Глава 21
9 ноября 2020 г., 19:44
Хотела в сердцах высказать ему всё, что я думаю о его недопустимом поведении, но передумала, заметив в его взгляде ноту настороженной грусти. Он привычно строил из себя клоуна, смеялся и расточал улыбки, но она просачивалась сквозь его показную веселость и нарочитую браваду серьёзным и совсем неулыбчивым взглядом. И я сдалась… Кто знает, может ему плохо и одиноко, и разве поддержать друга, когда ему тоскливо, не один из основных смыслов дружбы?
И всё же нужно было соблюсти приличия, не из-за Горация, просто сама ситуация какая-то странная и неправильная.
— Присаживайтесь, Филиус, — вздохнула, и позвала домовика. — Сквикки…
Когда он появился, я извинилась перед гостем и мы с домовиком зашли в спальню, но я оставила дверь приоткрытой, чтобы Флитвик мог меня слышать. Потом сделала дверь невидимой со стороны спальни и усадила малыша на кровать.
— Ты должен будешь за нами наблюдать, Сквикки, — дала указания я. — Если профессор станет вести себя вызывающе, ты должен сразу его переместить к его покоям. И поставь на стол несколько закусок посытнее — иначе, боюсь, наш гость окончательно опьянеет.
— Смотрю, вы подстраховались, Минерва, — фыркнул от смеха Флитвик, когда я вернулась и присела напротив. — Я дал вам повод подозревать меня в непорядочности?
— Это просто дань приличиям, Филиус, — раздражённо ответила, подвигая ему тарелку с закусками. — Угощайтесь, а то вас окончательно развезёт и не успеете озвучить ваши соображения.
— С чего вы решили, Минерва, что я пьян? — совершенно трезвым голосом ответил он и глянул с неприкрытым лукавством, словно радуясь, что смог меня разыграть. — На меня не действует алкоголь. Вернее, возможно, и действует, но столько даже Хагриду выпить не под силу будет.
— Но ваше поведение не назовешь адекватным, — огрызнулась я, с досадой замечая, что он действительно трезв. — Что это за детские выходки? Устроили это представление… Зачем вы пришли на самом деле?
— Я же уже сказал, — пожал плечами он, наливая в бокал янтарного цвета вино. — Хотел поговорить с вами теперь, пока еще день вашей помолвки не закончился. Иногда не стоит ждать нового дня, чтобы проститься с прошлым, — загадочно закончил он, и, не дожидаясь моего ответа на его странные высказывания, показал на бокал. — Это гоблинское вино «Истины», гоблины его используют при заключении контрактов, чтобы проверить надежность соискателя и сохранить конфиденциальность. Но сегодня у него будет более приятная цель — помочь нам с вами поговорить откровенно и… всё забыть. Я клянусь своей жизнью, что оно не повредит вам и у меня нет цели причинить вам вред — только откровенно поговорить, — и вокруг его руки вспыхнуло и погасло голубоватое пламя.
— Только это? — удивилась я, глянув на него с откровенным недоумением, но меня впечатлила его клятва, я немного расслабилась и насмешливо фыркнула. — Вы бы ещё сыворотку правды принесли.
— У вина, Минерва, совсем другой принцип действия, — ничуть не обиделся Филиус. — Мы не станем отвечать, если не захотим, но каждый из нас будет ощущать чувства другого, в том числе и правдивость ответа. Я не собираюсь вас ни к чему принуждать, но надеюсь, что вы не откажете мне в ответах, тем более, что к утру мы оба всё забудем.
— Тогда к чему всё это? — прямо спросила я, косясь на бокал. — Если завтра мы всё равно ничего не вспомним?
— Потому что я хочу знать, хотя бы только сегодня в эти несколько часов до утра, я буду задавать вам вопросы и смогу высказаться сам, зная, что мои слова растают на рассветном солнце…
— Хорошо, — решилась я, — давайте ваше вино. Я не собираюсь сидеть тут с вами всю ночь. Вы и так испытываете моё терпение.
Он довольно улыбнулся, словно ожидал моего согласия. И медленно глотнул из бокала первым, после него, помедлив, глотнула я.
