Глава 9
16 октября 2020 г., 19:47
Если честно, то за своими заботами и приятными волнениями я как-то совсем позабыла про события книг и возможную войну.
Может, потому, что те персонажи, кого я знала лично, были абсолютно не похожи на себя книжных, словно совершенно другие люди. А многие выпустились из Хогвартса задолго до меня, как тот же лорд и его свора приближенных, и мы никогда не пересекались в реальности.
И даже знакомые фамилии мне ни о чем не говорили — я никак не могла привязать их к прочитанному. Например, на шестом курсе Слизерина учился Мэтью Кэрроу. А его сестра Мэлани — годом младше, на Равенкло. Они явно относились к знакомой мне парочке «пожирателей», но точно были не они самые, и слишком молоды, или, наоборот, стары, чтобы быть родителями или детьми тех, из книг. Наверняка кузены или более дальняя родня. И я совершенно не разбиралась кто кому и кем приходится, да и не считала нужным привлекать к себе внимание, изучая чужие родословные.
Для меня это явление означало только одно — что магов со знакомыми мне фамилиями куда больше, чем было замечено в книгах. И в таком случае, куда они все подевались? Погибли в первой магической войне, о которой я почти ничего не помню? Или, может, вовсе в ней не участвовали и мирно сидели по своим поместьям во вторую магическую?
В Хогвартсе было полно учеников, о которых в книгах совсем не упомянули. Например, в этом году школу заканчивали близняшки Берта и Ада Гойл, Агата Долохова с Хаффлпафф, Нотт-младший и Лисандра Гамп, чья лучшая подруга — Энджени Треллони, курсом младше.
На пятом курсе Равенкло учились Юджина Макнейр и Гектор Браун. Близнецы Пруэтт и Салман Уизли — Гриффиндор, а брат Уизли — Роджер — двумя курсами младше.
Также на Слизерине было аж три Блэка, но их имена были мне совсем незнакомы. И, возможно, это были просто однофамильцы самой знаменитой семьи Британии или потомки тех, кого отрезали от рода — слышала мельком, что у Блэков в роду были и сквибы, и те отступники, кто ушел из семьи, связав себя браком с магглокровкой. Впрочем, может, и о них было как-то вскользь упомянуто в книгах, но было бы странно, если бы я запомнила подобные мелочи.
Оттого знания возможного будущего мне пока казались совершенной нереальностью — сном или обычным книжным вымыслом. Разве могла я, довольно прихорашиваясь перед зеркалом, всерьёз ассоциировать себя с той пожилой измочаленной женщиной — Макгонагалл из фильмов? Могла ли предположить, что меньше чем через пятьдесят лет превращусь в морщинистую старуху при том, что директор Диппет в свои неполные четыреста выглядел семидесятилетним бодрым старичком?
Разве возможно представить, чтобы я книжная могла запросто влюбиться в того карикатурного нелепого волосатого карлика — Филиуса? Что Слагхорн окажется не занудным обрюзгшим стариком-снобом, а милым и забавным стеснительным молодым мужчиной? И не только любителем засахаренных ананасов и медовухи, а несмотря на происхождение, большим ценителем музыки и маггловского искусства? И сам Дамблдор — не только жестким политиком с пафосным перечнем регалий на каждом клочке пергамента, но и просто неравнодушным человеком, что втайне, а вовсе не на показ помогает тем, кто попал в беду или испытывает затруднения, как то было со мной, Помоной, и, возможно, другими, о ком мы никогда не узнаем?
И только появление в школе Спраут внесло немного реализма и беспокойства в мою действительность. Как и знание того, что Августа Лонгботтом из книг никто иная, как моя подруга и наставница — Августа Селвин. Но могла ли я сейчас предположить, что её сына и невестку запытают до бесчувствия ее прямые кровные родственники — Блэки, Краучи и Лестрейнджи? Что должно было случиться в нашем спокойном мире, чтобы он настолько сошел с ума?
Политика меня никогда не интересовала, но я каждый день просматривала «Пророк», чтобы быть в курсе ситуации в стране. Но пока ничего особо не происходило.
Сквибы раза два за это время устраивали марши протеста, требовали равных прав с волшебниками. Но митинги проходили мирно, и мало кто из магов вообще обращал на них внимание — в нашем обществе, где каждый озабочен собственным благополучием, никому особо нет дел до чужих проблем.
В министерстве чувствовались антимаггловские настроения, но как-то вяло, впрочем, они там существовали всегда. С тех пор, как я там работала, ничего особо не изменилось. Многие в магическом мире были против грязнокровок, как они называли магглорожденных, вот только что с ними делать в реальности, никто понятия не имел. Все только возмущались — ну, не в резервации же их загонять?
