Глава 10
17 октября 2020 г., 18:43
Магический театр меня особо не впечатлил, хоть выглядел куда зрелищнее и волшебнее, чем маггловский. Там мало было от самой игры актеров и основной акцент был сделан на магические спецэффекты.
Драконы и другие монстры поражали реализмом, маги, играющие лепреконов и фей, были уменьшены заклинанием или зельями и реально летали на маленьких крылышках. Все костюмы и декорации соответствовали эпохе. Трава под ногами актеров зеленела и шевелилась от ветра, солнце светило, каменные блоки средневекового замка на заднем фоне смотрелись массивно и вполне натурально, да и иллюзии были выше всяких похвал. Но в общем действие на сцене было настолько любительским и наивным, что смахивало на оживший кукольный театр и больше подошло бы детской аудитории.
Художественная галерея оказалась вполне занимательным местом. Там на втором этаже представляли привозные выставки — ювелирные композиции артефактов и волшебных камней, гобелены, цветочные композиции, вышивку, плетение.
Никогда не думала, что маги настолько серьёзно относятся к защите своего жилища. Нет, я знала, что на каждом поместье есть определённый набор очень сильных защитных чар, но чтобы настолько…
Обычные на вид шторы вплетены в общую защиту дома и защищают от проникновения злобных духов, собирают на себя залетевших магических паразитов и насекомых, не давая им проникнуть дальше в дом. А в некоторых случаях и поглощают, усиливая магию жилища.
Правильно составленный букет цветов отгоняет от хозяев сглазы и успокаивает присутствующих, снимая напряжение и агрессию. Каждый гобелен, картина и вышитая подушка негласно служат хозяевам. И это стало для меня открытием, ведь ничего подобного у нас в доме не было и я понятия не имела что такое существует.
На первом этаже выставляли свои работы художники. В основном портреты. Но Гораций оказался прав — у всех полотен определенно было что-то общее и картины разнились только декорациями и костюмами. А так — одни позы и положения рук, безэмоциональность и техничность написания. Но всё равно было интересно их увидеть, ведь мне нравилось рассматривать картины в Хогвартсе — там их было больше двух тысяч. Но они были живыми — болтали, ворчали, двигались. А эти — обычные, я никогда еще не видела подобных.
Вот от ярмарки ремесел я осталась под большим впечатлением и дала себе слово позже обязательно сюда заглянуть хотя бы ещё раз.
Все эти разнообразные хрустальные флаконы для зелий с защитой от воров — в виде драконов, волков и мантикор. Плюющие ядом, опаляющие огнем и откусывающие пальцы, если к ним прикоснется не хозяин.
Витражная защитная мозаика, такая хрупкая и невесомая, что прикоснуться страшно, а на самом деле легко устоит против «Бомбарда Максима».
Зачарованные мантии, придающие владельцу более сияющий вид или ночные рубашки, в которых сладко спится и не мучают кошмары. Белье, отводящее от женщины, ждущей дитя, проклятья и сглазы.
Посуда и скатерти, сохраняющие свежесть блюд и не дающие им остывать. В общем, даже пожалела, что не имею собственного дома, чтобы приобрести всю эту посуду, текстиль и милые вещички.
Но всё равно не удержалась и купила большую жестянку для имбирных тритонов, чтобы хватило на всех моих маленьких гостей. В ней, как сказал продавец, печенье никогда не черствеет и остается свежим. И ещё фарфоровую чашку с бегающей вокруг ободка подмигивающей зеленым наглым глазом серой кошкой — уж больно та походила на мою анимагоформу.
На самом деле каждый волшебник мог зачаровать любую вещь сам — ту же скатерть. Но чары не могли держаться вечно. Чары — это только чары, и им свойственно выдыхаться без подзарядки, как и трансфигурированному предмету возвращать свою форму. Да и ткани, как ничто другое, портились от частого магического вмешательства и переставали держать магию заклинаний. А как иначе? Разве бы Уизли в книге носили потрепанные вещи, как и Люпин, если бы можно было постоянно зачаровывать старую одежду — постоянно обновлять, как это делается с разбитой чашкой или сломанной вещью?
Да и невозможно придать вещи качества, ей не свойственные изначально. Например, я всегда применяю к мантии чары глажки, свежести, чистки или согревающие, но это не привносит в мантию новых свойств, как-то — обогрев. Согревает само заклинание тепла, а не мантия, которая вдруг после магического вмешательства сама стала вырабатывать тепло.
