Кастинг

Рассветные лучи мягко покрывали мокрую от росы землю, наступал новый день. Было прохладно, дул свежий ветерок, путаясь в растрёпанных волосах. Молодые люди все так же сидели в заброшенной оранжерее, которая, ожидаемо, при свете дня уже начала терять свой шарм, избавляясь от мистичности ночи.    На земле, у ног Буратино в поношенных кедах, стояла пустая бутылка абсента. Буратино пытался сфокусировать взгляд, но это давалось с трудом. Вот и последил за человеком, называется. Кто бы мог подумать, что Пьеро окажется таким щедрым и спокойно разделит с ним алкоголь? Блондин считал, что максимум сделает около четырёх-пяти глотков, но дело обернулось иначе.    Пьеро полулежал на скамье, жмурясь от света, потому что рассветные лучи сейчас попадали как назло именно ему на лицо. Грим, некогда украшавший его, сейчас скатался, оставляя на лице мима лишь грязное месиво. Тем не менее, стоило признать: даже в таком виде черноволосый парень, в отличии от оранжереи, в которой находился, шарма своего не терял.    Они не пили уже около полутора часов, но чувство опьянения все еще не отпускало. Буратино боялся, что если сейчас сменит положение, то очень сильно рискнёт показать миру содержимое своего желудка. А вот Пьеро, мерзавец такой, кажется, к такому состоянию привык, по крайней мере, сейчас казалось, что его интересовало лишь одно — солнечные лучи, красиво оставляющие блики на его иссиня-черных волосах.    — Выключи ебаное солнце, умоляю тебя, — прошептал Пьеро, скатившись на скамью окончательно. Он пытался устроиться так, чтобы было куда деть свои длинные ноги в массивной обуви. Не найдя удобного положения, он не нашёл ничего лучше, чем просто положить их на колени Буратино, который всё так же сидел, возможно, чуть более вальяжно, чем в начале их встречи.    Буратино тупо уставился на ботинки, которые нашли приют на его коленях и которые стоили, наверное, как весь его дом, но ничего не сказал. Лишь перевел взгляд на черноволосого мима.    — Как я тебе его выключу? Оно же высоко. Пьеро фыркнул, пошарил по карманам расстегнутого пиджака и вытащил смятую пачку. Сигарет осталось очень мало. И когда только они успели улететь? Прошлая ночь словно ускользнула из его памяти, особенно всё, что произошло после раскрытия трагичной тайны повязки на носу. Он схватил сигарету губами и щёлкнул колесиком зажигалки. Вдох, сигарета затлела с характерным шипением, и Пьеро выдохнул вверх облачко дыма. Хорошо.    — Не знаю, ты такой странный, что вполне можешь стать главным героем какой-нибудь нелепой истории, типа — Пьеро жестикулирует, делая невидимые мазки в воздухе с помощью сигареты. — «Парень, который остановил солнце».  Буратино тупо смотрит на него, не понимая смысла его слов. И это он-то странный?    — Ты несёшь какую-то поэтическую ерунду сейчас, ты в курсе?    Пьеро улыбается, зная, что парень этого не видит.    — Я всегда несу «поэтическую ерунду», но спасибо, что заметил.    Они замолкают на некоторое время, наблюдая, как оранжерея окрашивается в рыжие рассветные тона. Тишину, которая воцарилась в этом месте, нарушает лишь Пьеро, докуривающий сигарету. Буратино цепляется взглядом за росток, торчащий из земли, и тихо произносит, совершенно не смотря в сторону собеседника:    — Эй, Пьеро.    Брюнет головы не поднимает, продолжая разглядывать разбитые стекла на крыше, хотя на самом деле почти ничего уже не видит.    — Чего тебе?    — Почему ты решил со мной затусить? — Буратино бросает на него взгляд исподлобья.    — Это ты сам решил, что я должен с тобой затусить, помнишь? — Пьеро усмехнулся. Действительно странный парень, преследует его второй день (так он вам и поверил, что это судьбоносная встреча; просто очередной сталкер), а теперь делает вид, что не при делах. — Ты же за мной увязался, будто я последняя радость в твоей жизни.    