Кошачий клуб, или Общество любителей имбирных тритонов

У родителей не задержалась дольше положенного. Как только оклемалась и пришла в себя, не мешкая, попрощалась с родней, и с облегчением покинула неприветливый отчий дом, с желанием больше никогда туда не возвращаться.       В Хогвартс тоже пока не торопилась и сняла комнату в «Дырявом котле» — местечко то ещё, но сразу за входной дверью — маггловский центр.       Впрочем, сам номер был довольно приличным, так что если реже проходить через паб в час пик и заказывать еду прямо в номер, то шанс столкнуться с местными маргиналами минимальный.        До окончания каникул оставалось ещё больше недели, и я решила воспользоваться случаем и заново познакомиться с городом, где прожила когда-то всю свою недолгую жизнь.        Лондон, что я помнила, значительно отличался от того, что видела сейчас, но это и не удивительно — попасть в прошлое почти на семьдесят лет.       Столица по-прежнему выглядела внушительно, но в чём-то непривычно убого… Не было того масштаба и показного лоска, кричащего о богатстве и стиле, что появится позже. Город еще не приобрел величия и законченности, словно грандиозная масштабная стройка.       Живописные поселения к югу от Темзы выглядели не респектабельными окраинами, а провинциальными деревеньками, даже не входящими пока в черту города. Да и вообще, береговая линия отличалась от себя будущей больше всего остального, она ещё почти не подверглась застройке и смотрелась как простушка на фоне старых солидных зданий. Даже не верилось, что когда-нибудь тут появятся современные стильные высотки, площади и скверы, Лондонское око, набережная оденется в камень и кружево ковки, а с приходом темноты всё это великолепие будет подсвечиваться тысячами огней и отражаться в воде, словно в городе каждую ночь проходит шумный праздничный карнавал.        От Лондона будущего относительно сохранился только центр, но и он ещё не оброс пригородами и мало походил на тот, что я помню. Роскошные дома вдоль Хэмпстед-Хит пока не были построены, Бишоп-авеню не обзавелась ещё своими дорогущими современными особняками в эклектическом стиле. Немало элитных объектов на Темплвуд-авеню и Комптон-авеню ещё даже не планировались к застройке.       Некоторые улицы изменились незначительно и были вполне узнаваемы, но гораздо короче и без привычных крытых галерей, полосатых тентов уличных кафе и блестящих вывесок над головой.       Дом, где мы жили с Роем, возвышался на том же самом месте, но был ещё цельным, с одним парадным входом, а не отдельными выходами из каждой квартиры.       Мезонет родителей тоже нашелся на прежнем месте, но жили там другие люди, хотя он два поколения принадлежал семье матери. И пусть сама она ещё даже не родилась, но моя бабка уже должна была выйти замуж и через два года стать матерью. Но её не существовало, как и не существовало родни отца, если верить архиву. Словно я одним своим появлением стёрла из этой реальности всех, кто имел отношение ко мне прошлой, или здесь их никогда не существовало. Впрочем, меня не особо расстроило это обстоятельство.       Мне нравился этот Лондон, хоть и не хватало стеклянной глади высоток на закатном солнце, и больше всего, — освещения. Оттого даже знакомые улицы и дома днём казались скучными и блёклыми, а в свете фонарей — тусклыми, и выглядели чересчур старомодно, как чопорные незнакомцы.       Некоторые строения несли на себе печать разрухи — их ещё не полностью восстановили после войны, между ними чернели руины зданий и остовы каминных труб, а среди ровной шеренги не повреждённых коттеджей частенько обнаруживались провалы, словно выпавшие из челюсти зубы. И тротуары кое-где несли на себе следы сколов, битого камня и рытвин, оставшихся после обстрелов.       Мне очень не хватало привычной глазу красоты и блеска — завораживающих глянцем и плавностью форм машин, блеска подсвеченных витрин, современного стиля и удобства в одежде. Даже акцент этих англичан значительно отличался от того, к которому привыкла я.       Но всё равно это был мой город, и он был мне ближе и родней, чем далекий неприветливый Кейтнесс.       