Чистокровные высказывали странные мысли про кражу магии. Мол, если магглокровки потомки выброшенных в мир простецов сквибов, то, получается, они, сами того не подозревая, пользуются магией чьего-то рода — воруют у честных волшебников, как и потомки изгнанных из рода за неподходящий брак.
Их оппоненты парировали — мол, значит, вся ответственность за магглокровок на тех чистокровках, кто этих сквибов в маггловский мир в своё время выкинул или не смог уберечь собственных детей от связи с магглом.
Те возражали и обвиняли другую сторону в том, что те сами в свое время не одобрили закон на запрет брака магического гражданина с простецом с наказанием в виде тюремного срока в Азкабане. Мол, пока этот закон не примут, всегда найдется наивный идиот — чаще идиотка — которая свяжет свою жизнь с простецом и наплодит магглорожденных, которые потом придут в магический мир. А запрет на колдовство, как оказалось, не особо действенная мера для отступников.
Дебаты выходили бурные, но что делать с магглорожденными, никто так и не знал. В одном были согласны все — их нужно учить, чтобы не спалили Статут.
Тут тоже возникали жаркие споры. Консерваторы ратовали за то, чтобы сделать Хогвартс элитным учебным заведением — только для чистокровных магов и полукровок, не отрезанных от рода — вот их и учить по полной программе. А всех остальных обучать в ремесленном училище и не пять-семь лет тратить на них средства, а всего год-два — чтобы дать только основы колдовства — научить примитивно пользоваться палочкой, дабы устранить угрозу спонтанных магических всплесков и обеспечить окружающим безопасность и сохранение Статута, а потом выпроводить обратно в маггловский мир. Ибо опасно всерьез обучать тех, для кого магический мир не родной, они могут потом использовать полученные знания против самих же магов. Тем более, что магический мир был довольно замкнутым кастовым местом, где всё давно распределено и конкурентов в лице магглокровок никто не хотел.
Противники консерваторов кивали на Основателей — мол, те знали что делать, и изначально собирали в Хогвартс всех вне зависимости от происхождения — был бы дар.
И в этом, определенно, был смысл. Магглорожденным за семь лет обучения магический мир становился родным. Пришлые дети все это время росли среди магии и под строгим надзором волшебников, постепенно впитывая выгодные магическому обществу идеи, уверенно отвыкая от маггловского мира и незаметно для себя учились презирать свою маггловскую родню.
На это исподволь и было направлено всё школьное обучение. Детям с одной стороны внушали, что они особенные и уникальные, а с другой — приучали стыдиться своих обычных родителей.
С таким подходом к окончанию школы большинство магглокровок навсегда теряли связь с маггловскими родственниками и не собирались возвращаться в мир простецов, пытаясь всеми силами остаться в магическом. И неудивительно — как можно сохранить связь с тем, о чём почти ничего не помнишь и не знаешь, а посещаешь только два месяца в году? Да и то к пятому курсу большинство предпочитало гостить у своих друзей из магического мира, а не навещать родню.
Все понимали, что обучение магглокровок по ускоренной программе и выбрасывание их обратно в мир простецов в последующем существенно повысит общий процент магглокровок, тогда как долгое обучение в магической школе приводит к завязыванию знакомств и созданию чисто магических семей, а значит, укреплению магического мира в целом уже в третьем поколении.
В общем, может, противостояние и раскол в обществе и существовали, но вялотекущие, с основным упором на пустую говорильню и взаимное недовольство. Сейчас в нашем мире процветала эра благоденствия и покоя.
Что до террора магглов — такого пока точно не было. Впрочем, маги никогда не переставали при случае издеваться над простецами, бывало и со смертельным исходом, но массовости это явление не носило. А о Томе Реддле мне в прессе ничего не попадалось — в политике и общественной деятельности он ни разу не засветился.
Так что я пока не решила, что с этими моими сомнительными знаниями делать. А то, может они, и не достоверные вовсе. Да и пойти мне с ними пока не к кому — Дамблдора я уважала, но рассудила, что расскажи я об этом ему, мало того, что придётся объяснять откуда сведения, так и с его позицией выжидания и пропагандой пацифизма особых действий от него все равно ждать не придется. Он слишком стар — из тех мудрецов, кто невозмутимо сидит на берегу реки жизни, пока мимо не проплывет всё, чему суждено проплыть — если только, не сходя с места, потыкает для интереса в кучу палкой, чтобы убедиться, что проплыло то, на что он рассчитывал. В общем, грустно сознавать, но при всём его опыте и возможностях мне он не помощник.
