломанный кусок мяса лучше было бы перевести в экспериментальный блок, где он ещё сможет послужить на благо человечества, ты оскорбился. Ты сколько угодно мог считать себя куском мяса — как считаешь до сих пор — но никому другому этого делать не позволено. Ты больше не вещь! Ты свободен, на этот раз по-настоящему. Самым сложным, нет, невозможным, было окончательно себя в этом убедить. И ты принял решение — ты забыл, ты спрятал глубоко в подсознании всё, что могло заставить тебя рыдать и биться в истериках. Всё, что мешало тебе смотреть себе же в глаза. Всё, от чего тебя начинало с себя тошнить. Шаг за шагом ты отсеивал и выкорчевывал из себя воспоминания, которые причиняли слишком много боли. Предательство, пытки, рабство — всё ушло в далекие глубины не-существующего. Остались только шрамы на реакциях и биотика, биотика, которая помогла освободиться, но перестала быть просто твоей способностью. Так ты создал Плетельщика. Так ты снова смог стать лучшим. Воспоминание. Ты открываешь глаза и улыбаешься незнакомому потолку. Тело не слушается, оно ослабло и хочет только лежать. Ты сжимаешь зубы и безжалостно вздергиваешь его на ноги биотикой. Точечная стимуляция мышц — тончайшая работа за гранью даже того, что тебе показывал Алехандро Моро. Это больно. Но это позволяет тебе двигаться. Ты одергиваешь больничную робу и решительно шагаешь к выходу из палаты. Спешащая на сигнал от приборов медсестра сталкивается с тобой взглядом и шарахается назад. — Простите. — Ты вежливо улыбаешься, слегка наклоняя голову, — Вы не подскажете, где я могу поискать нормальную одежду? И кому следует представиться, чтобы меня зачислили в штат организации. Женщина оглядывает тебя с таким удивлением, что впору поискать зеркало и выяснить, что же такого интересного врачи успели нарисовать у тебя на груди, пока ты был в отключке после… неудачного столкновения шаттла с метеоритом, кажется. Что-то, не существующее за границей сознания, слегка пошатывается, но достаточно прочно, чтобы не помнить о том, что его там нет. Отлично. — Прошу, следуйте за мной. — Женщина наконец приходит в себя и приглашающе поводит рукой направо по коридору, — Полагаю, это следует сначала обсудить с вашим лечащим врачом, мистер… — Итан. — Ты легко называешь имя, направляя своё тело в указанную сторону. Оно двигается как кукольное — придётся как следует поработать над управлением. И следить за гравитационным вектором стоп к полу, иначе так и упасть недолго. В зеркальной поверхности стекла слева отражается окутанный синеватой дымкой по коже силуэт, и тебе нравится то, что ты видишь. Тощеват, но это не увидительно после болезни и исправимо грамотными тренировками, — Итан Райт. Рад познакомиться. И да, я с удовольствием обсужу со своим лечащим врачом свои дальнейшие перспективы, после того, как поблагодарю его за великолепную работу, разумеется. — Разумеется. — Медсестра кивает и несколько расслабляется. Будь вежлив, говори людям то, что они хотели бы, но не особо ожидают услышать, и всё будет хорошо. Чьи это слова? Где ты их слышал? А это важно? Важно то, что ты планируешь здесь задержаться. Что-то подсказывает, что Млечный путь следовало бы почистить от разных зарывающихся инопланетян, и особенно от батарианской Гегемонии. Вы с Призраком великолепно поняли друг друга. Ты был полностью готов разделить цели и взгляды организации, ты был отлично обучен и ты хотел действовать. Он увидел в тебе эти стремления, увидел умеренную амбициозность и желание убивать. Вы пришли к соглашению. Ты даже начал оформлять себе какие-то принципы, синтез забытого старого и нарабатываемого нового. Медленный и постепенный, чтобы не нарушить стены придуманной тобой для себя же сказки. Ты снова чувствовал себя живым. За тонкую работу с биотикой и привычку плести, задумавшись, макраме из ниток, а на боевых выходах его же, но уже из мышц и внутренностей ещё живых инопланетян, тебя прозвали Плетельщиком. Воспоминание. Цитадель кипит жизнью, как кастрюля с забытой там едой, забытая на недельку в тёплом месте, а затем снова поставленная на огонь. Хорошо хоть, что не настолько воняет. Ты поднимаешь глаза, любуясь поднимающимся вверх сводами, достойными кисти сюрреалистов XX века — потрясающая всё-таки штука искуственная гравитация. Тычок в плечо натыкается на щит, пытается проломить его, но вызывает реакцию биотики, сплетающую поля вокруг кибернетической руки и грозящие сломать