Покончив с экскурсиями по Лондону, прошлась по лавкам «Косой аллеи», и кое-что докупила из одежды. Мне нравился тот неброский стиль с намеком на изысканность, что был присущ мне прежней, но сейчас хотелось добавить к нему немного взрослого лоска и элегантности. Старый гардероб более подходил серьёзной молодой девушке, а не профессору, пришлось частично его обновить и дополнить.       Подбить еще добротную зимнюю мантию мехом, заказать по паре неброских платьев на выход и для дома, и несколько профессорских мантий для уроков. Прикупить тёплых фланелевых ночных рубашек с милыми кружевами, теплых чулок, и так, по мелочи. Мне нравилась моя внешность и я не собиралась давить в себе женственность, как делала раньше.       Пришлось также приобрести волшебную палочку. Я часто колдовала, и убедилась, что прежняя стала куда хуже меня слушаться.       Олливандер даже не удивился — такое часто случается со взрослыми — магический потенциал волшебника увеличивается по мере взросления и часто перерастает свой детский проводник. На это влияет даже выбор профессии. Например, палочка для профессионального зельевара плохо подойдет для преображения, даже если в школе ей активно и успешно пользовались на обоих предметах. Потому многие часто меняют палочки, когда определяются с направленностью, или специально покупают ещё одну — только как инструмент для работы.       Впрочем, встречаются индивидуумы, которые могут контролировать свою силу настолько, что успешно пользуются одной палочкой для всех направлений магии, и любая чужая палочка в таких руках служит как собственная. Это как китайский повар, что своим тесаком может порубить салат, снять филе с рыбы и вырезать произведение искусства тоньше крыла бабочки из простой репы, а европейскому повару для каждой операции потребуются разные виды ножей. Так и в магии.       Говорят, Дамблдор — как раз один из подобных магов, но такие уникумы рождаются редко, и его уровня сложно достичь обычному волшебнику.       Новая палочка — сосна и перо пегаса, была чуть длиннее прежней и прекрасно подходила для преображения. Мне нравилось, что она ощущалась, словно часть меня, и послушна любому моему посылу. Я любила магичить и получала от этого бездну удовольствия и теперь бы ни за что от этого не отказалась. Какой глупой я была, сомневаясь в выборе — разве можно сравнить любовь к мужчине с любовью к магии и ощущению силы?       В Хогвартс вернулась за четыре дня до занятий. Ученики и большинство учителей ещё не вернулись с каникул. Из сотрудников школы в замке остались только Флитвик, сам директор Диппет, но он редко посещал Большой зал, присоединяясь ко всем только за ужином. Профессор Кеттлберн — ещё более покалеченный с тех пор, каким я видела его последний раз перед выпуском, но такой же разговорчивый и оптимистично настроенный. И Аполлион Прингл — школьный смотритель — противный, скорее, даже отвратительный тип, с кривой усмешкой серийного маньяка. С тех пор, как мне однажды перепало от него розгами по шее, я его тихо ненавидела.       Мне, как единственной пока даме в мужском коллективе, за эти два дня досталось сполна — от дружественных подтруниваний и шуточных попыток ухаживаний Флитвика до неумелых комплиментов Кеттлберна. Особенно усердствовал Флитвик, который обладал острым умом и весёлым нравом. Ему сейчас было что-то немного за сорок, но вёл он себя проказливо, как мальчишка, да и выглядел молодо. Полагаю, будь я прежней — серьёзной и чопорной девушкой, не терпящей пустого смеха, то, скорее всего, краснела бы и смущалась, не зная, куда деться от такого непривычного внимания. Я и сейчас немного смущалась — напоказ, предоставляя право коллегам-мужчинам самим приструнить неуёмного собрата и изредка позволяя себе остроумный ответ.        Потом в замок прибыли остальные профессора и меня оставили в покое, переключившись на Роуз Мерлоу — местную медведьму. Ей было всего двадцать три, и её легкий и смешливый нрав как раз подходил для подтруниваний и словесных пикировок. Не говоря о том, что она была очень красива — не как англичанка, а как её мать француженка. Все мальчишки были в неё влюблены и бегали в больничное крыло с каждой царапиной. С ней мы сдружились и часто гоняли чаи в Больничном крыле, обсуждая всё на свете. С ней я могла позволить быть немного посвободнее, чем с теми, кто меня знал раньше — приучать окружающих к переменам в себе следует постепенно.       