Кастинг

Солнечный луч проникает в комнату через приоткрытое окно, откуда несёт морозным воздухом, и находит приют на огромном зелёном листе. Что это за растение, Пьеро в душе не ебёт, но доктор Л’Ивси, в кабинете которого он, собственно, сейчас и находится, абсолютно точно знает о нём всё, вплоть до ближайших родственных сортов. Доктор Джеймс Л’Ивси (его психотерапевт) был тем ещё чудиком и имел весьма противоречивую репутацию в Голден Кей. Зачастую — из-за своего экстравагантного, абсолютно «не медицинского» вида. Ничего удивительного в том, что этот человек, прекрасно сочетающий совершенно нелепые вещи в гардеробе (например, галстуки), разбирался в чём-то настолько дотошном и скучном, как ботаника или человеческие мотивы. Сейчас его русые волосы были собраны в неряшливый хвост, и он повсеместно делал пометки на листе с тестом, который что для него только что прошёл Пьеро. Он уже не спрашивал, для чего это было нужно. Л’Ивси всё равно ответит так замудрённо, что Пьеро не поймёт, поэтому на данный момент его больше интересовали солнечные блики на цветах и полу кабинета. — Что ж, мой мальчик, — мужчина поднял голову в сторону меланхолично развалившегося на стуле парня, гоняющего во рту жевательную резинку, — всё не так уж и плохо. Ты кажешься обеспокоенным, произошло что-то новое? Пьеро пожимает плечами. После недавнего наказания за абсолютно справедливый проёб (к которому добавился ещё и его недавний побег от отца), Карабас взял под личный контроль жизнь младшего сына. Правда всё, что он по итогу сделал - это настоял на увеличении количества встреч с Л’Ивси, тем самым сократив количество тусовок, которые мог бы посещать его ребёнок. Пьеро не понимал, зачем это нужно; ему, в принципе, нравился доктор, но, как казалось, помощи от него он не получал никакой (кто вообще может помочь ему с его-то текущими мозгами?), однако Джеймс Л’Ивси каждый приём вытягивал из него свежие сведения о жизни абсолютно незаинтересованным образом, да так, что до Пьеро это доходило только на следующий день. Естественно, помощи он не получал только по собственному мнению, а вот у доктора накопилась уже целая толстая тетрадь, посвящённая личному делу младшего ребёнка Карабаса Барабаса. Возобновлённый приём антидепрессантов тоже не добавлял позитива в его жизнь. Всё, что Пьеро чувствовал в последнее время, – это максимально сниженная жизненная активность, сонливость и абсолютное отсутствие вдохновения и мотивации на что-либо. Из-за этого в первую очередь сильно страдала его театральная жизнь. — Док, — Пьеро задумчиво смотрит на цветок в огромном коричневом горшке. Надо не забыть спросить, что это за растение, может быть, хоть у этого будет иммунитет к сигаретному дыму в его комнате. — Да, мой мальчик, — Л’Ивси зачёркивает в блокноте какую-то лишнюю строчку двумя ровными тонкими линиями. — Что вы знаете о соулмейтах? Л’Ивси отрывается от своего блокнота и блестит спущенными на нос очками. Пьеро надувает небольшой пузырь из жевательной резинки, который тут же сдувается и пачкает его губы в липкой массе. — Соулмейты? — доктор наблюдает за его лицом, но оно остаётся меланхоличным. — Что именно ты хочешь узнать? Сомневаюсь, что тебя интересует теория. Пьеро кладёт голову на собственную коленку. Ему также интересно, где доктор купил такие удобные кресла, в которых можно запросто утонуть. — Да что угодно, — говорит он спокойно, абсолютно не выдавая своего интереса. На самом деле слова слетели с языка быстрее, чем он успел подумать, для чего он это спрашивает. — Какой в них смысл для нашего мира? Джеймс снимает очки и потирает переносицу — так же, кстати, делает и отец, когда особенно тщательно обдумывает свои дальнейшие слова. — Для мира в них, собственно говоря, и нет никакого смысла, — доктор улыбается своей мягкой улыбкой, словно вспомнив что-то приятное. — Задавай правильные вопросы, мой мальчик. Ты хочешь узнать, какой смысл в соулмейте для тебя? Пьеро вздрагивает, потому что не задумывался об этом. По правде говоря, ему ведь ничего не нужно в этой жизни. Вместо ответа он просто кивает, переводя равнодушный взгляд на тяжёлый дубовый стол. Л’Ивси продолжает. — Ты наверняка слышал в детстве сказки о единстве соулмейтов, о невозможности жить полноценно, пока не произойдет столкновение с человеком с родственной душой, — Пьеро не перебивает, слушает внимательно. — Только дело в том, что истинный смысл соулмейтов немного иной, менее романтичный. Пьеро переводит взгляд на доктора, который говорит абсолютно спокойно. — Абсолютно любой человек способен жить без своего соулмейта. — Пьеро едва заметно улыбается: говорил же, — Существует огромное количество человеческих жизней, никогда не встречавших своих соулмейтов и не скреплённых с ними нитями, — он делает небольшую паузу. — И в этом нет ничего страшного. Чем меньше внимания ты уделяешь мыслям об этом, тем проще тебе жить. Доктор берёт хрустальный фужер и наливает в него воду из графина, после чего делает небольшой глоток.  — Но, мой мальчик, если ты повстречаешь родственную душу, рано или поздно поймёшь разницу. — И в чём же эта разница? — Связь между соулмейтами — это не просто красивое литературное название. Это огромный феномен, на изучение которого ушло не одно десятилетие, — Л’Ивси улыбается, прекрасно понимая, что Пьеро не совсем понимает, к чему он ведёт. — Эта связь всегда будет работать вам двоим на пользу и абсолютно никогда во вред. Получить соулмейта равносильно получению второго шанса в жизни, мой мальчик. Это человек, сильные стороны которого — твои слабости. — И чем это выгодно для меня? — Пьеро всё ещё меланхоличен, от антидепрессантов его клонит в сон. Он надеялся услышать от доктора что-то аргументированное, чёткое и наставническое, но в итоге получил обобщённую информацию, которую можно найти абсолютно везде. Зря только спросил. — Звучит так, будто я должен радоваться тому, что существует человек, который может задеть меня по болевым точкам. Это крайне тупо. — Ты снова рассматриваешь окружающих как своих потенциальных врагов, мой мальчик. — Джеймс почти нежно улыбается, у Пьеро всегда была эта черта. — Но, исходя из твоей логики, ты также не останешься безоружен, ведь ты обладаешь набором качеств, способных «задавить» твоего соулмейта точно так же, как и он тебя. Пьеро пожимает плечами, а Л’Ивси продолжает: — Какой он? — Кто? — Пьеро делает вид, что не понимает, хотя прекрасно знает, к чему этот вопрос. Доктор слишком хорошо его знает. — Твой соулмейт, ты ведь уже встретился с ним, — Не предполагает, знает. От Джеймса Л’Ивси невозможно ничего укрыть. Пьеро поднимает голову, пытаясь задуматься, а действительно, какой он? Улыбающееся лицо Буратино всплывает перед глазами, и парень чувствует себя как в ёбаном комиксе. Не хватает только всплывающих фраз и прорисованных звуковых эффектов.  Л’Ивси всегда задаёт простые вопросы, но они обязательно ставят его в тупик.  До этого момента Пьеро вообще не задумывался о своём отношении к своему соулмейту, потому что он просто... был. Удобно находится под рукой? Работает с ним в одном здании? Тусуется в тех же клубах, что и он? Или просто идиот? Это вообще должно что-то значить? — Я... — Пьеро переводит взгляд на доктора и понимает, что, наверное, выглядит немного потерянно. — Не понимаю, что это за человек. Л’Ивси, естественно, не комментирует, прекрасно зная, что Пьеро продолжит монолог. Спасибо хоть за свою дурацкую тетрадь не берётся, она по обычаю своему просто лежит перед ним на столе. — Мне трудно даётся общение с людьми в последние полгода, — Пьеро снова переводит взгляд, на этот раз уже на цветок, который он так долго изучал. — Всё, что мне хочется - это запереться в комнате, тупо забаррикадироваться и всё свободное время тратить на попытки сна, чтобы все от меня отъебались. — Он выдерживает паузу, потому что сам не до конца понимает, что именно хочет сказать. Доктор слушает. — Так вот, мой соул — это тот человек, который залезет через окно. — Тебя это пугает? — Л’Ивси снова поправляет душку очков. — Нет, ко мне много кто проявляет интерес, — он хмурит брови. — Но меня давно не бесили настолько же сильно, насколько были мне интересны. Я не знаю, как должен себя вести. — Возможно, это напоминает тебе о дружбе с Арлекино? Пьеро замирает, потому что предположение доктора обескураживает его. Он совершенно точно не ожидал такого вопроса.  Буратино и Арлекино были абсолютно разными, их в принципе невозможно было сравнивать. Они абсолютно точно не похожи. Даже несмотря на то, что Арлекино когда-то был лучшим другом Пьеро и незаменимой единицей в его жизни. Возможно ли, что у них имелись какие-то общие вайбы? Л’Ивси отлично умел грузить ему мозг. — Невозможно, — Пьеро отрицательно мотает головой. — Мир схлопнется, если я найду хоть одну общую черту у этих придурков. — А как же желание контактировать с тобой? — доктор улыбается, наблюдая за его реакцией. Тема дружбы с Арлекино была весьма болезненной для Пьеро и потребовала довольно много времени для её проработки. Результат был достигнут, хоть немного и отличался от того, что можно было бы считать идеальным результатом. Они неплохо разобрали одну из особенно психотравмирующих ситуаций в его недолгой жизни: как-то Арлекино, не зная настоящей причины фобии зеркальных поверхностей (как и любой другой в театре), решил, что будет забавно столкнуть Пьеро лицом к лицу с несколькими десятками разнообразных зеркал ради шутки.  Однако шутка оказалась не очень удачной, потому что от истерического вопля Пьеро, тряслись, кажется, даже самые крепкие стены театра, а юный актёр после этого около трёх суток ни с кем не разговаривал и не выходил из своей комнаты, чем породил ещё больше слухов вокруг своей персоны, которые тут же пресёк своим властным словом синьор Карабас. В итоге Пьеро в себя пришёл, даже вернулся в социум, но на это потребовалось далеко не одна консультация психотерапевта (и далеко не один грамм психотропных веществ, но упустим это). Отношения с коллективом, и так не особо хорошие, естественно, ещё больше испортились. После этого случая никто не решался выступать против Пьеро открыто, чтобы не вызывать более гнев его отца.  