её примерно в пяти местах. — Кай. Я ведь просил так не делать. — Просил. — Стоящий рядом киборг-ассасин убирает руку, недовольно кривясь. Эмоции на лице лучшего убийцы Цербера читать крайне сложно — уровень его кибернетизации близится к андроиду и лицевые мышцы двигаются по сугубо своим крайне субъективным и коротким траекториям. Тем не менее тебе он понятен — кровожадный, жесткий, беспринципный и по-собачьи преданный Призраку. Последнее всегда тебя раздражало, и вы регулярно ссоритесь настолько, насколько вообще возможна ссора между занимающими высокие посты деятелями одной очень тоталитарно настроенной организации. Даже Миранда Лоусон — заносчивейшая стерва из заносчивых стерв — не вызывавет такого желания разбить ей лицо. Но вы с Кай Леном отлично работаете вместе, и потому Призрак плюёт на ваши взаимные негативные чувства, такова жизнь, — Вернись на Цитадель, Итан. У нас ханары. — Это у меня ханары. — Вы говорите так тихо, что засечь вашу беседу не сможет даже самый чувствительный микрофон, — А у тебя — прикрытие моей задницы. Начинаем. Ты запрыгиваешь во флаер и захлопываешь дверь. Он послушно взмывает вверх, вливаясь в общий поток. Ты не отказываешь себе в удовольствии устроить гонки с какой-то молодой азари, вызывая гнев других участников воздушного движения. Как же хорошо жить! Как приятно, когда послушная машина чутко слушается штурвала, а внутренности слегка подводит от скоростей и неминуемой при вращениях центробежной… Ты сажаешь флаер около тихой тенистой аллеи, на которую выходит фасадом посольство медуз. Выходишь и легким уверенным шагом направляешься туда. — Чем Этот может помочь человеку-гостю? — Первый же встреченный у дверей ханар вызывает ощущение гадливости и какую-то безотчетную реакцию на грани между страхом и отвращением, но ты безмятежно улыбаешься. Терпи, Плетельщик, мать твою! Отсюда до всех не дотянешься. А тебе нужны трое, причём желательно только трое. — Я хотел бы поговорить с господином Амандисом. — Ты сдержанно улыбаешься, — Мы договаривались о встрече. Я пишу книгу о Вдохновителях и хотел бы проконсультироваться со специалистом. Отвратительно розовая медуза, напротив, идёт радужными бликами, взволнованно колыхаясь. Гадость-то такая… — Проходи, человек-гость. Амандис на втором этаже. Он будет рад поговорить с тобой о Вдохновителях. Ты проскальзываешь внутрь через приоткрытые двери. Тут влажно до вежливого кашля. Двое дреллов провожают тебя внимательными взглядами, стоя рядом с переговаривающимися о чем-то на своём сигнальном языке медузами. Один из ханаров делает короткий жест щупальцем, и дрелл уже спешит куда-то по поручению. Ты присматриваешься и видишь, что у рептилоидов даже нет носовых фильтров, которые могли бы защитить их приспособленные к сухому воздуху пустыни лёгкие от местной сырости. Ну, вот и чем это отличается от рабства? Батарианцы хотя бы официально не входят в часть галактических союзов, а эти… Ты додумываешь мысль, уже наблюдая за тем, как брызги от беседующих ханаров оседают на стенах грязными соплями. Неловко получилось… Полсекунды затишья. Чёрные дыры поберите их охранников! Ты срываешься на бег выше, раньше, чем до тебя доберутся рабы-убийцы. Распахнуть дверь. Нова, ещё Нова. Выставить щит, уронить, гравивзрыв. Биотика выносит стекла, корежит мебель и всех находящихся в огромном зале. Спасибо ханарам за удобную архитектуру. Ты видишь у стены лежащего дрелла, он тяжело дышит, у него переломаны почти все кости, которые могут быть в его теле, но он жив. Ты дергаешь головой, чувствуя непривычные сожаление и печаль. Пытался защитить тех, кто держит их практически в цепях. Как и те двое, которые уже не встанут, оставшись кусками мяса на стенах. Ты подходишь ближе, что-то заставляет тебя потянуться к поясу и положить рядом с умирающим универсальную аптечку. Если очнется вовремя — будет жить. Зачем? Неважно, ходу отсюда. Ты выбегаешь из посольства, разворачиваешься и награждаешь открытую дверь ещё одним комком очень злой гравитации. На ощупь протягиваешь биотику назад, нащупываешь зависший слишком близко к тебе полицейский флаер. В стену его. И бежать. Кай Лен должен был позаботиться о камерах. Никто не должен видеть твоего лица, никто не должен рассказать о том Альянсу — операция прошла и так не слишком чисто. Кай Лен подбирает тебя после головокружительного и почти исправившего тебе настроение прыжка с террасы вниз, вовремя подставив своей