Rise Up

На следующее утро ни по Цинсюаню, ни по Хэ Сюаню нельзя было понять, что прошлой ночью что-то произошло: оба вели себя как обычно, разве что первый едва держал глаза открытыми, пока искал по полкам нужные таблетки. — Недоброе утро, — хрипло сказал он, грузно плюхаясь на свое игровое кресло. До серьезного турнира оставалось не так много времени, как хотелось бы, поэтому возобновление тренировок началось с сегодняшнего дня: менеджер напрочь игнорировал тот факт, что вчера парни расслабились настолько, что сегодня кто-то даже не мог собрать себя в полноценную работоспособную кучу. — Будем заниматься улучшением синергии, — Мэй Няньцин обозначил дальнейший план действий в общем, после этого начав разбирать все детально. Некоторые слушали его внимательно, некоторые — вполуха, чувствуя, что им просто разжевывают очевидные вещи, но никто по этому поводу не возникал, лишь начиная усерднее работать. Дни шли до тошноты однообразно за редкими исключениями. За месяц до турнира открылось голосование за команду-фаворита, и огромное количество фанатов рвалось сломя голову на форум, чтобы нажать заветную кнопку рядом с названием любимой команды. На подсчет голосов уходило несколько дней, но даже так для большинства было очевидно, кто станет всеобщим любимцем. Империя. Несмотря на ее поражение в последнем турнире, преданные фанаты верили в повторное возрождение любимой команды. «Вознесется, словно феникс», — такими были заголовки на форумах, созданные болельщиками для болельщиков. Фанбаза Империи была настолько сумасшедшей, что одно неверное слово в адрес команды, одно брошенное «а если…» — и загрызут, словно сорвавшиеся с цепи бешеные псы. Голосование ни на что не влияло, лишь подогревало интерес толпы к грядущему состязанию, но это не мешало стабильно каждый год кому-то развязывать фанатскую войну, где в ход шли всевозможные оскорбления родственников и не только. Некоторые команды, узнавая о том, чем занимаются их фанаты, выкладывали на официальной странице пост с просьбой о прекращении подобной вакханалии, и конфликт естественным образом утихал. Империя же подобного не делала, из года в год поощряя фанатское метание слюной в других людей. Се Лянь за прошлое изо всех сил старался не цепляться, но иногда при виде собственным трудом годами возносимой к верхам команды сердце больно кололо, и воспоминания разноцветным калейдоскопом проносились перед глазами. Однако сейчас, оглядываясь назад, он больше не испытывал сожаления за то, что все так сложилось, равно как и вины за то, кем является: теперь его окружают понимающие люди, требующие от него ровно столько, сколько он способен дать. И Сань Лан, с каждым днем занимающий все более прочное место в сердце своими мимолетными касаниями, чувственным шепотом и незамысловатыми ласками. Се Лянь не привык, что кого-то заботят его чувства, и не привык сам о них заботиться. Стоило ему предложить свое тело, как его безо всяких раздумий брали, и беспорядочная половая жизнь не казалась ему тогда чем-то ужасным: обыденность и повседневность в наказание за то, кем он является. Но Сань Лан постоянно говорил, что бывает по-другому; бывает по любви и в отношениях, и в такие моменты Се Ляню казалось, что он подобного не выдержит: расплачется, словно ребенок, от переизбытка чувств еще до того, как все начнется. Се Лянь погружался в Сань Лана с головой, словно в приятный теплый омут, и ему хотелось быть настолько близко, насколько возможно, неосознанно испытывая, казалось бы, безграничное терпение парня на прочность. Однако ничто не бесконечно, и со временем даже железная выдержка дала слабину. Не то что бы Сань Лан не хотел: он желал Се Ляня так сильно, как не желал еще никого — до поразительно частых мокрых снов, болезненного возбуждения в паху и позорной дрочки в туалете со срывающимся именем с губ. Но навязчивая мысль, что Се Лянь может не осознавать, чего на самом деле хочет, заставляла парня собирать всю волю в кулак и делать вид, что он не замечает, как чужие пальцы скользят по телу, как бы невзначай задирая футболку и позволяя коротким ногтям оставлять фантомные следы на коже. Пусть у Сань Лана и был опыт в сексе, но совершенно не было его в тонком понимании чужих чувств. Он ждал, когда Се Лянь прямо скажет, что готов, когда с его губ сорвутся заветные слова, и в тот момент, когда это произошло, ему даже показалось, что он ослышался. Они сдвинули кровати пару дней назад, потому что без конца ютились друг у друга, мысленно сетуя на нехватку места. Правда даже сейчас мало что поменялось: приличная часть кровати пустовала все время за исключением сна, потому что Се Лянь с парнем был донельзя тактильным, и Сань Лану это чертовски нравилось. О том, что у Се Ляня запредельная чувствительность, он