К тому же, через некоторое время, ещё и красавица Коломбина с шикарными зелёными волосами предпочла рыжего шута в свои спутники жизни, так что отношения между бывшими лучшими друзьями совсем пошли по швам и сошли в холодную войну. Такое не прощают и не забывают. Особенно достаточно ранимые молодые актёры с небольшими аддикциями. — У тебя не самый простой характер, мой мальчик, — Л’Ивси всё-таки берёт тетрадь и начинает писать ровным аккуратным почерком. Пьеро слишком ленив, чтобы угадывать слова по движению его руки. — Но я думаю, ты можешь допустить возможность более неформального контакта с этим человеком. Связь с соулмейтом даст тебе множество преимуществ, если ты научишься её использовать. Пьеро на доктора не смотрит и ничего не отвечает. Знал бы он, насколько неформально они уже «поконтактировали» пару раз. А ещё это должно было случиться лишь раз. Оставшуюся часть консультации он едва слушает Л’Ивси, естественно забывая перед выходом спросить название растения.  *** Актовый зал сотрясается от волны аплодисментов. Все актёры «Золотого Ключика» стояли на сцене, тяжело дыша после финального номера. Сегодня была премьера. Во время премьеры всегда так — полный аншлаг, ни одного пустого места. Пьеро краем глаза видел, что Карабас тоже стоит на ногах, аристократично хлопая своей актёрской труппе. Кажется, пронесло. Если даже Карабасу понравилась его постановка, то можно ожидать хороших оценок от театральных критиков, а это очень значимый факт для его карьеры. Они счастливо улыбаются и машут зрителям под нескончаемые аплодисменты и крики «браво». Мальвина улыбается, кажется, счастливее всех, щедро посылая в толпу воздушные поцелуи, после чего хватает его за руку и тащит ближе к краю сцены. Пьеро не теряется, сохраняет отыгрываемый образ: в смущении закрывает лицо длинными рукавами сценической светлой рубахи. Мальвина хохочет, кружится вокруг него — господи, откуда в этой девчонке столько энергии — потом вдруг пускается в импровизированный танец, шелестя пышными подъюбниками. Пьеро неуверенно открывает лицо, оставляя закрытым один глаз. Сегодняшний его герой — неуверенный в себе, скромный, таких очень сложно отыгрывать, когда привык выбивать двери с ноги. Он с немым восторгом следит за танцем своей сценической возлюбленной, после чего его лицо открывается полностью. Театр замирает от восхищённого вздоха, и все знают, что это чувство целиком посвящено Мальвине. Девчонка — настоящая звезда, которая совершенно нагло пользуется любовью своей публики.  Никто из посторонних не замечает, с какой ненавистью одна из балерин труппы сжимает запястье рыжеволосого шута, стоящего с ней рядом. Можно было поклясться, что у него точно останутся кровавые следы от её длинных острых ногтей. Мальвина вновь берёт Пьеро за руку, утаскивая с собой в танец. Он не знает, зачем ей это нужно каждый раз, но это — в какой-то степени их негласный ритуал, устраивать что-то подобное после каждой премьеры. Девушка с шикарными голубыми волосами делает поворот, изящно выходя в нужную стойку. Пьеро вторит ей, и никто не понимает, что они танцуют. Потому что они и сами не понимают. Девушка игриво улыбается, хлопает в ладоши и выдает что-то между чечёткой и авторской хореографией. Пьеро пропускает улыбку, хотя это совершенно не в характере его персонажа. Мальвина смешная, почему бы ей не подыграть? Их танец становится похож на танцевальную битву, за которой восторженно наблюдает весь зал. Пьеро расслабляет плечи, прикрывая глаза. Он был не самым хорошим танцором; в театре были люди куда более профессиональные, чем он. Мир перестаёт существовать или, скорее, получает какие-то другие границы. Хорошо, когда твоё воображение не сковано никакими рамками. Его движения сейчас, весь язык тела несёт свой шарм и историю, которую никто, кроме него, не способен прочитать. Ни один человек во всём этом шумном зале. Мальвина читает.  Пьеро до сих пор не понимает, где Карабас её достал, но это, пожалуй, было лучшее из того, что он сделал для него за последние семь-восемь лет. Читает это ещё один человек, стоящий в тени кулис, наблюдающий за импровизацией двух самых интересных кукол театра с мягкой улыбкой. Они оба знают, что все движения Пьеро говорят о том, что когда вся твоя жизнь походит на чёрную дыру, творчество остаётся единственным источником сил. *** Пьеро склоняется над собственным гримёрным столом, вцепляясь пальцами в столешницу. Он только что снял сценическую мешковатую рубаху, а вместе с ней, видимо, и эйфорию от успешной премьеры, потому что сейчас на смену приятным эмоциям приходит боль. Постановки «Золотого ключика» не просто так получали высоченные оценки за свою реалистичность. Здесь действительно всё было «по правде». Пьеро, конечно, всегда стремился вложить максимум в своих персонажей, но, кажется, сегодня случился перебор. По сценарию его персонажу вновь пришлось терпеть издёвки от персонажа Арлекино, потому что их тандем, пусть и вынужденный, был одним из самых любимых у зрителей. Игнорировать предпочтения публики из-за личных разногласий было бы просто глупо. Пьеро много раз изображал «мальчиков для битья», но сегодня рыжий ублюдок, кажется, превзошёл самого себя. Тело болело даже от самого факта дыхания, Пьеро мог поклясться, что у него болят даже лёгкие, которые просто не могут болеть.  