Буратино нахмурился. Какой всё-таки самонадеянный чёрт, вы просто посмотрите.    — Ты сильно удивишься, когда узнаешь, что мир вокруг тебя не вертится.    — Всенепременно жду, — парирует Пьеро.    — Ты не ответил на мой вопрос.    — И не обязан отвечать, — он улыбается. Буратино, похоже, правда не знает, куда влез. Ему же будет лучше, если он отступит. — Почему ты не веришь в соулмейтов? — блондин, однако, все же оказывается не из умных. — Ты не можешь отрицать, что что-то почувствовал при нашей встрече.    — Раздражение? — Пьеро фыркает, делает последнюю затяжку и тушит бычок о низ скамьи, на которой лежит. — Слушай, в этом мире нет никакого волшебства и особенных людей. Бред это все.    Он поднимается на локтях, чтобы была возможность лучше видеть лицо этого наивного человека с такими по-детски голубыми глазами.    — Ты реально веришь, что твою душу при рождении разделили на две половины, и одна досталась мне, только потому что у тебя на ребре была высечена какая-то идиотская фраза? — Он закатывает глаза. — Посмотри на меня. И на себя тоже. Мы с тобой из разных миров, ты весь такой… — Пьеро смотрит на Буратино так, будто видит его в первый раз, пытаясь подобрать подходящее слово. — Блять, я даже не знаю, как это описать. Нет такого слова.    — Ничтожный? — Подсказывает Буратино, понимая, к чему он видимо клонит.    — Нет, дебил, — Пьеро прищуривает глаза. — Ты невероятно живой, мать твою, и не понимаешь этого. Ты зациклился на всей этой хуйне с соулмейтами, будто бы тебе реально кто-то нужен для того, чтобы чувствовать себя полноценным. Нихера это не так.    Буратино не понимает. Пьеро видит это в его глазах. Он убирает с него ноги, скатываясь с лавочки на землю, и встает, чтобы отряхнуться.    — Я не знаю, нахуя я тебе нужен, — он складывает руки на груди. — Найди себе девушку, устройся на работу, потрахайся, наконец, так, чтобы засыпать, едва голова коснется подушки. Или как там это всё у нормальных людей. — Пьеро устало вздыхает, понимая, что советует Буратино жить так, как на самом деле хотел бы жить сам, самым краешком своего сознания. — Ты совсем не знаешь меня. Ты вроде нормальный парень, хоть и туповат временами, — Пьеро улыбается. — Давай не будем портить тебе жизнь.    Буратино пропускает оскорбление мимо ушей, возможно, потому что сам иногда ловит себя на такой мысли. Он встаёт, одёргивает рубашку, за пару секунд бинтует нос, снова чувствуя себя в безопасности, разве что ощущает недовольный взгляд Пьеро на себе. Поднимает с пола свою любимую кепку, подходит к парню и, улыбаясь во все свои зубы, произносит полностью искренне, по-доброму, так, что у Пьеро сводит скулы от этого:   — Так может быть, проблема не во мне? Может быть, мы встретились, потому что на самом деле это ты нуждаешься во мне?    Пьеро не знает, что ответить. Парень стучит ему по плечу пару раз, натягивает кепку и, бросив весёлое «бывай!», покидает черноволосого в оранжерее, оставляя его наедине с собственными мыслями.    Пьеро смотрит на свои опущенные руки, а затем ловит себя на том, что улыбается.    — Вот же ж мудила. ***    Пьеро сидел на крыльце «Золотого Ключика», прямо перед главным входом. Здесь располагалась своеобразная курилка, к сожалению, в самом театре курить было запрещено, но, естественно, если курить собираешься легально. Но на сегодняшний день погода была слишком замечательной, чтобы проводить время в четырёх стенах, а утренняя репетиция, к удивлению, прошла без особых происшествий.    Парень ловит лицом ветер, раскуривая сигарету. Ему, конечно, хотелось бы прогуляться, но на сегодня у него были еще кое-какие дела. Он закатывает рукава яркой рубашки, стряхивая пепел, и принимается рассматривать проходящую за оградой толпу.    