Ощущения были странные, через какое-то время почувствовала тепло, ровное и спокойное, как озерная гладь, с искрящимися нотками радости, колыхавшими поверхность. И с удивлением поняла, что ловлю чувства Флитвика — он был доволен и рад, что я согласилась. Интересно, что сейчас чувствует он?
— Удивление и любопытство, — внезапно ответил он, — а теперь смятение.
— Вы… Вы читаете мои мысли? — возмущенно вскинулась я.
— У вас на лице всё написано, — ничуть не смутился он, — а я лишь считываю ваши эмоции, как и вы можете это сделать, если успокоитесь и возьмете за труд прислушаться. Ну что, приступим, — вскинул на меня серьезный взгляд: — почему вы выходите за Горация, Минерва? Разве вы не испытываете ко мне нежных чувств?
— Да, вы… — задохнулась от возмущения я, не ожидая такого подвоха, и на миг прикрыла глаза от нахлынувшего стыда — он всё знал. Впрочем, стыд быстро сменился на ярость и я подняла на Флитвика насмешливый злой взгляд и даже как-то успокоилась. — Значит, вы за этим пришли? Пришли потешить свое мужское эго признанием в любви наивной девчонки? Но вы несколько запоздали со своим любопытством.
— Так это правда? — не обратил на мои обвинения внимания он, подавшись вперед и не сводя внимательного взгляда.
— Филиус, вы!.. Правда… Я действительно вас любила…
— Значит, вас вовсе не отталкивала моя… непохожесть… — чуть запнувшись, спросил он. Я хотела ответить со злой издевкой, но передумала, взглянув в его настороженные глаза. Чувствовала, мой ответ был для него важен и он ждал его отчаянно, как висельник — помилования. И поняла, почему он сегодня не воспользовался привычными чарами, словно хотел показаться мне без всяких прикрас и ухищрений.
— Разумеется не отталкивала, — устало ответила я, окончательно капитулируя, откинувшись на спинку кресла. — Разве такие вещи важны, когда любишь? Поначалу, признаюсь, это сбивало с толку, но потом я привыкла к вам, к вашему остроумию, доброте и весёлости, искрометному юмору и лёгкости, которую поневоле испытываешь рядом с вами, и всё остальное перестало иметь значение.
— Значит, я вам не отвратителен? — напирал он. — И вы были не против такого… урода в своей жизни.
— Нет, не была, — начиная злиться ответила я, бросив взгляд на его правильные черты лица, слишком красивые и молодые, чтобы принадлежать человеку. — Я не считала и не считаю вас уродом, Филиус. Вы за этим пришли — унизить меня?
— Конечно же, нет, — возмутился он. — Но мне нужно было все прояснить… Почему вы тогда согласились на помолвку с Горацием?
— С какой стати я должна вам отвечать? — всерьез разозлилась я. — Вы, как оказалось, всегда знали о моих чувствах и просто молчали, может быть, смеялись над наивной идиоткой за моей спиной.
— Нет, не смеялся, — прямо ответил он, и его пристальный взгляд был как никогда серьёзен. Это сбивало с толку и я снова испытала неловкость. — Но я хочу знать, почему вы, испытывая чувства ко мне, выходите за моего друга?
— Потому что я люблю Горация и у нас есть будущее, — спокойно ответила я и поднялась, неторопливо меряя шагами каминный коврик. После признания мне стало гораздо легче и я повернулась к нему. — Вы пришли сюда за правдой? Так извольте, но не ждите пощады… Филиус, вы прекрасный человек и очень привлекательный мужчина, я была искренне в вас влюблена, но как бы ни были сильны мои чувства, я бы ответила решительным отказом, предложи вы мне выйти за вас замуж.
— Но вы же утверждали, что моя внешность не имеет значения? — помолчав, ответил он, и я почувствовала неуверенность и смятение.
— Для меня — не имеет, — охотно согласилась я. — Понимаете, Филиус, я — женщина, и нам приходится думать о многих вещах. Я прожила трудную жизнь — жизнь полукровки всегда унизительна и горька. Ты везде чужой и никому ненужный. Там, где другие черпают полными горстями, тебе приходится выгрызать силой и брать упорством. Доказывать, что достойна уважения, а не презрения и снисхождения. И для своих детей я хочу совсем иного. Я бы не смогла найти оправданий, если бы моя дочь потом, в пору юности, прокляла себя, потому, что она уродилась не такой, как все остальные. Я бы не смогла объяснить ей, почему её мать поддалась чувствам и пошла у них на поводу, не подумав о последствиях. Не смогла бы найти утешений для собственного ребенка, как бы его не любила.