Главное, чтобы не были сломаны рёбра. Пьеро ни разу в жизни ничего себе не ломал — это непозволительная роскошь для человека, зарабатывающего собственным телом (даже если не в том самом смысле). Самым абсурдным в этой ситуации было то, что Пьеро в жизни не позволит себе показать этому ублюдку, что с ним что-то не в порядке, особенно когда дело касается такой мелочи, как физическое здоровье. Слишком многое Арлекино у него уже забрал, чтобы давать ему ещё одну причину для триумфа. С каждым днём всё сложнее поверить в то, что когда-то они были лучшими друзьями. Пьеро шумно выдыхает, касаясь своей кожи. Совсем неудобно рассматривать себя на предмет новых синяков, когда не выносишь практически никакую отражающую поверхность. То тут, то там уже виднелись едва заметные синяки. Получать их никогда не составляло ему труда — его кожа всегда была бледной и просвечивала почти всю жизнь, сколько он себя помнил. Карабас как-то говорил, что это досталось ему от покойной матери. Пьеро снова шумно выдыхает. Видимо, ничего больше не остаётся, кроме как забить и надеяться, что всё пройдёт само собой. Прямо как с любой проблемой в его жизни. Игнорирование проблемы — лучший способ её решения. — Что это за акт самолюбования, красавчик? — знакомый голос хихикает от собственной остроумности. Пьеро не отвечает, но легонько улыбается. Ну кому же ещё, кроме Мальвины, он нужен после выступления? Обычно все актёры стремятся разойтись по своим делам или по комнатам — кто-то уходит отмечать, кто-то спать, а кто-то занимает своё время бог знает чем. В театре было столько людей, которых на самом деле ничего не связывало между собой, кроме разве что заключённого контракта с синьором Карабасом. — Да вот, пытаюсь в очередной раз понять, для чего Господь создал меня таким совершенным, — он улыбается, стараясь не кривиться от неприятных ощущений. Пьеро уж точно не считал себя идеальным, но образ поддерживать нужно. Мальвина уже переоделась, собрала свои шикарные волосы в небольшие косички и смыла сценический макияж, выглядя теперь свежее и моложе года на три точно.  Она прошла в комнату и уселась на диван, в то время как Пьеро решил, что появление юной красавицы в его обители — хороший знак, говорящий о том, что пора бы откинуть все свои проблемы и просто отдохнуть. Боль не вечная, всегда проходит. Другое дело знать бы, сделал ли Арлекино это специально или всё же по счастливой для него случайности. Ну хоть следов от хлыста не осталось, а то было бы уже не театральное представление, а сходка любителей БДСМ. — Какие планы на вечер? — Мальвина на месте не сидит, заваливается на диван кверху ногами, понимая, что Пьеро рядом в ближайшее время не сядет — занят. — Хотел бы сказать, что пойду на ахуенную вечеринку, но señor papà снова решил за меня и… — он разводит руками. Мальвине не требуются объяснения; она знала, кто такой Карабас не понаслышке и что бывает с теми, кто не слушается — тоже. — И давно ты записался в пай-мальчики? — девушка улыбается, трогая пальчиками ковровый ворс на полу. — Решил сменить амплуа и побыть немного не разочарованием, а гордостью семьи, — Пьеро зевает. — Не уверен, что меня надолго хватит, конечно, но попробовать интересно. Настоящая причина заключалась в том, что с приёмом лекарственных препаратов у Пьеро всё ещё было чрезмерно нестабильное состояние, и он прекрасно знал, что стоит ему покинуть театр и «выйти в свет», как он снова сорвётся. И сорвётся без какого-либо сожаления об этом. Наверное, именно это и должно было пугать. — Смотри, а то таким методом всю свою наработанную годами популярность растеряешь, мистер-хороший-мальчик, — девушка хохочет, а Пьеро закатывает глаза. Не его вина в том, что он кому-то нравится. — Настоящие фанаты останутся со мной навечно, — Пьеро берёт со стола раскрытую пачку и занимает нишу у стены. Гримёрные комнаты находились в полуподвальной зоне и иногда разделялись между куклами довольно интересным образом, естественно, по своей особой градации и рангу. Хоть никаких рангов в театре никогда официально не существовало, все прекрасно знали, что главные куклы — передовой состав — во всех смыслах стояли выше других, поэтому у некоторых даже были свои личные гримёрки. Остальным же приходилось существовать в гораздо менее комфортных условиях.  Но многие так и не понимали, что большая часть «старичков», а их, на самом деле, было не так уж и мало, отдала «Золотому Ключику» добрую треть своей жизни как минимум, если даже не всю. Его гримёрка не была большой, скорее, наоборот, невообразимо маленькой для одной из главных звёзд театра, но она вполне устраивала его, даже несмотря на абсолютно неудобную прямоугольную форму.  Естественно, как и его личная комната, она носила явный отпечаток личности своего хозяина. Здесь было, возможно, даже уютно в каком-то смысле, но достаточно пусто, несмотря на заклеенные всевозможными рандомными плакатами стены.  