Люди спешили по своим делам, но среди них хватало и обычных зевак, которые, естественно, не упускали возможности остановиться и попялиться на «живую куклу». Самое раздражающее в этом то, что в дневное время Пьеро приходилось быть «заенькой-паенькой»: нельзя было даже показать кому-либо средний палец. Нарушение образа и дисциплины в дневное, «театральное» время особенно строго каралось со стороны Карабаса, что даже такой заядлый любитель испытывать терпение босса, как Пьеро, не решался этот режим нарушать.    Он обречённо вздыхает, откидываясь назад на ступеньки, и слегка касается рукой в белоснежных перчатках своих тёмных волос. Закрыв глаза, он подставляет лицо тёплому солнцу.    — Странное место для солнечных ванн, — раздается где-то сверху.    Пьеро лениво открывает один глаз и осматривает нарушителя тишины и спокойствия, хотя ему и не требовалось смотреть, ведь этот голос он уже хорошо знает.    — Преследуешь меня даже дома? — Пьеро кидает это дежурное замечание вместо приветствия, рассматривая подошедшего к нему.    Прошло три недели с того момента, когда они виделись в последний раз. Время беспощадно утекает сквозь пальцы, словно песок. Пьеро закрутило в водовороте событий: театр, выступления, тусовки, казино, Буратино… А что он вообще здесь делает, кстати?    — Не поверишь, — блондину, кажется, не терпелось чем-то поделиться, — меня позвали сюда.    — Странный выбор места для свидания, но поздравляю тебя, — Пьеро поднимает бровь, хитро улыбаясь сквозь грим.    Буратино закатывает глаза, поправляя кепку и выпаливает на одном дыхании:    — Меня позвали работать в театре!    Пьеро выдавливает максимально удивлённое выражение лица, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех.    — Гонишь!    — Готов кепку свою съесть, не вру! — Буратино плюхается на ступеньки рядом с Пьеро, и последний замечает, что парнишка, похоже, максимально нервничает. — Ко мне вчера приходил этот, как его, ваш главный по наказаниям… который с короткими волосами, — волнение в его голосе, казалось, достигло максимального уровня. — И сказал, что сегодня мне нужно быть здесь, потому что их заинтересовало моё выступление.    Пьеро не выдерживает и хохочет.    — О, ну это, конечно, в духе Артемона, — брюнет поднимается на ноги, поправляет жилетку и, улыбаясь, декларирует, — что ж, выходит, я ждал тебя. Пойдем, покажешь, на что ты способен.    Буратино кивает и улыбается, но Пьеро кажется, что на самом деле его тошнит.    Черноволосый открывает массивную дверь, скрываясь внутри помещения, а Буратино боится сделать шаг вперёд, потому что ощущает, что обратного пути у него больше не будет. Ему хочется струсить, как всегда, но ведь с ним рядом будет Пьеро. Казалось бы, такой незначительный факт, но с черноволосым мимом, который выглядел, как обычно, с иголочки в своих ярких, идеально сидящих на нем вещах, ему было куда спокойнее. Буратино вдруг почувствовал себя абсолютно вырванным из контекста в своём изрядно поношенном, но всё ещё лучшем пиджаке (да, Карло настоял на том, чтобы сын тоже выглядел «с иголочки», если это можно было так назвать). Он даже принял попытку прилизать его непослушные волосы, но средств для укладки у них не было, а вода, которой отчим зализал Буратино волосы назад, высохнув, превратила его кудрявые локоны в настоящую катастрофу.    — Ну и чего ты там застрял, забыл, как пользоваться дверью? — раздался откуда-то изнутри недовольный голос Пьеро.    Буратино вздрагивает, всё-таки решается и заходит внутрь театра. Тяжёлая дверь закрывается за ним, оставляя фойе в приятном полумраке. *** Пьеро хоть и кажется раздолбаем большую часть времени, в театре весьма существенно преображается. Поэтому люди, которые не знают его достаточно близко, частенько обжигаются о его характер из-за этих метаморфоз.    Он гонял Буратино уже третий час, забив на запрет курить на сцене, Артемон все равно не сунется сюда в ближайшее время. Зал был абсолютно пуст и полностью в распоряжении молодых людей. Пьеро бросал в Буратино самые немыслимые ситуации, заставляя его импровизировать на месте, здесь и сейчас.    — «Золотой Ключик» — не просто театр, это стиль жизни, — произносит Пьеро, поставив ногу на подлокотник кресла и внимательно глядя на Буратино, как только они заходят в зал. — Ни один актёр здесь не играет, он проживает эмоции, ситуации, — он складывает руки на груди. — Мы влюбляемся, умираем, страдаем, радуемся так, будто всё происходит на самом деле. Не игра, — Буратино замечает, как глаза Пьеро как-то маниакально заблестели, — настоящая вторая жизнь.    Он спускает ногу и отступает назад, прекрасный даже в тусклом свете энергосберегающего режима ламп.    — Если я скажу тебе умереть, — Пьеро пронзительно смотрит на Буратино, — то ты испытаешь животный страх от мысли, что скоро умрёшь; если я скажу «ненавидеть» — ты сделаешь так, что от твоего врага не останется и мокрого места, — он улыбается, и в полумраке это выглядит даже жутко. — Если я скажу «грустить», — интонация Пьеро меняется на максимальную печаль, — ты умрёшь от разъедающей твоё сердце боли, — на лице мима возникает до боли знакомое выражение — его амплуа по большей части всегда депрессивные герои.    Буратино смотрит внимательно и понимает, что Пьеро, вероятно, даже не представляет, насколько на самом деле хорош в актёрской игре. Только забывает, кажется, что он – нет. Он ничего не понимает, но готов стараться, потому что такой шанс в жизни выпадает раз на миллион.    Брюнет прогоняет абсолютно немыслимые сцены, у Буратино от напряга пот выступает на лбу. Пьеро нужно знать, что можно из него выжать: где его слабые точки, что он умеет делать, но не использует. Пока Буратино тянет на мальчика для битья, но он может больше. Пьеро видел это там, в оранжерее, просто он ещё не осознает своего потенциала.    — Дальше — драка, — декларирует Пьеро, отчего его громкий голос эхом отскакивает от стен. — Поехали.    Буратино не успевает перевести дух. Пьеро моментально меняется на глазах, уходит в агрессию и бросается на него с кулаками и горящими злостью глазами. Блондин по инерции отклоняется, а Пьеро надрывно кричит на весь зал так, что у Буратино бегут мурашки под одеждой.    — Трусливая, презренная покорность! Я кровью должен смыть её позор!    Почему бы и не вспомнить классику, такую как «Ромео и Джульетта»? Можно, конечно, взять реквизит вместо кулаков, но это заняло бы слишком много времени.    Надеяться на то, что блондин знает хотя бы строчку, было непозволительной роскошью, но сам Пьеро знал Шекспира наизусть с пелёнок, поэтому все их взаимодействие сводилось, по сути, к разговору черноволосого с самим собой. Однако, надо отдать Буратино должное, драку, хоть и притворную, ему удалось изобразить достаточно правдоподобно. Пьеро даже умилило с какой осторожностью Буратино контролировал силу своих «ударов», чтобы не нанести ему реального вреда, хотя перед «тренировкой» Пьеро сказал ему не сдерживаться в эмоциях. Сам-то он не сдерживался, так что у Буратино, скорее всего, появится новое n-ное количество синяков после сегодняшнего прогона. Возможно, потом стоило бы извиниться, но это только если он, наконец, покажет, на что способен.    Пьеро привык получать синяки на классических постановках от Арлекино, который, казалось, отрывался на представлениях абсолютно за всё, не стесняясь наносить черноволосому клоуну настоящие, далеко не мягкие удары. Пьеро, в свою очередь, отрывался над ним по-другому.    — Чума возьми семейства ваши оба! — Пьеро держится за бок, изображая получение смертельной раны. Он опускается на колени, так что волосы спадают ему на лицо. Буратино уверен, что будь это представление, многие из зрителей решили бы, что Пьеро действительно умирает, настолько правдивыми были его эмоции. Это поражало.    