— И вы выбрали Горация, — с горечью констатировал он.
— Я выбрала его, потому что люблю, — уверенно возразила я. — Он прекрасный человек и у нас много общего. Конечно, наш костёр не будет так пылать, как бы пылал у нас с вами, но у его ровного спокойного пламени всегда тепло, светло и рядом с ним могут согреться многие. Это полновесное сильное чувство — осознанное. А вы… вы как холодное игристое вино — кружили голову и веселили сердце — порождали мечты о любви, несбыточной, тем прекрасной и притягательной. Но после обильных возлияний когда-нибудь наступит горькое похмелье. Дай нам волю, мы бы горели и сожгли друг друга очень быстро, не принеся никому пользы, оставив только обугленные головешки сожалений и пепел разочарования. Но, честно сказать, мне непонятен этот допрос, учитывая, что вы никогда не намекали мне о браке и предпочли не замечать моих чувств. Надеюсь, эта правда вас удовлетворит? Вы получили то, за чем пришли? — добавила я, вернувшись в своё кресло и глотнув воды.
— Вполне, — необычайно спокойно ответил мужчина и грустно усмехнулся. — Вы нашли очень доходчивые слова. Что же, я услышал даже больше, чем хотел. И теперь, пожалуй, скажу и я пару слов — я люблю вас, — внезапно сказал он, и я вздрогнула от неожиданности. Его чувства приливной волной прошли сквозь меня, потянув за собой, закружили, утягивая в океан, не давая глотнуть воздуха и грозясь утопить.
— Прекратите, — в отчаянии выкрикнула я, и тяжело отдышалась, когда всё, нет, не закончилось, но притупилось, стоило ему снова взять чувства под контроль. — Уйдите, Филиус. Я ничего не желаю знать о ваших чувствах…
— Но я никуда не уйду, Минерва, — мягко, но уверенно ответил он. — Вы восприняли мое признание слишком эмоционально, и я, пожалуй, развлеку вас занимательной историей своей жизни. Вы будете первая, кому я изливаю душу. Но я обещаю быть паинькой и больше не пугать вас своей пылкостью.
И, проигнорировав мой возмущенный взгляд, продолжил:
— Вы упомянули, что у вас с Горацием много общего, но вы удивитесь, когда узнаете, что у нас с вами общего не меньше, а возможно, и больше. Впрочем, отдаю вам право судить самой. Мой отец из чистокровной, но обедневшей семьи, когда-то в молодости работал на гоблинов — смотрителем катакомб. В его обязанности входило проверять магическую защиту на внешних тоннелях. Технологии магглов усовершенствовались, появилось метро… разрушительные вибрации. И в системе защиты образуются трещины, а то и провалы и обвалы во внутренних ходах. Вот он их и латал. Работа ответственная и требует высокой квалификации. Катакомбы простираются на много миль, все эти бесконечные ходы и разветвления… Наверняка, это было не очень веселое занятие… Но ему повезло.
— Рада за вашего родителя, Филиус, — огрызнулась я, окончательно приходя в себя. — Надеюсь, на этом история заканчивается?
— Ну что вы, Минерва, это только начало, — искусственно рассмеялся он. — Так вот, однажды случился очередной обвал и когда он его расчистил, то нашел новый коридор, а потом и свою судьбу…
— Как увлекательно, — фыркнула я, но он проигнорировал мой сарказм.
— Там он встретил девушку, настолько прекрасную, что сразу воспылал к ней страстными чувствами. Мой отец был весьма смазливым парнем и чувства оказались взаимными. Он долго думал, как вывести возлюбленную на поверхность, посчитав её пленницей злобных тварей, на которых работал. И стал копать дыру в дальнем тоннеле, выходящим в ветку метро. Для этого ему пришлось узнать о маггловском мире куда больше, чем любому магу и исходить все тоннели подземки.