Гримёрка Пьеро больше походила на трейлер какой-нибудь отчаянной рок-звезды, нежели на обитель актёра классического театра, но это — его мир, непрошенных гостей здесь, как и в жизни, он не любил. Небольшой диван, на котором сейчас лежала Мальвина, был здесь ещё задолго до его рождения, как и трюмо, только зеркало из него было убрано много лет назад по известной причине. Вместо этого — пара постаревших от времени фотографий, исписанные листы бумаги, то ли стихи, то ли напоминания самому себе о чём-то; то здесь, то там — засушенные цветы. Пьеро любил цветы, но совершенно не умел за ними ухаживать, поэтому свой своеобразный гербарий, который он собирал, наверное, с лет четырнадцати, вынимая один особенно красивый цветок из каждого «премьерного букета», сформировал уже небольшое «цветочное кладбище» в последнем ящике его гримёрного стола. Было странно, но его гримёрная комната в театре кардинально отличалась от гримёрки в баре, так, словно они принадлежали абсолютно двум разным людям. Пьеро поджигает сигарету, задирая ноги на небольшой выступ — зачем все эти архитектурные изыски в комнатах, до сих пор было загадкой, на которую никто никогда не даст ответа. Он выдыхает через нос, после чего поправляет сбившийся пирсинг на носу. Рёбра до сих пор болят, но сил даже плохо подумать об Арлекино попросту нет. Пьеро чувствует апатию и сонливость. Вот бы эта сонливость всегда означала здоровый сон, а не то, что с ним происходит каждую ночь. Мальвина поворачивает к нему голову. — Мне тут птичка нашептала, что сердечко у нашего грустного принца наконец-то начало таять. Пьеро морщится, как будто съел самый кислый лимон в своей жизни. Какое ещё к чёрту «сердечко тает»? — Не нужно внезапно извергать нечто настолько отвратительное, у меня от этого мурашки ползут по коже, — он картинно передёргивается всем телом. Что бы ни сказала сейчас Мальвина, вряд ли Пьеро будет рад это услышать. Она слишком возбуждённая, значит, эти слухи — что-то невообразимо интересное для неё. Мальвина в нетерпении ёрзает на диване, ложится на живот, устраиваясь головой на собственные руки. Её яркие глаза хитро наблюдают за лицом названого брата. — Рассказывай уже скорее. Пьеро вопросительно смотрит на неё и действительно не понимает, о чём речь. Мальвина хмурит брови и вздыхает, подминая подушку под себя, чтобы было удобнее лежать. — Про соулмейта, дурачок, — Мальвина мечтательно улыбается, будто бы Буратино — нечто недосягаемое для неё, а Пьеро окончательно оказывается в ступоре. — Чего? — Мы разговаривали с тобой по душам тысячу лет назад, а у вас там уже столько всего интересного произошло, — продолжает она, надувая губки, будто действительно обиделась, но они оба знают, что это не так. — Рассказывай всё и со всеми подробностями! Пьеро недоуменно смотрит на неё буквально пару секунд, после чего делает продолжительную затяжку. Интересная картинка получается. Судя по Мальвине и её «столько интересного произошло», она не предполагает, а, какого-то хуя, знает это. Пьеро ей не говорил, значит, остаётся два варианта: особо пиздливая кукла Шушара — «жучок» его отца, либо непосредственно Буратино, второй участник их взаимодействий. Шушара отпадала с громаднейшим треском: во-первых, Пьеро был бы уже не жилец, если бы о каких-либо его взаимоотношениях с соулмейтом узнал бы отец (как это было пару раз из-за особо громких его тусовок, на которых он ловил такие трипы, что потом ему приходилось отмывать себя ну очень продолжительное время в глазах собственного отца); а, во-вторых, Шушара, как и другие куклы, просто ненавидела «выскочку-Мальвину» всей своей чёрной, завистливой душой, и Пьеро даже представить не мог, за какую цену Мал могла бы купить у неё информацию. Путём несложных математических вычислений на тему «у кого самый длинный язык в Голден Кей?» получаем уравнение: Мальвина минус Пьеро минус Шушара равняется «я убью тебя нахрен, сраный блондинистый задрот, которому не посчастливилось стать моим соулмейтом». Пьеро пытается не злиться, когда выпускает из носа сигаретный дым. Спокойнее, потом разберёмся. Смотря что вообще она знает, может быть, он себя просто накручивает. Почему его вообще стало волновать, кто что знает и кто что про него говорит? Бред какой-то. — Не имею ни малейшего понятия, о чём ты говоришь, Мал. Мальвина победно улыбается, довольная, как сытая кошка. — Не стесняйся, мой хороший, можешь выкладывать мне всё, что у тебя на сердце, — говорит она, слезая с дивана и садясь перед ним на пол, обхватывая одну из его коленей. «Не стесняйся»? — Ты ебанулась, Мал? — Пьеро поднимает бровь, снова делая затяжку. Зрачки, вроде, не расширены, значит, вряд ли принимала. Он старается игнорировать нарастающую тревожность, которая пробивается даже через действия антидепрессантов, проецируясь одним лишь потом на его ладонях. Девушка смеётся, трётся щекой о его ногу, а затем замирает и становится слишком серьёзной. — Мне правда важно всё, что у тебя происходит, — говорит она совершенно тихо, едва слышно по сравнению с несколькими минутами назад. — Даже самая-самая крошечная малость, которая для тебя самого не будет иметь значения. Он шумно выдыхает воздух и не сразу решается коснуться пальцами её мягких волос. Мальвина словно не от мира сего, Пьеро её не понимает. Или, наоборот, понимает настолько, что кажется, будто они не могут контактировать, не должны. Как электроны с противоположными зарядами. — Я знаю, — отвечает он, туша сигарету о стену, не заботясь о том, куда упадёт окурок. После этого, совершенно по-детски, тянет девушку за одну из её кос. Мальвина вздрагивает и поднимает на него голову, выражение её лица становится совсем траурным, Пьеро не может понять, почему. Вдруг он улыбается, наклоняется ближе и касается её губ своими губами. Поцелуи между ними не редкость, хоть в последнее время и случались куда реже, чем обычно. Девушка не отстраняется, но закрывает глаза.  