флаер с открытой кабиной под падающее тело. Ты откидываешься на заднем сидении и смеёшься, даже несмотря на то, что ассасин успел защёлкнуть наручники на твоих запятьях. Ты знаешь, чем вы займетесь, пока будете ждать транспорта обратно на базу, и не имеешь ничего против того — антипатия антипатией, а правильно заниматься с тобой сексом могут очень немногие. Это же поможет тебе оправдаться перед Призраком на несущественные накладки во время исполнения операции и запихать поглубже горечь от того, что пострадали не только проклятые медузы. Принципы нарастали постепенно, но неумолимо, как поднимающийся из морских глубин под действием движения тектонических плит горный хребет. Ты убивал работорговцев, других убийц, террористов, боевиков и прочих выродков. Твоё имя произносили в качестве грязного ругательства, а кое-где и шепотом. Ты был террористом, но мало кто знал, что жуткий садист и выродок Плетельщик может пощадить даже инопланетянина, если тот не был замечен ни в чём излишне предосудительном. Это, разумеется, не касалось тех, кто пытался с тобой хотя бы флиртовать — одного молодого и перспективного турианского офицера нашли в его собственном гостиничном номере в виде кружевной скатерти, после чего их спецслужбы ещё долго пытались добиться встречи с Плетельщиком, в чём, однако не преуспели. Тебе было хорошо в «Цербере». Ты делал то, что тебе нравилось делать. Ты не сожалел — и не сожалеешь до сих пор — о всех тех убийствах и террактах, которые совершил. Ни в чём не виновных не бывает, давайте будем честны. Тебя ни разу не отправляли убивать невиновных, это тоже было большим плюсом Призрака. Но затем он стал зарываться. Ты был достаточно близок к нему, чтобы понять в какой-то момент о некоторой смене направления движения всей махины «Цербера». И тебе это не понравилось. Ты ушёл, снова не испытав ни малейшего сожаления. Как не жалел о том, что работал на них. Ничего личного, просто идеология. Воспоминание. Ты уже трижды прошёл мимо терминала, собираясь с силами. Ты понимаешь, что обязан сделать этот звонок, что что-то раз за разом останавливает твою руку. Не преданность организации — это было ровно до подозрительных экспериментов «Цербера» со свихнувшимися машинами, собирающимися всех убить. Вроде бы. Наверное. Но сам факт этих экспериментов уже заставил задуматься слишком крепко. Не страх за свою жизнь — на той базе, которую ты планируешь сдать, не будет никого, кто смог бы догадаться о причине внезапного визита Альянса. Какой-то другой страх, что он не узнает тебя. Что он будет тебя стыдиться. Страх заставляет что-то внутри скрежетать и сжиматься от каждого шороха. А вокруг кипит жизнью и альтернативной законностью Омега. Ты не был здесь ни разу, так почему тебе кажется знамомым это безумно логичное в своей хаотичности царство Арии Т’Лоак? Соберись, Плетельщик. Твои пальцы подрагивают, когда ты заставляешь-таки себя набрать знакомый номер. В последний момент приходит мысль о том, что он мог сменить код кома, но тут знакомый до слёз голос спокойно отвечает тебе откуда-то за много световых лет левее. — Нобуо Гин слушает. — Отец… Это я. — Ты всё-таки не смог заставить свой голос не дрогнуть, выговаривая эти слова. Секундное молчание в трубке. Замершее дыхание. Только поверь, пожалуйста! — Итан. — Голос отца хрипит так, как будто ему плохо. Жгучий стыд стягивает горло удавкой, но ты слушаешь, потому что не можешь сейчас, не имеешь никакого права сбросить вызов и оставить его наедине с призраком из прошлого и неизвестностью, — Итан, где ты? — В данный момент на Омеге. — Ты заставляешь себя не давиться словами и говорить чётко. Нельзя быть мямлей и тряпкой, ты не был таким никогда, не будь и сейчас. Не разочаровывай его! — Долго объяснять, но у меня есть важная информация для командования касательно «Цербера». И координаты одной из их баз. Ты сможешь передать это им? Снова молчание. Оно кажется тебе вечностью. Затем снова собранный голос — тот, кто учил тебя самообладанию, все ещё лучше тебя в этом, что бы ты про себя не думал. — Разумеется. Ты будешь на этой базе? — Да, отец… — Я поставлю их в известность о том, что требуется произвести аккуратное изъятие агента. Высылай данные, Итан. И через неделю я встречу тебя на одном из флагманов. — Так точно, отец. — Ты нажимаешь обрыв связи трясущейся рукой. Делаешь несколько глубоких вдохов и выдохов, после чего решительно смахиваешь иконки файлов