— Что-то мне подсказывает, Филиус, что эта история не закончится ничем хорошим. Возможно, стоит её прекратить прямо сейчас? — высказалась я, впрочем, теперь, когда успокоилась, во мне проснулось любопытство.
— Ну, — хохотнул Филиус, ясно его почувствовав, — если учесть, что в итоге появился я, то вы правы — ничем хорошим она не закончилась. Впрочем, судите сами. В общем, отец долго распутывал защиту и рыл проход вручную, чтобы сигнальные чары не среагировали. Ему приходилось торопиться, ведь его годовой контракт заканчивался, к тому же, любовь принесла свои плоды и его возлюбленная ждала ребенка. Попутно он вынес не мало сокровищ, что каждый раз давала ему девушка. Но когда он наконец смог прорыть достаточную дыру, она с ним не пошла — слишком ослабела после родов, а зелья на неё не действовали. Она просто сунула ему новорожденного ребенка и приказала бежать и спасать сына, а сама умерла на его глазах, успев только наречь меня Филиусом.
— Это ужасная история, Филиус, — возможно, вам следует остановиться?
— О нет, Минерва, — живо возразил он. — Вряд ли я найду себе более подходящего собеседника, чем вы, кто бы смог оценить мое жизнеописание. Так вот. Убитый горем отец вернулся домой с новорожденным сыном. Благодаря сокровищам и удачным вложениям род Флитвиков сильно разбогател. Что до меня — я вырос на этой легенде большой любви и потери. Вырос в любви и заботе отца. Когда мне исполнилось шесть, он женился — тебе нужна мать, — коротко сказал он. Мачеха была ко мне добра, даже когда у нее родился свой сын. Я был очень красивым и обворожительным ребенком, меня все обожали и я ни в чём не знал отказа. Моё детство было безоблачным, неудивительно, что я стал избалованным и излишне уверенным в себе пацаном. Правда, всё закончилось, когда я поступил в школу.
— Филиус, вы можете не продолжать, — мягко предложила я, почувствовать его боль и краткие вспышки злости.
— Ну нет. Я бы хотел продолжить, с вашего позволения, — уверенно ответил он. — В школе я быстро нашел друзей. Учеба давалась мне легко и я уже с детства магически был сильнее многих. Но всё закончилось… За год я ничуть не подрос. Отец всполошился и отвел меня в Мунго. Там и выяснилось, что во мне течет кровь гоблинов. Мог ли отец подумать, что та божественная красавица была гоблиншей? И он возненавидел меня… Также, как любил раньше. Я стал ему противен… С тех пор мы почти не разговаривали. Из плода любви я превратился в выродка — ублюдка, мать которого воспользовалась морочащими чарами и околдовала наивного возлюбленного и воспользовалась им.
— Филиус… — не выдержала я проецируемой на меня боли, что ощущалась, как собственная. Но он только махнул рукой.
— Но хуже всего, когда о моем происхождении узнали в школе. Думаю, эти слухи дело рук мачехи, подсуетившейся пропихнуть своего сына в наследники. Отец лишил меня первородства, передав титул наследника младшему сыну, а меня признал как бастарда без права наследования. Теперь меня связывало с ним только имя. Впрочем, он был справедлив — честно отделил мне положенную часть наследства, купил домишко и отдал одного домовика, чтобы я не мозолил ему глаза. Там я и проводил каникулы с двенадцати лет…
— Филиус…
— Ну же, Минерва, проявите терпение, — укорил он, с насмешливой улыбкой. — Нельзя же быть такой чувствительной барышней. В общем, сплетни распространились, и в школе меня ждал ад. Всеобщее презрение и травля. Иногда я удивляюсь, как тот изнеженный и избалованный мальчик мог все выдержать? Но мне пришлось стать сильнее, быстрее и хитрее. Напомнить всем, что во мне течет гоблинская кровь не просто так. Я совершал ужасные вещи и ими не горжусь, но мне не стыдно — они не захотели видеть во мне человека и я дал им то, чего они хотели — злобного беспощадного гоблина. К пятому курсу не осталось идиотов проверять собственную шкуру на прочность, и от меня отстали. Пережить бойкот оказалось куда проще, чем издевательства и я доучился вполне спокойно. Иногда я думаю, как бы изменилась моя судьба, окажись на месте одного из профессоров вы, Минерва. Вы бы никогда не прошли мимо, не позволили обижать своего. Я даже завидую вашим «тритончикам». За меня никогда никто не заступался.