Поцелуи между ними — не сексуального характера, скорее, форма обмена информацией. Он отстраняется и проваливается глубже в нишу, никак не комментируя своё действие. Мальвина надувает губки, возвращаясь к своему вечному «детскому» настроению. — «Спасибо, что волнуешься, Мал», — она изображает рот рукой, — «Спасибо, что пытаешься помочь мне наконец-то быть счастливым, Мал», — пронзительно смотрит на Пьеро, облокотившегося на стену, — «Что бы я такой глупый без тебя делал, Мал!» У неё не очень хорошо получается пародировать его голос, но Пьеро вдруг не выдерживает и искренне смеётся. Девушка замирает на мгновение, но тут же тает — неловкость и напряжённость атмосферы будто бы спадают сами собой. Парень успокаивается через секунду. — Не знаю, кто тебе что сказал, но моё сердце уже давно занято лучшей девушкой на этой планете. — Не говори только, что ты в очередной раз о Коломбине, — Мальвина хмурит брови, когда Пьеро пожимает плечами. — Ты прекрасно знаешь, что ей всё равно на тебя. Она всегда встречается с кем-то, лишь бы убить время и вытрясти с него побольше души, потому что своей нет. Пьеро улыбается, потому что это действительно очень похоже на Коломбину. Только слепой не видел той ненависти, которая искрилась между этими двумя девушками. Но ничего страшного — его chérie особенная, никто просто не знает её так хорошо, как он. — Ma chérie пока просто ещё не поняла, что далеко не Арлекино сделает её по-настоящему счастливой. Выражение его лица мгновенно меняется на мечтательное, а внутри прорастают ростки. Если бы Пьеро нужно было снова описать свою любовь к ней (не считая той тысячи бесполезных раз до этого), сейчас он выбрал бы в качестве рифмы любые цветы из своего гербария. Увековечено в веках. — Ну почему ты настолько бестолковый, я не понимаю! — вдруг ни с того ни с сего злится Мальвина, наблюдая за его изменившимся лицом, потому что упрямству её названого брата нет конца. — У тебя в кой-то век появилась возможность наладить свою жизнь, но всё, что ты делаешь — это хоронишь её. Девушка действительно выглядит весьма сурово, даже, кажется, сжимает руки в маленькие кулачки. Пьеро вырывают из грёз, в которых он обнимает объект своего безумия. Рука снова тянется к сигарете. Враждебная аура Мальвины, тянущаяся с пола, на котором она сейчас сидит, кажется, могла бы поджечь весь город. Пьеро не любил это её настроение. — Сколько бы ты ни убеждал себя, Коломбина может быть с тобой только в твоих собственных эгоистичных фантазиях, — говорит она, складывая руки на груди и пронзительно смотря ему прямо в лицо. — Хватит уже. Пьеро хмурит брови, выдыхая дым, и уже мысленно готовится выставить девушку за дверь. Есть моменты, которые он не готов обсуждать не то, что с Мальвиной, даже с самим собой. Она никогда не говорит вслух, но Пьеро знает, что девчонка в курсе почти всех событий в его жизни. И самое неприятное, что она, как и все вокруг, права — Коломбине абсолютно наплевать на Пьеро. Что ей вообще от него нужно? Зачем вообще пришла? Они держат паузу около минуты, которая длится непростительно долго в границах такой маленькой комнаты. — В чём твоя проблема, Пьеро? — Мальвина оттаивает и касается его руки. Тактильный контакт для неё - возможность лучше узнать своего собеседника. Выражение лица становится мягче, а в глазах действительно непонимание. Пьеро уже забыл, что в этом доме реально есть человек, которому не всё равно. — Обычно людям не настолько плевать на собственное положение. — Возможно, потому что я — мазохист? — Он отводит взгляд от её пронзительных глаз, но руки не одергивает. — Который обожает ситуации на грани жизни и смерти. Кто знает. Мальвина вздыхает, Пьеро невообразимо упрямый, весь в своего отца, но только использует это не в тех ситуациях, в каких стоило бы. — Ты не сможешь бегать от связи вечно, — она толкает парня, чтобы подвинулся, и с ногами забирается в небольшую нишу, явно не рассчитанную на двоих. — Не поверишь, но я тоже отрицала Артемона, и смотри, где я сейчас. — В моей компании? — Пьеро пропускает ухмылку, а девушка дуется, что её не воспринимают всерьёз, тянется и вырывает из его пальцев сигарету. — А где Артемон? — Что ты думаешь, между вами происходит? — Она кладёт голову ему на плечо, делает едва ощутимую затяжку и всё равно закашливается; Мальвина редко курила, ей нравилось немного другое. — Рабочее взаимодействие по постановкам? Сходки фан-клуба алкогольных шашек по пятницам? Игра «доеби меня своими тупыми вопросами»? Секс без обязательств? — Пьеро пожимает плечами, забирая табак обратно. — Ты знаешь, что я далеко не святой. — А если он будет спать с кем-то другим? — Мальвина щипает его за обнажённую кожу руки. — Мне сходить над ними свечку подержать, чтобы