В школе тем временем стало повеселее. Пришли новые люди, профессор Синистра стала активно обхаживать Слагхорна — от её слащавой навязчивости он передвигался по замку перебежками и большой оглядкой, что очень веселило нас с Филиусом и было предметом непрестанных беззлобных подтруниваний, так выводящих профессора из себя.
Вернувшийся Кеттелберн не сводил восторженных глаз с Вектор. Она благосклонно принимала его внимание, как и внимание любого другого мужчины, но сама явно нацелилась на Флитвика, который, ко всему прочему, по слухам, был весьма состоятелен, пусть и не был наследником рода.
Впрочем, он пока умело сводил всё к непониманию, шуткам и словесным провокациям, что могло бы существенно оживить и разнообразить нашу игру. Но Вектор откровенно не понимала его посыла и не отличалась особым остроумием, чтобы достойно ответить, и только кокетливо строила глазки и хлопала длинными ресницами, чтобы замаскировать досаду.
Старшее поколение смотрело на всю эту веселую кутерьму с неодобрением. Я же только посмеивалась над этой суетой. А ещё познакомилась с Граббли-Дёрг.
Будучи ученицей ее уроки я не посещала, выбрав другие дисциплины, и почти ничего о ней не знала. Так, видела издалека за преподавательским столом в Большом зале, когда она заменяла Кеттлберна. Но теперь мы как-то разговорились и я поразилась, какая это удивительная и прогрессивная личность для тех лет. Как много она успела сделать в своей жизни.
Думаю, ей стоило родиться в другую эпоху и в другом теле — мужском. Такой цельный характер, отвага, прямолинейность и образ жизни больше присущи какому-нибудь средневековому рыцарю, чем даме, к которой наше консервативное общество предъявляет много разных необоснованных требований.
Оказалось, Граббли-Дёрг она по мужу, а ее девичья фамилия — Охтерлони — знатный шотландский род, известный по всему миру. Она была очень стара, всего на сто лет моложе нашего директора, но выглядела не старше семидесяти: очень высокая и худощавая, с короткими седыми волосами, скептическим взглядом и паутиной морщинок на загорелом лице.
Её простая и грубая, аскетичная, черная или серая одежда в китайском стиле, украшенная яркой вышивкой, оберегами, бусинками и цветными веревочками, как маггловское дерево желаний. И самое ужасное для магов — она носила брюки. Но она была профессионалом в своем деле, и на её чудательства закрывали глаза, правда, с изрядной примесью брезгливости, как к выживающей из ума старухе. Благо, не находилось идиотов высказать ей это «фе» в лицо. Впрочем, её саму мало волновало чужое мнение.
Они с мужем всю жизнь, до самой его смерти пятьдесят лет назад, путешествовали по миру в поисках магических животных. Выпустили несколько альбомов и бестиариев, а свою непомерную любовь к жутким тварям наш бедняга Кеттлберн унаследовал от неё — она была его учителем в Хогвартсе. Теперь эту же страсть от него перенимает Хагрид, его помощник. Правда, Вильгельмина оказалась более аккуратна и осторожна и сумела сохранить все свои конечности в целости и сохранности.
Я была восхищена знакомством с таким неординарным интересным человеком, хоть в ней и присутствовали чудачества, что не нравились другим. Например, она курила вонючий табак в красивой изогнутой трубке со светящимися рунами и чашей из черепа ворона с подвижными глазами из обсидиана.
Жесты её были по-мужски скупы, разговаривала она, задумчиво покачиваясь на носках и заложив руки за спину, а речь была отрывиста и лаконична — на грани грубости и равнодушия. Помню, она одной ёмкой фразой поставила на место Вектор, да так, что та два дня потом не появлялась на ужине, что меня в душе очень порадовало — признаюсь, я чуть ревновала Флитвика к этой кокетке.
В целом, год выдался спокойным. Моя затея с игрой пришлась всем по вкусу, и теперь тренировки проходили у всех старшекурсников каждый день, а раз в неделю матчи — пока любительские. И, в отличие от моих требований, другим ученикам разрешалось пользоваться чарами, что существенно упрощало игру, но делало её стремительней и зрелищней.
Диппет, которому игра очень понравилась, назвал её «crystal ball» и обещал со следующего года официально занести в реестр, и в школе, помимо Квиддича и Плюй-камней, появится еще один вид спорта, за который участники будут получать баллы и кубки.