— Филиус… — смутилась я.
— Да, не спорьте, Минерва, — категорично возразил он, — в моё время профессора не отличались состраданием и цинично наблюдали, как одного недорослика травят всей школой. Впрочем, буду справедлив — они так же равнодушно наблюдали, как подросший и отрастивший клыки мальчишка в свою очередь держит в страхе всех учеников в Хогвартсе. Наверное, мне стоит поблагодарить всех тех, кто меня задирал, если бы не они, я бы вряд ли стал мастером Заклинаний и пятикратным Чемпионом Европы по Дуэлингу.
— Но ведь это ещё не все? — осмелилась спросить я, когда напряжённая пауза затянулась. Не было сил ощущать волны его гнева.
— Ну, после школы я покинул Британию и шесть лет колесил по миру. Транжирил наследство, кутил и всячески прожигал жизнь. В трех странах меня ждет тюрьма, в двух — кровная месть и в четыре — мне запрещен въезд. За пределы Британии я теперь предпочитаю попадать прямым министерским порталом.
— Не знала, что вы были таким… безрассудным — фыркнула я.
— О! Вы многого еще обо мне не знаете, Минерва, — усмехнулся он. — И, возвращаясь к теме нашей беседы… Удивительно, но у меня было много женщин… очень много, но я не помнил лиц ни одной из них. Их тянуло ко мне, как мотыльков тянет к свету. Многие назовут это — гоблинскими чарами очарования, но это просто ощущение магии — опасной, более сильной, нечеловеческой — притягательной, как манит к себе бездна. Были и те, кто просто искал экспериментов и разнообразия — желали пощекотать себе нервы, чтобы было что вспомнить в старости. Впрочем, я забылся — это не подходящая тема для столь юной особы и чужой невесты.
— Филиус, — попыталась перебить я, но он меня проигнорировал.
— И вот, пресыщенный всем, я решился взяться за ум и с легкостью защитился на мастера. После чего вернулся в Британию, а через год директор Диппет предложил мне место преподавателя Хогвартса. Спрятаться от проблем в школе показалось мне хорошей идеей, и я согласился. Преподавать неожиданно мне понравилось. Забавно наблюдать за этой мышиной возней и мелочными стычками учеников, за той ерундой, что кажется им важной… Я и вас помню. Такая серьёзная, с открытым правдивым взглядом и упрямо поджатыми губами. Кто бы мог подумать, что эта девчушка всего два года спустя вернется в Хогвартс совершенно неузнаваемой. Знаете, вначале меня привлек ваш ум. Это ценное умение — молчать или говорить в нужный момент, стать слепой или зрячей, когда это нужно и понимать многозначительные паузы. Но кроме того вы оказались остроумны — редкий драгоценный дар в наше время. Острословов хватает, но вести тонкую игру, улавливать нюансы… Беседы с вами приносили мне бездну удовольствия.
— Поверьте, Филиус, мне тоже, — тепло улыбнулась я, считывая теплые эмоции легкой ностальгии.
— Вы стали мне очень близки, Минерва, а потом я заметил в вас нечто странное и удивительное, — и меня переполнили его эмоции — восхищение с ноткой удивления. — Я вам нравился. Вы так откровенно транслировали ваши чувства, что я не мог их не заметить. И не мог поверить… Как ваше прекрасное лицо светилось, когда вы видели меня, как искали глазами среди коллег. Никто никогда не смотрел на меня таким чистым взглядом…
— Филиус, — смутилась я, — ну зачем вам всё это? Оставьте прошлое в прошлом.
— Ну нет, — оживился он. — Это самые мои лучшие воспоминания, тогда я на миг поверил, что тоже могу быть счастливым и любимым, как все нормальные люди. И я виноват перед вами… Я продолжил вас поощрять и провоцировать, хотя знал, что у нас не может быть будущего. Просто не мог отказаться от ваших чувств. А потом Гораций стал оказывать вам робкие знаки внимания. Я не воспринял его за достойного конкурента, но потом он стал за вами ухаживать всерьёз, и я не стал возражать. И только потеряв вас, понял, как вы для меня дороги, понял, что люблю вас.