А то, что продавали тут, было артефактами, сделанными мастерами-ремесленниками, передававшими умения поколениями только своим потомкам. Когда зачаровывалась вещь ещё в процессе работы. Каждая нитка напитывалась магией и закреплялась магическими ритуальными напевами по мере того, как ткалось полотно. Каждый стежок что-то значил и сохранял заданные свойства вещи. Такие изделия при должном обращении были почти вечны и передавались из поколения в поколение как семейные реликвии. И потому стоили баснословно дорого, пусть и не запредельно, как Омуты памяти и переговорные зеркала.
Этот год пролетел в заботах и радостях необычайно быстро и выдался весьма удачным для моей карьеры, но вот закончился печально — умерла мать, и пришлось ехать на похороны прямо перед самыми экзаменами, на которых меня заменил Дамблдор.
Отец выглядел растерянным и искренне сожалел об утрате, но даже слепой углядел бы на его лице заметную тень облегчения, когда он бросил на гроб горсть земли и склонил голову в молитве. Он любил мать, но она крепко держала его своей порочной тайной, как кандалами, не давая с искреннем рвением отдаться служению. Отныне он был свободен и чист, чтобы всецело следовать своему предназначению.
— Что ты теперь собираешься делать, папа? — спросила я вечером, перемывая посуду за разошедшимися по домам родственниками.
— Пока не знаю, Минни, — отрешённо ответил он, но тут же оживился. — Мне предлагают возглавить просветительскую миссию в Афганистан — не сейчас, через два-три года. На Ближнем Востоке о нашем Учении почти ничего не известно. А мое призвание — проповедовать. Так что я, пожалуй, задержусь тут на пару лет, пока Малькольм не достигнет совершеннолетия, а потом, скорее всего, соглашусь на предложение архиепископа.
— А как же Роберт? — спросила я, присаживаясь к столу и вытирая мокрые руки фартуком.
— Он всё равно большую часть года проводит в пансионе, — пожал плечами отец. — А летом, если что, за ним присмотрят брат и родня, тем более, что парню к тому времени уже исполниться восемнадцать и ему нужно будет устроиться на работу. Ты сама-то как?
— Нормально. Прости, что не могла навещать вас часто. Сам понимаешь — школьные обязанности занимают почти всё моё время, — слукавила я.
— Да я не в обиде, — ответно слукавил отец. — Ты давно выросла и теперь у тебя своя жизнь. Занимайся собой, Минни, а мы с парнями тут справимся сами. Не переживай за нас. Я не обижусь, если ты станешь приезжать пореже.
Лёжа в постели я все не могла перестать думать о семье. Семье, которой давно уже не существовало — если только в глазах соседей и остальной родни.
Отец ясно дал понять, что будет рад, если я оставлю их в покое и займусь своей жизнью. Он малодушно оставил решение за мной, тогда как это было его собственным желанием. Пореже… я и так навещала родителей только раз в году. Наверняка в округе все уже осуждают блудную дочь пастора, что бросила родителей и братьев, а сама делает карьеру в Лондоне. Хотя какая мне теперь разница, что обо мне подумают?
А я… Разве я сама не восприняла просьбу отца с облегчением? Разве не рада, что теперь мне не придется принуждать себя навещать этот унылый дом и его обитателей, уже давно ставших мне чужими, а может, они и не были никогда родными и близкими? Разве я не чувствую привязанности и симпатии к тетушке Марии больше, чем к собственному отцу? Разве скорблю о смерти матери сильнее, чем от потери Помоной сына?
И всё же какая-то часть меня теперь в темноте моей детской комнаты, где я провела всё детство и часть юности, в последний раз тосковала о чем-то навсегда утерянном. О своём одиночестве и ненужности.
Душа тосковала, чтобы с первыми лучами солнца забыть свою обиду и навсегда оставить прошлое в прошлом. Теперь я была свободна, не имея близких и родного угла, всё, что у меня осталось своего — школа и ученики.
В доме отца задержалась всего на несколько дней, чтобы помочь с похоронами и поминками. У отца было много родни и не все они жили поблизости. Приезжих требовалось встретить, расселить и позаботиться об их нуждах.
А вот родня матери, хоть они и жили в этой же деревне, так и не появилась, как я втайне опасалась.
К счастью, я со всем справилась, втихаря помогая себе магией, чтобы не мыть, готовить, подогревать и убираться с утра до ночи, и вернулась в Хогвартс при первой же возможности.
Так странно… Люди прилагают титанические усилия, чтобы удержать лицо, скрыть перед чужими раздирающую их нутро скорбь об утрате. Но изображать утрату и скорбь оказалось не менее сложным делом.
Все выказывали мне полагающиеся случаю утешения. Даже пара родителей учеников прислали короткие записки с соболезнованиями. Мать, несмотря ни на что, была чистокровной, пусть магическое общество решительно её отвергло в свое время. Но теперь, когда им нечего делить, смерть их примирила, и некоторые дамы, с кем она училась в Хогвартсе, о ней вспомнили, чтобы уже забыть навсегда.