Ещё коллектив пополнился учительницами прорицания и астрономии, но их вели хорошо мне знакомые ещё по собственной учебе дамы. О них мне особо рассказать нечего — они не один год дружили и были так стары, что старик Бинс, ещё живой и здоровый, что вёл Историю магии, на их фоне смотрелся юношей.        А вот полёты вел профессор Рогдан — спортивный мужчина средних лет, бывший спортсмен. Ему пытались подражать все парни старше третьего курса, и, в противовес Роуз, влюблялись все девчонки без исключения. Что говорить, я сама когда-то смущённо и довольно краснела, когда он подсаживал меня на метлу, показывая новую стойку для исполнения манёвра — он тренировал факультетские команды и судил матчи, а я со второго курса играла за ловца. Впрочем, он активно ухаживал за Роуз, и, похоже, дело шло к свадьбе.       Зелья привычно преподавал Слагхорн — ему, навскидку, тоже было не больше чем Флитвику — они с ним с одного курса, только с разных факультетов. Но выглядел он ещё моложе, за счет небольшого лишнего веса и ясного открытого взгляда. Это скрадывало все возможные следы возраста и придавало ему детскости, словно подростку, чья детская пухлость еще не ушла.       А вот библиотекарю — Ирме Пинс даже сейчас было лет пятьдесят, хотя в фильме она выглядела довольно молодо.       Это и оказалось для меня самым невероятным. Я читала книги и однажды смотрела фильм, и все персонажи там очень отличались от тех, кого я помнила, и видела перед собой теперь. Они почти не походили на свои книжные, а особенно экранные воплощения.       Учителя Древних рун и Нумерологии были мне знакомы по годам учёбы, но значительная разница в возрасте не дала нам теперь сойтись ближе. А маггловедение вел профессор Сноу — пожилой человек, не склонный к общению. Вот, пожалуй, и весь наш разношёрстный коллектив. Вообще профессора в неформальной обстановке оказались весёлыми и любящими пошутить и как следует угоститься, что делало наши посиделки незабываемыми.        Так что дни проходили весело. Я тем временем устроилась, кое-что поменяла в обстановке, подстраивая под себя.       Профессорские апартаменты были скромны, но удобны — спальня, ванная комната и небольшая комната с камином для дневного отдыха и приёма гостей. Ко всему прилагался личный домовик, ну как личный — закреплённый к тебе на время учебного года. При желании ему можно было заказать приготовить какую-нибудь особую еду или собрать праздничный стол для посиделок с гостями, но все, кроме его работы — за свой счет.       Ещё раз пробежалась по учебным планам и остаток времени посвятила изучению замка. Конечно, я его и так хорошо знала, но ощутить всё по-новому было волнующе, тем более, что я отыскала и убедилась что они существуют — тайные проходы и лазы, что я помнила из книг.       Из тайных ходов я нашла семь, но четыре из них были уже известны Принглу, и я вовсе не собиралась его просвещать об остальных. Я нашла тот, который начинался в статуе Одноглазой горбатой ведьмы в коридоре на третьем этаже и вёл в подвал магазинчика «Сладкое королевство» в Хогсмиде. На пятом этаже за большим зеркалом также нашелся один, но он был огромен, как скрытая часть сквозного коридора или зал с двумя выходами — его я взяла на заметку, авось пригодится. Из книг я его совсем не помнила и обнаружила чисто случайно, когда преследовала мышь, так, для развлечения, в банальном азарте её не упустить. Я специально иногда трансфигурировала себе грызуна и гоняла его по замку.       И ещё тайный лаз обнаружился за статуей Григория Льстивого.       Особенно мне нравилось изучать замок от крыши до подземелий в образе кошки — невероятные ощущения, и первое время я проводила в этой форме большую часть суток. Оказалось, потягиваться всем телом в форме кошки очень приятно, словно разминаешь все мышцы и чувствуешь каждую жилку, как после хорошей активной тренировки. И бродить ночью в звериной форме по замку совсем не страшно и не темно, а тепло камина постепенно и мягко прогревая густую шелковистую шерсть, ощущается телом совершенно волшебно, просто — мур-р-р…       Дамблдор появился только за день до конца каникул, к тому времени я уже вполне освоилась, хоть и немного волновалась о предстоящих занятиях.       