— Филиус, — строго сказала я, пытаясь игнорировать его эмоции нежности, — я готова выслушать всё, что вы посчитаете нужным сказать, но не стоит поднимать эту тему.
— Вам придется проявить снисходительность, Минерва, — усмехнулся он. — Мы уже почти подошли к финалу. Так вот, я понял, что полюбил. Полюбил впервые и только для того, чтобы потерять. Ведь и тут мы с вами похожи. Какие бы сильные чувства не испытывал, я бы никогда не сделал вам предложение. Я не совсем человек и от этого никуда не деться. Я меняюсь, очень медленно, но изменения уже есть — одни кости непропорционально вытягиваются, деформируется череп, заостряются зубы… Возможно, через пятьдесят лет я стану похож на гоблина, или превращусь в беспомощного калеку, а может и вовсе — умру. Конечно, я бы мог бы поддаться искушению и позволить себе пару десятков лет счастья с вами. Но я, как и вы, думаю о детях. Как моё наследие проявится в них? Таких, как я, больше нет, чтобы знать наверняка. Я не хочу своему сыну такой ужасной судьбы, что досталась мне, даже если у него, в отличие от меня, будут любящие родители. Вы, наверняка, считаете меня негодяем, что долго морочил вам голову, зная, что никогда не сделает предложение. И мне захотелось оправдаться. Признаться откровенно дорогому мне человеку хотя бы раз и немного помечтать о том, как могло всё сложиться, родись я нормальным.
— Филиус… я — от его бесконечной грусти защемило сердце, а на глаза помимо воли навернулись слезы.
— Не стоит меня оплакивать, Минерва, — встрепенулся он и улыбнулся. — Просто станьте счастливой за нас обоих. Гораций хороший человек — очень порядочный и надежный. Мы познакомились на третьем курсе — он варил мне заживляющие и костерост. Он никогда не участвовал в общей травле и стойко выносил неодобрение сокурсников от нашей странной дружбы. Для чистокровного он удивительно терпим… Ему невероятно повезло с вами. Прощайте… И знайте, что я всегда приду вам на помощь.
— Вы хитрец, Филиус, — надрывно рассмеялась я, пытаясь не заплакать. — Предлагать помощь, зная, что завтра я все забуду… Доброй ночи…
Он тепло улыбнулся и одобрительно кивнул, после чего накинул на себя чары сокрытия и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Когда я, нарыдавшись и выпив сладкого чая, грела у камина пушистый живот, лениво подергивая хвостом, мне пришла мысль. Мог ли Филиус — мастер такого уровня, не знать, что на человека в его анимагической форме зелья памяти и, вообще, любое влияние на сознание — минимальное? Животная форма вытаскивает на поверхность животное подсознание, а оно менее упорядочено, чем человеческий разум. Тот же Сириус смог противостоять дементорам, перекинувшись в свою анимагоформу. Да и, если подумать, много мы знаем, как гоблинское вино действует на полугоблина, тем более, что алкоголь на него почти не влияет?
И всё же сейчас, когда у меня было время подумать, я возблагодарила небо, что проявила благоразумие и выбрала Горация. Как бы Филиус не подавал свои чувства как любовь, но на самом деле он любил только себя. Гораций никогда бы не признался мне за спиной друга, чтобы облегчить свое бремя. Не стал бы принуждать к неприятному разговору и затрагивать неудобные для меня темы. Не поставил бы любимую да и любую другую девушку, в неудобное положение — воспитание ему бы этого не позволило. Он всегда думал только обо мне и моих чувствах, в то время как Филиуса интересовал только он сам, настолько, что он много раз за этот разговор позволил себе неуважение к женщине, которую, вроде как, любил. И я совершенно не жалела, что у нас ничего не вышло.
Утром воспоминания о ночном разговоре сохранились, хоть и словно выцвели, потеряв эмоциональность и яркость фильма, став просто прочитанной книжной страницей. Этот хитрец Флитвик, похоже, дал нам обоим шанс помнить. И мне придется хранить эту тайну.