Но я страдала от такого повышенного внимания окружающих и от чувств, которых вовсе не испытывала. Мне было противно и гадко от своего лицемерия, но скажи я правду, меня бы не поняли и осудили, даже если бы они сами при этом ненавидели своих родственников. Что может быть естественней для молодой женщины, чем скорбеть о потери матери?
Приходилось терпеть навязчивую заботу окружающих с их изрядной долей равнодушия и тенью жалости к бедной сиротке. Мужское внимание было еще сносно, но вот навязчивое и заботливое кудахтанье женской половины коллектива, ахи и вздохи… Особенно от пожилых дам…
Только Флитвик, после положенных слов поддержки, не стал со мной сюсюкать и вести себя, как со смертельно больной или магической шутихой, что рванёт от любого слова, сказанного не трагическим снисходительным шепотом. Единственное, мы, разумеется, перестали шутить и задевать друг друга, вот и всё. Думаю, он единственный раскусил мое притворство, но не стал лезть в душу. Кто знает, какие неприятные или болезненные воспоминания хранит он сам?
Гораций тоже проявил себя достойно. Было видно, что он переживает за моё душевное состояние больше меня самой, но с докучливой поддержкой не лез. Вернее, она вышла у него неожиданно очень мужской.
Он ни о чём меня не расспрашивал, просто как-то пригласил меня к себе и в разговоре немного рассказал о своей семье, подбодрив меня через призму пережитого им самим.
— Я вполне понимаю ваши чувства от такой невосполнимой потери, Минерва, — грустно обмолвился он, задумчиво помешивая ложкой несуществующий в чашке чая сахар. — Моя матушка покинула меня очень давно, но я все ещё вспоминаю её с любовью. Это не верно, что время лечит, нет, но оно притупляет боль и оставляет в памяти только светлые моменты. Сейчас вы мне не поверите, но когда-нибудь вы сможете вспоминать свою матушку как я, с тихой грустью.
— Соболезную вам, Гораций. Я не знала, — грустно улыбнулась, ободряюще пожав его руку и чувствуя себя первостатейной лгуньей от того, что он приписывает мне благородство и высоту чувств, коими я не обладаю.
— Ничего, я не особо распространяюсь на этот счет, всё же это несколько личное… Тем более, это случилось больше двадцати лет назад, — меланхолично ответил он и оживился, просветлев лицом. — С тех пор я везде вожу с собой её рояль и наше общее колдофото.
Пришлось вставать и идти за ним, смотреть. Его суровая родительница живо напомнила мне Августу, если её состарить лет на тридцать, а в тонком и звонком подростке с мечтательным светлым взглядом сегодняшний Гораций угадывался с большим трудом.
— Леди Слагхорн очень красива и даже на фото выглядит весьма величественно, — деликатно произнесла я, чтобы что-то сказать и разбавить затянувшуюся паузу, пока Гораций предавался воспоминаниям, не сводя взгляда с миниатюры с изображением его матери.
— Это так. Матушка была последней представительницей старинного рода Райт. К сожалению после её замужества и последующей смерти младшего брата род прервался за неимением другого наследника. Но она всегда очень гордилась своими корнями и любовно хранила семейную библиотеку, — с ностальгией ответил Гораций, возвращая миниатюру обратно. — Батюшка скончался, когда мне было пять, и всю себя матушка посвятила моему воспитанию. Она была ещё молода и очень красива, и могла легко устроить свою жизнь. Но она отвергла все предложения о новом браке из уважения к памяти мужа и заботясь о его сыне и наследнике. Жаль, что она не успела увидеть, как я стал мастером, и порадоваться моим достижениям, большинство из которых её заслуга…
— Она бы несомненно вами очень годилась, Гораций, — подбодрила я. Он открыто улыбнулся, хоть и с долей грусти, и мы вернулись к давно остывшему чаю.
Потом он ещё долго рассказывал о своей семье, о годах учебы и именно мне пришлось его утешать, чему я была несказанно благодарна — быть полезной лучше, как по мне, и не нужно притворяться. В общем, Гораций показал себя хоть и скрытным, но ранимым, тонко чувствующим человеком и бесконечно одиноким.
В остальном я как-то незаметно для себя в этом году достигла успеха. Диппет устроил после основных экзаменов перед попечителями и гостями демонстрацию моей игры. Родители были в восторге от мастерства своих отпрысков и зрелищности действа и просто лучились гордостью. Англичане никогда не упустят возможности небрежно покрасоваться, особенно маги.