Пьеро меняет положение, шарится по карманам и закуривает. Буратино продолжает стоять и смотреть на этого удивительного для него человека сверху вниз, осознавая, что так высоко, как Пьеро, он никогда не окажется, сколько бы ни прыгал. Через минуту он позволяет себе опуститься на корточки, а затем садится прямо на сцену. Бросает взгляд на зрительный зал. Со стороны актёра всё выглядело совершенно по-другому, хотя Буратино был здесь всего лишь один раз — и то на зрительском сиденье.    Пьеро бросает на него внимательный взгляд и, молча, протягивает в его сторону тлеющую сигарету. Буратино принимает её, закуривает и выпускает тонкий дым из своего рта.    — Совсем неплохо для дилетанта, знаешь, — произносит Пьеро с ухмылкой. — Я бы смело поставил тебе троечку, если бы ты сдавал мне экзамен. Буратино хочет адекватно отреагировать, но не может сдержать улыбки. По его скромным подсчётам, он абсолютная бездарность, и если уж сам Пьеро говорит, что его способности «на троечку» — это совершенно немыслимое достижение.    — Но Карабасу нужна минимально твёрдая четвёрка, — Буратино поникает, понимая, что всё-таки не дотягивает.    Пьеро забавляет Буратино, он похож на открытую книгу и все эмоции его такие настоящие. Именно этого сейчас не хватает в их театре — такого юного, наивного парня без единого греха за душой. Не зря же Пьеро неделю капал Карабасу на мозги, маяча перед ним где только возможно, чтобы тот позволил парню попытаться реабилитироваться после провального рэп-стендапа. Естественно, под личную ответственность Пьеро со всеми рисками и вытекающими последствиями. И пока его всё устраивало, но работы предстояло проделать огромное количество. Но он знал, на что шёл.    — Осталось последнее, — Пьеро заговорчески ухмыляется. Буратино не улавливает подвоха и напряженно слушает его. — Мы драматический театр, ты знаешь.    Молодой человек переводит взгляд на брюнета, внимательно его слушая, но всё ещё не понимая, к чему тот ведет.    — Следующая ситуация, без которой не обходится ни одна пьеса, — Пьеро становится серьёзным, таким же, как и во всех ситуациях, разобранных до этого, — это любовь.    Глаза Буратино расширяются в недоумении. Любовь, конечно, хорошо, но Пьеро что, серьёзно? Как ему это изобразить? Как вообще возможно показать то, чего на самом деле даже не понимаешь? Может быть, ему стоит задать вопрос? Блондин начинает изрядно нервничать, потому что совершенно не знает, что делать, и Пьеро это прекрасно видит. Не стоит забывать, что это — всего лишь проверка. Игра.    Что, снова поиграем в «Ромео и Джульетту»?   — Как ты сюда пробрался? Для чего? Ограда высока и неприступна, — Пьеро меняется в лице, на нем появляется смесь скрытого восхищения и страха, перемешанная с незнакомой Буратино эмоцией. — Тебе здесь неминуемая смерть, когда б тебя нашли мои родные.    Буратино сглатывает, не зная, что ответить. Наверное, после репетиции он спросит у Пьеро, что он читает. Хотя, зачем? Он сам читает очень плохо для своего возраста. Кстати, наверное, не помешало бы об этом ему тоже сказать.    Пьеро выдерживает паузу, хватает Буратино за теплую ладонь. Хватка (в отличие от обычной в жизни) робкая, несмелая, будто девчачья. Когда Пьеро был маленьким, ему часто приходилось отыгрывать девочек, даже если это ему не нравилось. Отец сказал — он делает.    Но наличие подобных многогранных ролей в его портфолио дало Пьеро определенное преимущество в театре. Сейчас он мог заменить кого угодно на репетиции, если такая необходимость возникала, и если, конечно, он сам не отсутствовал на ней. Это в целом говорило о наличии у черноволосого неограниченного актёрского таланта, который признавал, на удивление, даже его отец.    Пьеро пододвигается ближе, переплетает пальцы с пальцами Буратино, которого, похоже, совсем парализовало. Ну и что с ним делать… Играй, дружок, весь мир — театр.  — Моё лицо спасает темнота, — произносит он, сокращая расстояние ещё больше, свободной рукой едва касаясь пальцами предплечья молодого человека. — То б я, знаешь, со стыда сгорела, что ты узнал так много обо мне.  Добавляет он, бросая на Буратино томный взгляд из-под опущенных ресниц. Буратино несознательно ловит себя на мысли, что Пьеро очень идет такой вид.  Рука с предплечья скользит выше, накрывает щеку. Буратино вздрагивает от холода чужих пальцев. Голос Пьеро снижается до шепота, и блондину приходится напрягать слух, чтобы хоть что-то услышать. Он несмело сжимает в ответ пальцы, держащие его руку.    У Пьеро зажигается озорной огонёк в глазах. Бинго, кто-то перестал быть бревном.    — Ты любишь меня? Я знаю, верю, что ты скажешь «да», — снова лёгкая грусть в голосе. Пьеро отлично умеет управлять своими эмоциями на сцене. — Но ты не торопись. Он приближается к блондину ближе, почти так же, как в оранжерее. Буратино замечает, что зрачок серого глаза Пьеро все еще расширен абсолютно неестественно. Снова что-то принимал? Или просто эффект всё ещё не прошел? Зачем ему это?    Холодный палец касается его губ, взгляд пристально глаза в глаза. Буратино становится неуютно от такого вторжения в личное пространство. Он аккуратно берёт черноволосого за запястье, убирая руку от своего лица, но не отпуская её. Пьеро поворачивает голову на бок, нежно улыбается, но продолжает наступать.    — Мне страшно, как мы скоро сговорились, — произносит он, и его голос звучит, как сладкий мед. — Всё слишком второпях и сгоряча…    Он не заканчивает монолог Джульетты, подается вперёд и в секундном порыве накрывает губами губы Буратино, который, похоже, ожидал от него чего угодно, только не этого. Пьеро, конечно, в целом всегда был непредсказуем, но это. Разве это не слишком? Разве это не…    Молодой человек прикрывает глаза и, почему-то ничего не предпринимает. Наверное, стоило оттолкнуть Пьеро от себя? Это было бы правильнее? На лице Пьеро – краска, блондин понимает, что невозможно будет не запачкаться. Мысли пропадают из головы, и он крепко сжимает чужие пальцы, надеясь, что Пьеро воспримет это как знак протеста, а не как знак того, что ему вовсе не так уж и неприятны его губы, щедро перепачканные в помаде.    Пьеро чувствует это робкое касание, но принимает его не за протест, а за ответ. Улыбается сквозь поцелуй и запускает свободную руку в мягкие волнистые волосы, получая своеобразное разрешение — или, по крайней мере, считая, что получил его. Пьеро не интересовали парни, девчонки были куда приятнее во всех смыслах, но Буратино с его дурацкой солнечной энергетикой — это что-то совсем иное.    Через мгновение Пьеро ощущает всё такой же несмелый, но теперь осознанный ответ. Блондин подается вперед, отвечая на поцелуй и перехватывая инициативу на себя («Ого, он что, всё-таки не бревно?» — шутит Пьеро про себя). Вся ситуация, разворачивающаяся в центре сцены сейчас, — это что-то незапланированное, спонтанное и очень интересное. Пьеро любит играть, а Буратино, кажется, вообще не осознает, что с ним происходит.    Он тоже запускает тёплые пальцы в чёрные непослушные волосы, ощущая, что они намного мягче, чем выглядят. Поцелуй затягивается, и он совершенно не похож на все поцелуи, которые у Буратино случались до этого. Воздуха становится мало, почти катастрофически. Пьеро улыбается, что же, интересно, его так веселит?    Вдруг Пьеро кусает Буратино за нижнюю губу, разрывая тем самым эту совершенно спонтанную близость. — Хорош, герой-любовник, — Пьеро отстраняется и заливается смехом, который Буратино слышал только один раз — при их первой встрече, когда он сказал, что зачитал его отцу рэп.  — Ты зачем это сделал? — обиженно бурчит Буратино, держась рукой за саднящую губу. Затем он осознаёт, ЧТО только что произошло, и заливается краской. Дебильная реакция на травмирующую его психику ситуацию.    