Он сразу пригласил меня на чашку чая, и я охотно воспользовалась приглашением, чтобы поблагодарить за помощь, заодно подарила ему шерстяные носки на Рождество. Удивленным он не выглядел, и с благодарностью их принял, радуясь, словно всю жизнь мечтал о таком подарке. А ведь действительно — я сама, как и все остальные, обычно дарила ему блокноты и книги. И мне было приятно ему угодить. Мое восхищение им и чувство благодарности никуда не делись, даже учитывая прочитанные книги.       Отношения у нас, со скидкой на возраст, были очень теплые и дружественные. Ни я, ни он, не обладали явными привязанностями к кому-либо, оба были одиноки, и не из тех людей, кто раскрывают другому душу. Он относился ко мне по-отечески покровительственно, а я отвечала ему верной привязанностью, как к наставнику. Я его уважала, он — ценил мой талант, так что мы были вполне довольны друг другом.       Он немного расспросил меня о семье, но деликатно не стал любопытствовать дальше, когда я скупо отговорилась болезнью матери, и свела тему на учебные планы.       Дамблдор дал мне немало хороших практических советов по обучению. Рассказал о выбивающихся из общей массы учениках — какие из них шутники — и жди шалостей на уроке — и за ними лучше присматривать. Какие хорошо тянут теорию, но плавают в практике, каким нужно давать задание посложнее или эссе подлиннее. Это была полезная информация, ведь я сама закончила школу всего два года назад, и те, кто помнил меня старостой и префектом, ещё не выпустились, и я боялась потерять авторитет, если в классе начнутся насмешки. Впрочем, в Центре были дети разных возрастов, какие-то всего лет на пять-семь младше, и я вполне находила с ним общий язык, да и преподавать мне не в новинку.       Наконец, день икс настал. Я оправила несуществующие складки на профессорской мантии, еще раз пригладила волосы, подкрутив у уха выпавший из причёски завиток, улыбнулась своему отражению, тренируя приветливость, пару раз притворно нахмурилась, демонстрируя возможное недовольство, и, гордо выпрямившись, решительно пошла в клетку к тиграм.       Что сказать… Переживала я больше, чем оно того стоило. Первыми двумя парами у меня были первокурсники. Для них любая вчерашняя девчонка в мантии и за профессорской кафедрой — старая строгая леди, которую нужно слушаться и стараться не раздражать, ибо если она рассердится и снимет баллы, то всё — наступит конец света, не иначе.       На вторых курсах я проверила вступительную лекцию из книги — прониклись, и я опробовала её на третьем и четвертом курсах. Но для смягчения эффекта я старалась вести урок в игровой форме, и минут за двадцать до окончания, развлекать детей примерами трансфигурации. Например — птицами, летающими по классу, разбегающимися под ногами енотами, ежами или котятами — детям всегда нравилось тискать милых зверюшек и они уходили с урока довольными, предвкушая новый урок и новое представление.       Иногда я трансформировала из обрывков бумаги всем музыкальные инструменты, кроме одного настоящего. В классе стояла какофония, но все активно проверяли, чем изменённый предмет отличается от настоящего и пытались угадать, какой именно настоящий. То же самое я проделывала и с цветами, и с разными предметами — свечами, ёлочными игрушками. Я как бы показывала, как можно будет использовать умения после, на практике. Что можно превратить ненужный хлам в полезную и нужную вещь, о которой каждый мечтает, но, например, не имеет средств купить. Это стимулировало. Зачем покупать медвежонка, когда можно его представить и воплотить из обычной ненужной тряпки или деревяшки.       Отличившихся на уроке я поощряла не только баллами, но и трансфигурированной брошкой или значком отличника в цветах факультета. Такие мелочи держали форму около двух-трёх дней, но заставляли детей гордиться своими достижениями и стремиться к новым наградам.       