ты отъебалась? — Пьеро закатывает глаза. Он абсолютно не понимает, чего Мальвина хочет от него добиться, но тема начинает знатно его напрягать. — Я не отрицаю наличие небольшой химии между нашими телами, но это всё бессмысленно. У таких отношений не бывает будущего, ты это прекрасно понимаешь. Да и кому оно вообще нужно в этом месте? — Существование Буратино для тебя – нечто особенное, как и твоё существование для него. Хватит его мучать, бесчувственный ты кусок говна. — Он что, тебе жалуется, что ли? — Осознание приходит абсолютно неожиданно для него, а картинка складывается в целостный пазл. — Да ладно, Мал! — Пьеро искренне не верит своей догадке. — Только не говори мне, что деревянный мальчик нашёл себе мамочку в лице тебя, я отказываюсь в это верить. — Никакая я ему не мамочка! — Мальвина опять злится. — Просто мне, в отличие от тебя, не плевать на чувства людей, которые мне дороги. Он ничего мне не рассказывает, просто у него на лице всё написано. — Она вдруг скидывает Пьеро с постамента, когда он отвлекается на очередную затяжку и теряет бдительность. Он подставы не ожидает, потому валится прямо на ковер, однако успевает сгруппироваться и приземлиться только на свои коленки, избежав столкновения с диваном. — Почему из всех людей мира именно тебе достался в соулмейты такой абсолютно невероятный парень? Ты не ценишь ничего из того, что у тебя есть! Пьеро поражённо поворачивается к ней, потому что это на его памяти первый раз, когда девушка так прямолинейно обращалась к нему. Он не обижается, потому что прекрасно знает, что она права. Она тоже знает, поэтому извиняться не собирается. — Чего ты хочешь от меня, Мал? Может, нам ещё пожениться, потому что так при рождении распорядились звёзды? — Пьеро устало смотрит на неё, стряхивая пепел с прилично прогоревшей сигареты, после чего делает затяжку. — Не глупи, ты же знаешь, что я не увлекаюсь парнями. — Мне кажется, что тебе вообще всё равно, парень или девушка, лишь бы тебя восхваляли. Пьеро давит в себе смешок, потому что зачастую забывает, какая у него репутация гуляет по Голден Кей. Даже несмотря на свой «уход в тень», он по-прежнему остаётся значимой фигурой в городе, пусть и не такой авторитарный, как его отец. На Мальвину невозможно злиться.  Молодой человек ложится спиной на пол, смотрит в потолок. Сигарета в его рту тлеет очень быстро; он давно уже курит из-за привычки, а не потому что ему действительно это нужно. Подбирает ноги, после чего касается своей шеи, с которой не так давно сошёл бурый синяк. — Ты снова слез? — Мальвина нарушает тишину, образовавшуюся в комнате, надеясь, что не сделала Пьеро больно своими словами. — Ага, — он прикрывает глаза. — Мал? — Чего тебе? — она отвечает устало, рассматривая свой маникюр. — Давай переспим? — Если бы я была твоей девушкой, то ушла бы от тебя сразу же, — отвечает она абсолютно спокойно, без злости. Пьеро пропускает смешок, но не отвечает. — Он, кажется, правда любит тебя, — говорит она, немного ёрзая и глубже погружаясь в стену. Миниатюрной девушке куда проще там найти себе место, чем угловатому подростку во взрослом теле. — Думаю, да. — А ты? — голос Мальвины любопытный, ещё бы ему таким не быть. — «Я выхожу на сцену, и никого не волнует, как я себя чувствую: вышел и должен работать». Мальвина хочет что-то возразить, но он не позволяет. Она сдается, потому что из Пьеро невозможно вынуть информацию, если он не хочет ею делиться. И всё-таки только идиоту могло прийти в голову выложить всё, что происходило, Мальвине. И все прекрасно понимали, кто именно из них троих был этим идиотом. *** Актовый зал театра, естественно, пустовал. Основные огни сцены были выключены, а единственным источником света, как и обычно во вне театральное время, являлись лишь пара едва горящих софитов в режиме энергосбережения, где-то в оркестровой яме. Пьеро устало потёр глаза. Сегодняшний день, как и все другие, выжал из него все соки, хотя ощущение усталости в принципе никогда не оставляло его ни на миг . Играть в социальную активность с каждым днём становилось всё тяжелее и тяжелее, но такая уж у него профессия. Он бесцельно шатался по зданию театра после премьеры, значительную часть времени просидев в гримёрной комнате. Мальвина ушла сразу же, как только её нашёл Артемон, так что он остался один и вскоре понял, что голубоволосая бестия насколько загрузила его своим «проебёшь всё на свете», что находиться в одном и том же месте сейчас для него было физически невозможно. Прогулка, пусть даже и по театру, казалась неплохим решением, поэтому все следующие часы Пьеро старался хоть как-то проветрить свою голову от навязчивых мыслей. Возможно именно поэтому ноги и принесли его на сцену, где он чувствовал себя хоть в какой-то, но безопасности. На самом деле он держал путь на пожарную лестницу, чтобы в гордом одиночестве насладиться прохладной погодой и тишиной. «Золотой Ключик» всегда был очень громким для него; здесь почти не было мест, где можно было бы спрятаться. Он хлопает себя по карманам, пытаясь вспомнить, куда сунул пачку, заворачивает за кулисы и останавливается, потому что замечает определённые изменения в казалось бы привычном