Вопрос звучит двояко, и Пьеро, перестав смеяться, тянется за сигаретой.    — Да так, просто захотелось, — он щёлкает зажигалкой и с удовольствием делает затяжку. — Кстати, целуешься ты как школьник. Будь я девушкой, я бы постарел, ожидая, когда ты возьмёшь инициативу в свои руки и позволишь себе что-то большее, чем просто трогать мои волосы.    — Ох, просто заткнись, пожалуйста, — Буратино сгибается, пряча красное лицо в собственных коленях. Поцелуй — это ещё куда не шло, но работа над ошибками после… Этот человек может быть ещё хуже?    Пьеро пожимает плечами и выпускает из носа дым.    — Думаю, на сегодня хватит, — Буратино поднимает на него голубой глаз, прикрытый чёлкой, с интересом наблюдая за Пьеро. — Не скажу, что ты гуру театрального искусства или золотой слиток, но думаю, место для тебя здесь найдётся.    Буратино не верит своим ушам. Смущение постепенно уходит, и он выпрямляется, с щенячьим восторгом глядя на парня, который спокойно продолжает курить.    — Ты сейчас серьёзно?    — Ага, — очередная затяжка. — Я заметил тебя ещё на первой встрече, но из-за лица.    Буратино удивлённо смотрит на Пьеро. Кажется, он слишком часто за их редкие встречи делал ему странные комплименты. В плане того, что уж кто, а Буратино точно не подходил на роль кого-то с интересным лицом, учитывая, что большую часть времени люди видели только его глаза и рот из-за повязки. Да и при желании, он бы замотал себя полностью.  — Но сегодня ты показал, что вполне обучаем, — Пьеро докуривает и тушит бычок прямо о сцену. — Не сырое тесто, конечно, и меня многое бесит, но в целом, если постараться… — он зевнул так, что и у Буратино вдруг тоже возникло желание зевнуть. Но в отличие от Буратино, у Пьеро сегодня — третий день на скоростях и бессонница из-за этого.  Пьеро встаёт со сцены и потягивается, потом бросает ему через плечо. — У нас репетиции каждый день, часов с десяти утра и до обеда. Или до вечера, если кто-то особенно умный начинает выёбываться и портить мне жизнь, — Пьеро поправляет жилетку, в то время как Буратино внимательно его слушает. — Я скажу отцу о своём решении, но в конечном итоге всё равно всё решает он, так что без обид.    — Понял, — кивает Буратино. Это было более чем естественно, что решения здесь принимает большой босс.    — Если тебя примут, будет лучше, чтобы ты переехал в театр. Комната выделяется не самая плохая, — черноволосый бросает взгляд на Буратино. — Но а пока — можешь сваливать на все четыре стороны. Я ещё не твой начальник, и за сегодня тебя слишком много для одного маленького меня.    Пьеро салютует ему рукой, спрыгивает со сцены, приземляясь весьма плавно — сразу видно, что делает это не в первый раз. Буратино следит за удаляющейся фигурой, которая исчезает куда-то вверх по лестнице, как только оказывается в фойе.    Молодой человек снимает кепку, лохматит свои непослушные волосы и, наконец, даёт волю своим эмоциям. К щекам снова приливает краска, смущение, радость и вдохновение, неописуемое, захватывают его с головой. Он получил приглашение в «Золотой Ключик» и не облажался. Пьеро сказал, что у него есть хоть какой-то, но талант. Пьеро сказал, что обратил на него внимание в их первую встречу. Пьеро сказал, что он сможет жить в его доме. Он целовался с…    Так, подождите. Это тут ещё при чем.    Буратино трясёт головой, пытаясь унять бьющееся сердце. Слишком много разных эмоций за сегодня. Да что уж там, за всю его никчемную жизнь!    Тем временем Пьеро заваливается в собственную комнату, не потрудившись даже скинуть с себя обувь, и сразу же падает на кровать. Он определённо был доволен сегодняшним прогоном. И, естественно, он соврал, что всё здесь решает Карабас. Точнее, немного приукрасил, потому что разрешение на внесение этого чудака в красной кепке в список актёров он получил ещё на прошлой неделе.  Но кому нужна жизнь, если в ней нет интриги?