Эта новость стала для меня радостной неожиданностью — навсегда оставить о себе след в любимом Хогвартсе приятно, — и, признаться, тешила самолюбие. Хотя я вовсе такого не планировала, а просто хотела занять шебутных детей и разнообразить скучное школьное обучение.
Удивительно, но я как-то незаметно для себя всерьёз подружилась с профессором Слагхорном, открыв в нём много нового и привлекательного.
С Горацием мы уже давно встречались пару раз в месяц вечерами в моём клубе, а потом и вовсе стали встречаться каждую пятницу. Обычно я играла на рояле, а он слушал, иногда, когда был в настроении, пел.
После, около часа, мы всегда пили чай и разговаривали на разные темы. Без присутствия своего бойкого друга Гораций чувствовал себя более спокойно и был куда разговорчивей. Думаю, он стеснялся своего неумения остроумно и задорно ответить и завидовал той лёгкости, с какой Филиус умел общаться и притягивать внимание окружающих. Жить в вечной тени такого яркого и общительного друга было непросто, особенно для робкой и мягкой натуры, коей обладал профессор Слагхорн, тем более, что он вовсе не был обделён тщеславием и обожал похвалы.
Со временем мы настолько сблизились, что уже позволяли себе некоторую откровенность, хоть оба и не особо были к этому склонны. Но возникшее доверие между нами было настолько естественно и нравилось нам обоим, что всё вышло как-то само собой. Это было не то шумное и будоражащее ощущение, какое сложилось у меня с Филиусом, но спокойное и надёжное, помноженное на общие интересы и понимание.
Как-то за разговором я обмолвилась, что на каникулах посетила маггловский театр, немного рассказала об ощущениях постановки и о том, что планирую теперь предаваться своему забытому увлечению как можно чаще.
В магическом мире подобные пристрастия понял бы далеко не каждый, даже с оглядкой на мою полукровность. И тут оказалось, что Гораций всецело разделяет мои восторги. Более того, у него уже много лет оплачены частные ложи в двух самых популярных театрах и он посещает премьеры при каждой возможности, особенно в летний и зимний сезоны, когда из-за каникул выпадает больше времени.
Ещё Гораций собирал маггловские предметы искусства, тяготея к пейзажам и женским портретам, посещал выставочные галереи и аукционы, имел стойкие связи в лондонских антикварных магазинчиках.
— Понимаете, Минерва, — немного смущённо признался он, нервно и задумчиво кроша печенье на скатерть, — магический мир очень ограничен. В нём нет того разнообразия, свойственного миру простецов. Тут, признаться, мы им сильно уступаем. Взять те же картины. У нас их пишут всего два-три мастера, причем полотна обязательно магические и по определенному, сложившемуся веками, шаблону. Если мужской портрет, то только сидя в кресле возле камина на фоне библиотеки, с обязательно лежащей собакой у ног и соколом или вороном на спинке кресла. Или сцены из мифов и легенд с извечными наядами и дриадами, застольями и вейловскими сезонными игрищами. В этих полотнах чувствуется мастерство и магия, но всегда мало жизни, так, банальный слепок с чьей-то памяти. А в маггловской живописи всё дышит жизнью и всё вокруг — каждая травинка и закатное солнце — не только обязательный фон для главного персонажа, но и часть его внутреннего мира, привязанностей, чувств, желаний. Простите… Не думаю, что связно могу выразить свою мысль…
— Я вполне вас понимаю, Гораций, — мягко улыбнулась я. — Магические картины в моем восприятии выглядят подобно маггловским фотографиям — остановившийся момент реальности — и сильно уступают картинам обычных маггловских художников, где в каждой картине — целый мир, и каждый мир разный. Мне тоже нравится разглядывать магические полотна лишь с профессиональной точки зрения. Все эти техничные достоверные детали, предметы быта… Но никогда мне не встречалось, чтобы художник изобразил возвышенные чувства к своей модели. Чтобы, например, обычная девушка на картине выглядела одухотворённо от его искреннего желания придать предмету обожания и восхищения тень божественности и чего-то неземного. Или ничем не примечательное место на лоне природы, в котором художник увидел нечто больше — Божественный замысел творца и неземную красоту. Магглы всё наделяют тенью волшебства, в то время как мы, маги, слишком практичные и приземлённые. Нам довольно магии в самой жизни, для нас она давно стала обыденностью.
— Вы так молоды, но так чутко улавливаете красоту, мисс, — восхитился Слагхорн, робко пожав мне пальцы. — Мне повезло встретить в вашем лице родственную душу и надежного друга. Никогда не ожидал, что найдется такой человек, с кем я смогу разделить свои, недостойные магического общества, пристрастия.