убранстве. Всё как-то… чище? Кому только в голову пришло навести генеральную уборку в чистилище? — Да ладно, — Пьеро недоверчиво хмурит брови, проходя чуть глубже, потому что уж точно не ожидает увидеть виновником торжества своего соулмейта. Буратино, кажется, крепко спал, облокотившись на стену за коробками, которые (очевидно по творящемуся рядом с ним хаосу) он разбирал перед тем, как заснуть. Он определённо выбрал не самое удачное место для этого, хотя, с другой стороны, в это время никто за кулисы обычно не совался, стараясь использовать любую возможность отдохнуть от театра и его суеты. Пьеро молча подходит к спящему парню и присаживается перед ним на корточки. — Бросаем работу на полпути, господин я-очень-хороший-парень? — молодой человек протягивает руку и убирает с его глаз значительно отросшую чёлку. Так вымотался, что ли, что уснул? Пьеро чертовски ему завидовал. Темные круги под его глазами, скрытые за плотным слоем белой краски - тем более. — Эй, не спи здесь, — брюнет легонечко тянет его за веснушчатую щёку. Ноль реакции, только разве что немного дрогнули светлые ресницы. Пьеро убирает руки, некоторое время неподвижно наблюдая, как неровно поднимается и опускается чужая грудная клетка. Взгляд упирается на стоящую в тени коробок недопитую банку и ещё на парочку, ровно стоящих вдоль стены. Энергетики? Нет, не похоже. Пьеро подается чуть вперёд, разворачивая напиток этикеткой к себе. Спиртное. «Что-то из среднего класса», как сказала бы Мальвина. — Ты что, совсем дурачок? — Пьеро отворачивает банку обратно. Лучше бы был энергетик. — Артемон на тебе живого места не оставит, если запалит, что ты бухой. Курение, как и употребление алкоголя в здании театра — строгое табу. Даже если это правило нарушалось регулярно, забывать об этом всё же не стоило, а тем более так наивно и по-детски палиться. — Даже я сегодня не бухой, — в его голосе слышится отголосок обиды, обращённый в пустоту. Было достаточно странно находить кого-то вроде Буратино в таком состоянии. Хотя, наверное, для Пьеро в принципе с его зависимостями было странным видеть, что на кого-то алкоголь может влиять следующим образом. В смысле — ты выпил, и тебя вырубило. Это вообще возможно? Следующие пять минут он провёл в абсолютно провальных попытках растолкать блондина, начиная от повышенного голоса и заканчивая ощутимыми толчками в плечо и щепками светлой кожи. Никакой реакции. Вот уж называется сон как у младенца. Уже через десять минут альтруистический прилив прошёл, и молодой человек раздражённо поднялся на ноги, собираясь покинуть пространство за кулисами и продолжить свой путь. И зачем ему вообще понадобилось его будить? Он даже действительно сдвинулся с места в сторону лестничной клетки, но… почему-то вдруг останавливается. — Чёрт, ты худший, — Пьеро недовольно бурчит себе под нос, глядя под собственные ноги в массивной обуви. Он снова возвращается к сопящему, абсолютно точно убитому алкоголем парню, борясь с желанием его пнуть, но вопреки всему просто наклоняется, запрокидывает чужую руку себе на плечо, намереваясь сделать что-то, что даже себе с трудом объясняет. Оставлять его вот так — это подставить и самого себя. В «Золотом Ключике» что угодно могло повлечь за собой последствия. Карабас в последнее время пребывал в скверном настроении и был необычайно щедр на наказания, несмотря на отличную прибыль. Пару раз даже сам Пьеро получал по заслугам, именно поэтому у него сейчас такой активный «реабилитационный период», под строгим наблюдением отца и доктора Л’Ивси.  Реабилитационный период полный меланхолии, морального упадка и творческих порывов.  Потому - получай пизды, но только не в его смену. Бухай где угодно, но только не под носом у хозяйской псины.  — Пожалуйста, не создавай проблем своим коллегам. Пьеро всё-таки поднимает парня, не понимая, зачем ему вообще всё это нужно. — Тяжеленный, — молодой человек перебрасывает чужой вес на себя. Тащить кого-то бессознательного на себе — конечно, то ещё удовольствие. Через некоторое время они вышли на тускло освещённую лестничную клетку, сохраняющую слегка гротескную атмосферу. Брюнет остановливается, чтобы перевести дух, надеясь, что не создал слишком уж много шума. Свои дальнейшие действия он представлял ну совершенно смутно. Может, оставить его на лестнице? Лестница — нейтральная территория, по шее получит, но не сильно. Искушение так велико… — Ну и что мне с тобой делать? — Пьеро в очередной раз осознал, что стратегия — это явно не его конёк, потому что действия и решения принимались им быстрее, чем он понимал, зачем и почему они были нужны. — Может, будешь уже шагать своими ногами? Он продолжал зачем-то говорить сам с собой, будто надеясь, что хотя бы от прохладительной «прогулки» Буратино вскоре проснётся и избавит Пьеро от ответственности, которую он сам зачем-то только что на себя взвалил. Навскидку, килограмм семьдесят пять ответственности. — И куда тебя тащить прикажешь? — произнёс он свои мысли вслух. Почему-то так он чувствовал себя менее по-идиотски, хотя со стороны это, наверное, выглядело ещё более сюрреалистично, ежели если бы он закрыл рот. Ему, естественно, никто не отвечает.