Мне самой не довелось побывать на этом мероприятии, но положенную долю восторженных отзывов я получила на педсовете. Особенно меня нахваливал директор, ведь в этом году экзамен по трансфигурации все старшекурсники, кроме нескольких, сдали на «П», да и те трое — на «В». И среди учеников помладше по моему предмету не нашлось отстающих, и тех, кого бы отправили на пересдачу. Что не могло не радовать — задерживаться на дополнительные занятия у меня желания не было.
А ещё больше я радовалась тому, что это был последний выпускной курс, кто ещё помнил меня старостой и префектом. Теперь для всех остальных учеников, с кем я не сидела за одним столом в Большом зале, я — степенная классная дама, строгая и с непререкаемым авторитетом.
Когда бумажная волокита закончилась, мы, наконец, покинули Хогвартс.
Я привычно направилась к тёте. Мы с ней уже давно обсуждали наше летнее путешествие в переписке и вот теперь паромом отправились во Францию.
Старинная школьная приятельница тётушки в своё время вышла замуж за француза. Они содержали семейный пансион где-то в деревне, недалеко от побережья. Похоронив мужа несколько лет назад, старушка заскучала и всё уговаривала подругу её навестить. Тётушка отнекивалась занятостью и вот теперь неожиданно согласилась, прихватив меня с собой. Думаю, она решила, что, сменив привычную обстановку, я меньше буду переживать потерю матери. Вот так мы и оказались во Франции, там и провели почти всё лето.
Деревня Ле Лаванду оказалась настолько живописной, что я почти не появлялась дома, целыми днями бродя в тени сосен, натыкаясь на скалистые бухты и песчаные пляжи. Раньше я никогда не была в этих краях и мне трудно судить, как изменится это место за семьдесят лет. Но и теперь в шестидесятых оно было прекрасно.
Погода держалась в районе двадцати пяти градусов, за всё время нашего отдыха всего три дня было облачно, а так дни стояли не жаркие, но ясные, и только дважды прошли ночные ливни, от которых к утру и следа не осталось. В общем, это был какой-то волшебный благословенный край, где все жили мирно, никуда не торопились и были приветливы и улыбчивы.
Язык я отлично понимала, хоть от долгого отсутствия практики изъяснялась односложно — не хотелось говорить с акцентом. Но всё равно это очень облегчало общение с местными — даже в кафешках и на рынке соседнего городишки мне делали скидки улыбчивые продавцы.
Помона мне ни разу не написала. У Дамблдора получилось и она сразу уехала к сыну, ей стало не до переписки с подругой. А вот с Филиусом, Горацием, Вильгельминой и ещё парой знакомых я обменивались редкими письмами о природе-погоде.
Роуз тоже чиркнула пару строк, но хоть она и отдыхала сейчас у матери во Франции совсем недалеко от меня, навещать её я не спешила — она знакомила семью с женихом и вряд ли ей было дело до остального. Но они с Гордоном обещали позже освободить время и сводить меня в местный магический квартал. Не то, чтобы я сама не знала координат аппарации, но посетить такое место с тем, кто его хорошо знает, было удобнее и выгоднее. Всегда полезнее, когда завсегдатаи подскажут, где именно потратить деньги, купить подешевле и качеством повыше, куда обязательно зайти, а мимо какой лавки пройти.
А вот кого я совсем не ожидала увидеть, так это Слагхорна, возникшего у нас на пороге совершенно неожиданно — я как раз запирала за собой дверь, собираясь прогуляться.
— Минерва?.. — опешил мужчина, не сводя с меня потрясенного взгляда.
— Гораций, — стараясь подавить смущение и досаду, ответила я. — Какими судьбами в наших краях?
Не то чтобы я не была рада его видеть. Просто на отдыхе в маггловском мире я одевалась куда свободнее. Сейчас, например, я незаметно пыталась прикрыть шелковым палантином короткий открытый сарафан. И если с верхом мне это относительно удалось, то колени бесстыже торчали. Как бы консервативного профессора удар не хватил.
— Да вот, — отмер Гораций, оторвав взгляд от моих трепещущих на ветру распущенных волос, и покраснел. — Я встретил мадемуазель Роуз, и она обмолвилась, что вы хотели посетить местный магический центр. А я как раз был свободен и подумал предложить вам свою компанию. Но если вы заняты…
— Ничуть, — торопливо ответила я и нервно загремела ключами в попытке открыть дверь. — Только дайте мне пару минут, переодеться.
— Конечно, конечно, — донеслось из-за моей спины. — Не торопитесь. С вашего позволения я подожду вас тут, на веранде.
— Располагайтесь, Гораций, — крикнула я, захлопнув за собой дверь, и спиной обессиленно сползая по ней на пол, пытаясь сдержать рвущийся на волю хохот.
Вот это ситуация…