— Ну что вы, Гораций, — насмешливо фыркнула я, аккуратно высвобождаясь и берясь за чашку. — Наверняка найдётся немало магов, кто думает также. Просто они, как и мы, не особо распространяются на этот счёт. Но я тоже рада, что у нас обоих совпадают интересы.
Мы снова вернулись к чаю, а потом разошлись, довольные друг другом.
Через неделю во время нашего привычного чаепития Гораций неожиданно пригласил меня в воскресенье в театр на «Риголетто». Конечно же, я согласилась. Аппарировали мы в неприметную подворотню с главной площади в Хогсмиде.
После спектакля немного прошлись по вечернему Лондону, обмениваясь впечатлениями о спектакле. Гораций плохо ориентировался в городе, за исключением пары улиц с антикварными лавками, и чувствовал себя не особо уверенно, полностью доверившись моему выбору.
Не торопясь идти, разглядывая витрины, и непринужденно беседовать было забавно и привносило в мою жизнь новизны и реальности. Давненько я вот так, просто, не гуляла под руку с галантным кавалером.
Слизнорт оказался интересным собеседником. Например, я, будучи полукровкой, знала, что Косая аллея и Лютный переулок были не единственными улицами магического квартала. С другой стороны гоблинского банка за Золотыми воротами начиналась Лонг-стрит. Она огибала банк, который сзади оказался гораздо внушительнее, чем с узкого лицевого фасада, и соединялась с Лютным переулком Серебряными воротами. Местные звали ее проще — Длинный рынок.
По сути, это и был рынок, но легальный, не такой специфический, как Лютный, справедливо считавшийся теневым рынком запрещенных ингредиентов, материалов, зелий и артефактов.
На улице, густо заставленной лавками, можно было приобрести магические ткани, эльфийское вино, хрустальные флаконы и сосуды для хранения, материалы и сплавы для создания артефактов, заказать специфические технические зелья, те, что было не достать в обычной аптеке лекарств и ингредиентов. Купить всё для создания оберега или ритуальной одежды.
Это раньше матери в ожидании ребенка самолично ткали холсты, пряли пряжу с добавлением шерсти волшебных созданий, дабы их чадо было спокойнее и здоровее. Стежок за стежком, с заговорами, вливая магию, шили обережную одежду младенцам, вышивали рунами пеленки. Зельевары и артефакторы самолично мастерили себе специальные защитные мантии и инструменты, а теперь всё это можно было купить. Соответственно, подобные товары были очень дороги, и таким как я тут нечего делать, если только поглазеть.
В общем, посетить Лонг-стрит мог любой, но магглокровок обычно в существование этой улицы не посвящали. Они узнавали о ней от друзей, как я, или сами многим позже, когда устраивались на работу сюда или на Косую аллею.
Я побывала там только раз, когда Августа послала меня в лавку забрать для нее шелковых ниток для вышивки магических гобеленов, пока сама она забирала заказ одежды в лавке напротив. Место мне совершенно не понравилось. Мне показалось, что продавец, как и все прогуливающиеся по улице, смотрели на меня с пренебрежением. Было неуютно под их взглядами, да и цены тут явно не для меня, и больше я туда не ходила — для моих нужд вполне хватало и Косой аллеи.
Но оказалось, что помимо лавок, офисов строителей, ремонтников и адвокатов, там как раз и находилась Художественная школа, где учили писать магические живые картины, создавать мозаики и скульптуры. А так же Театр, и Магическая Академия Драматических искусств, выпускающая из своих стен артистов и певцов, куда и перевёлся профессор Бири.
— Думаю, вы не откажете мне, Минерва, посетить магический театр в следующий выходной? — с надеждой поинтересовался Слизнорт. Было заметно, что ему доставляет удовольствие чувствовать себя главным и значимым — просвещать меня о том, о чём я понятия не имела. И я не захотела лишить его этой радости.
— Конечно же, я непременно пойду с вами, Гораций, — оживилась я. — С одним условием — если будут представлять не «Фонтан феи Фортуны».
Мы откровенно рассмеялись и с неохотой вернулись в Хогсмид. Там мы разделились. Гораций заскочил в лавку писчих принадлежностей, а я вернулась в замок в одиночестве, чтобы не плодить слухи, — Филиус и так поглядывал на друга с подозрением. Боюсь, если он чего себе напридумывает, то спасти Горация от его острословия не удастся, а мне бы не хотелось лишаться общества их обоих.