на сенсор передатчика. Даже если ничего не получится, даже если ты пойдёшь под трибунал за измену, ты не имеешь права разочаровать того, кто верит в тебя больше тебя самого. Только бы они ничего не знали о личности Плетельщика. Ты не готов признаться отцу в том, что его сын стал террористом. Но ты, кажется, возвращаешься домой. Нет, не так. Кто-то возвращается домой, осталось только понять что можно будет сделать полезного для этого дома. Спираль распрямилась до конца, впечатывая последние фрагменты острых осколков в опустошенное сознание. Больно, как же больно снова знать, что посмотрит на тебя из зеркала. Почти так же больно, как понимать теперь, что отца того дрелла, который являет собой практически антипод до сих пор вызывающему панический страх при одном воспоминании о нём Хейзу, отца Заира Таоса, скорее всего убил именно ты. По небрежному мановению чужой руки, даже не задумавшись о том, что творишь. И снова где-то оформляется рукоять инструмента, готовая ткнуться в чужую руку. Ты вспомнил всё: безразличие, рабскую покорность — и то, как оно тебе нравилось, тебя ведь научили получать от этого удовольствие. Сходи посмотри в зеркало, Итан, ты увидишь там кое-что попротивнее ханара. Хочется скорчиться в глупой, инстинктивной попытке закрыться от гадостной памяти, но ты все еще сидишь практически клубком на коленях и в кольце рук дрелла. Застывшего, кажется, даже на уровне основных процессов жизнедеятельности. Спокойное лицо немного криво перечеркивает непривычно-жесткая, немного кривая улыбка, зубы сжаты едва не до проступающих сквозь тонкие губы форм. И — нет, не кажущееся — спокойное тепло рядом, не изменившееся ни на градус. — Заир. — Этот хриплый сип не может быть твоим голосом, однако он прекрасно подходит той кляксе, которую от тебя оставила нежеланная и так спонтанно обретенная целостность, — Пусти. Пожалуйста. Мне надо… — Побыть одному? Перерезать себе к чертовой матери горло? Второе куда ближе к истине, желаннее и даже вполне осуществимо. Взять один из осколков, добраться до ванной… — Хотел бы я обладать хотя бы половиной твоей силы воли и воли к жизни, tu-fihra. — Переводчик нагло звездит насчет ровных интонаций, если судить по вибрации где-то в верхней части грудной клетки на выдохе. Сухая ладонь накрывает дрожащее плечо, легко сжимая его, прежде чем разжаться. Заир отстраняется, неясной гримасой изгоняя с лица какую-то чужую усмешку, — Пойду поставлю мебель на место, потом приберусь здесь. Приходи. Подняться на деревянно-киселистых — наверное, так подгнившее дерево ощущает собственную неполноценность — ногах. Не спотыкайся, Итан. Не смей позориться больше, чем уже есть. Из зеркала в ванной на тебя смотрит что-то, отдаленно напоминающее человека. Перекорченное на стыке между равнодушием и рыданиями лицо, опухшие от слёз до состояния жалких оплывших щелей глаза, искусанные распухшие губы. Поднять незаметно подхваченный с пола осколок, рассматривая аморфное нечто в искаженном отражении битого стекла. Блик. С одутловатого лица на тебя смотрят глаза твоего отца, в них осыпается серо-коричневый пепел. Ты посмеешь так опозорить его имя? Посмеешь сбежать от взятой на себя ответственности перед названым братом? Посмеешь лечь и сдохнуть до того момента, как найдёшь кому передать так похожий на Омегу кусок хаоса и беззакония, который зовётся в Элее Кадарой? Планету с ярко-оранжевым небом вместо нависающих над головой бесконечных переходов. Планету, где ещё живут каннибалы, работорговцы и прочая шваль, которых не должно быть в новой галактике. Которых вы притащили с собой. Посмеешь ли ты оставить Скотта Райдера и других членов своей, забери тебя скверна, группы воевать без тебя с кеттами — уже местным «подарком» искуственной эволюции, который смог возвести понятие «рабство» на новый, уникальный по-своему, уровень? Биотика размалывает острый и желанный кусок стекла в мелкую пыль, не способную даже порезать дыхательные пути при вдохе. Зло плеснуть в опухшую харю несколько пригоршней ледяной воды. Терпи, Итан Гин. Терпи, Плетельщик, мать твою суку! Ты не позволишь себе вывалять в грязи имя отца и сбежать от взятых обязательств. Только когда это закончится. Тогда, если тебе улыбнется удача, ты расскажешь Заиру Таосу о своих домыслах и о своих преступлениях. Может быть, он окажется достаточно медиком, чтобы срезать этот мелкий, но от того не менее отвратительный гнойник с небес Андромеды.