В общем, мои уроки стали популярны, а я сама полюбилась ученикам не меньше профессора Флитвика. С ним мы соревновались в популярности наших предметов у студентов, придумывая, чем развлечь детей, чтобы они учились с охотой, а не через силу.        Каждый из нас считал свой предмет сложнее, чем у другого. Но это непрекращающееся противостояние, как ни странно, очень нас сблизило, и мы стали друзьями. А когда как-то разговорились, выяснилось, что ему Шляпа предлагала Гриффиндор, а мне — Равенкло. С тех пор он повадился каждый день в шутку задавать мне пароли от его факультетской гостиной, дабы я отгадала загадку и доказала заслуженные колебания шляпы в сторону его факультета, а я долго его дразнила, пока не уговорила на Дуэльный клуб, чтобы подтвердить свое возможное гриффиндорство.       Эта идея сослужила мне хорошую службу, ибо Флитвик с разрешения директора действительно открыл этот самый популярный из всех в школе клуб, и не брал в него тех, кто провинился на моих уроках. И старшекурсники, с которыми было не всё так просто, присмирели, чтобы туда попасть — учиться у самого Мастера магических дуэлей — это честь и удачная возможность повысить боевые навыки.       Дамблдор тоже не брал на дополнительные занятия ЗоТИ тех, на кого не действовали розги завхоза и запреты на выход в Хогсмид. Таким образом, поведение на моих уроках быстро пришло в норму. Да и пятый курс ждали СОВы, седьмой — ЖАБа, а мой предмет был слишком сложен, чтобы портить отношения с той, кто может не допустить до сдачи экзамена и завалить на предварительном тесте, о чем я с акульей улыбкой и предупредила взрослых детишек.       Впрочем, старшекурсники не шалили и не срывали мне уроки специально, чтобы досадить — они витали в облаках. Я была одной из немногих преподавателей женского пола в закрытом пансионе, считавшейся ещё достаточно молодой и привлекательной, чтобы перенести на неё свои обострившиеся гормонами чувства. Потому в классе всегда были те, кто вообразили себя в меня влюблёнными и несли подростковый бред, и те, кто над этим бредом веселились, хихикая и шушукаясь, сбивая остальных учеников с серьёзного настроя. Но я, отвечая довольно резко и остроумно тем, кто хотел привлечь моё внимание, быстро искоренила эту раздражающую практику. Впрочем, на любовные послания и стихи в домашних работах, как и на пылкие признания и восторги в записках, подкинутых на профессорский стол, это не повлияло. Но всё равно я не могла дождаться, когда эти последние два курса выпустятся, и останутся только те, кто слышал мою вступительную лекцию.       В общем, работа мне нравилась, свободного времени на себя и свои интересы оставалось много, и самое раздражающее было — проверять эссе. Но это малая цена за хорошее место, удобства и огромную библиотеку.       Моя дружба с Филиусом сподвигла меня на новую задумку, до которой я бы сама дошла ещё не скоро. Он как-то пригласил меня на воскресный хор жаб, которым он руководил в рамках дополнительного клуба для учеников.       Если честно, меня никогда не привлекали жабы, даже имеющие талант к пению. Когда профессор Флитвик, в пору моего обучения, каждый выходной в Большом зале перед завтраком терзал наши уши своим хором, я предпочитала отвлечься на тосты с джемом, и помечтать о скором походе с подругами в Хогсмид.       Но теперь, став преподавателем, я неожиданно вникла в процесс и открыла для себя гений Мастера во всей красе и полноте. На самом деле все тридцать две жабы квакали под невидимый оркестр не просто так — ими управлял сам Флитвик, как он одновременно управлял и наколдованной музыкой, дирижируя для невидимых инструментов. Это только дети — владельцы жаб, пели сами, а всё остальное виртуозно работало на его умении и магической силе.       Это было поразительно, великолепно, грандиозно — высший пилотаж владения чарами. Такой невероятный контроль. Я была в искреннем восхищении, и мне тут же захотелось создать свой клуб, дабы показать и свое мастерство преображения. Решено, как только летом, в июне, получу Мастера, так организую свой клуб — «Клуб любителей имбирных тритонов». А ничего так — звучит, как по мне.