узнал чуть позже. Когда в один вечер вернул ему все прикосновения, которыми тот день за днем его осыпал, и Се Лянь буквально плавился под горячими руками, прикрывая глаза и задерживая дыхание; открывал доступ к нежной коже шеи, заставляя Сань Лана впиваться в нее взглядом и прокусывать губу до крови. И шептал почти неслышно, глядя из-под полуопущенных ресниц, как сильно хочет его. — Давай сделаем это, — в самые губы, и Сань Лан поддается, целуя и подминая под себя. Чувствует, как чужие ладони скользят по коже, как Се Лянь жмется ближе, сплетается языками и шумно дышит. Он заводится с одного поцелуя, легко покусывая раскрасневшиеся губы и посасывая язык, и тонет, растворяется в ощущениях и ласках, даримых Сань Ланом. В темных глазах плещется пламя, накрывающее с головой и не оставляющее путей отступления, когда парень медленно спускается поцелуями к шее, слыша тихий рваный выдох, и проходится горячим языком по коже, вызывая у Се Ляня табун мурашек по всему телу. Сань Лан с ним до того чувственный и нежный, что пальцы сами вплетаются в черные волосы, прижимая ближе к себе, чтобы без ненужных разделяющих сантиметров, чтобы с приятной теплотой чужого тела и явной улыбкой в шею. Он спускается ниже, к ключицам и впадинке между ними, вдыхая носом аромат геля для душа и забираясь ладонями под ткань домашней футболки, пока Се Лянь слабо выгибается навстречу, разводя ноги и позволяя Сань Лану устроиться поудобнее. У него в голове сотни слов, которые хочет сказать любимому, тысячи поцелуев и тонны чувств, но он задыхается, когда тот оттягивает ворот и касается соска, обводя горошину языком и припадая губами. Се Ляню становится жарко, будто за окном знойное безветренное лето с нещадно палящим солнцем, и даже вечно холодные руки теплеют, не в силах вынести натиск чужого огня. Но даже так он тянется не к своей футболке, сминая в пальцах и прося Сань Лана раздеться, и тот слушается, ненадолго отстраняясь и отбрасывая ее на край кровати, стягивая следом одежду с Се Ляня. Он любуется разметавшимися по подушке волосами, легким румянцем на щеках, стройным торсом и алеющими сосками. Ему хочется коснуться везде, не оставить ничего нетронутым, чтобы собственные следы горели на молочной коже, и он невесомо проводит пальцами от яремной впадины до пупка, наблюдая, как Се Лянь дышит сквозь приоткрытые губы и внимательно следит за жадным блеском глаз. Парень оттягивает резинку штанов и резко отпускает с громким хлопком, на что любовник удивленно смотрит на него и, замечая игривость во взгляде, тепло улыбается. — Не удержался, — возвращает улыбку, начиная стягивать одежду вместе с бельем, и Се Лянь приподнимает бедра, чтобы ему было удобнее. Сань Лан чуть отодвигается и наклоняется к чужому члену, но парень касается его плеча, останавливая и не давая сделать задуманное. — Не надо, Сань Лан… — шепчет, а возбуждение Сань Лана растет в геометрической прогрессии от того, как было произнесено его имя: тихо, чувственно и с придыханием. — Позволь сделать тебе приятно, — собственный голос звучит низко от желания, и парень целует внутреннюю часть бедра, пуская очередной табун мурашек по чувствительному телу. Когда он дует на головку, Се Лянь с трудом сдерживает стон, закусывая губу и мыча от незнакомых ощущений. До сегодняшнего дня ему никогда не делали минет, и то, что сейчас Сань Лан находился между его ног, держа член в руке и заглядывая в глаза Се Ляня, возбуждало сильнее, чем самые развратные фантазии. Он не берет в рот, вместо этого проходясь языком по всей длине и лаская уздечку, но Се Ляню уже кажется, что Сань Лан делает что-то совсем невероятное. У парня в глазах плещутся чертята, когда он дразнится, горячо дыша и обводя каждую выступающую венку, ласкает яички и посасывает головку, и Се Лянь собирает всю волю в кулак, лишь бы не сорваться, не двинуть бедрами. А Сань Лан слушает чужое шумное дыхание, видит, как любовник прячет смущение в изгибе локтя, и только тогда берет в рот, погружая член в теплоту и выбивая из Се Ляня громкий стон: он растворяется в ощущениях, когда парень двигает головой и мычит, посылая приятные вибрации. Се Лянь думает, что закрывать глаза было плохой идеей, потому что так ощущения усиливаются в стократ, и он необычайно ярко чувствует чужой горячий язык, слышит пошлые звуки, с которыми Сань Лан берет глубже, насаживаясь на член, и ощущает, как ловкие пальцы касаются собственных сосков. В какой-то момент Се Лянь открывает глаза, и весь мир в одночасье замирает. Перед ним Сань Лан выпускает член изо рта только для того, чтобы постучать по расслабленному языку, и Се Лянь, не сдержавшись при виде этого, громко стонет, запрокидывая голову, сразу же прикусывая кожу на руке. Ему нужно быть тише, нужно сдерживаться, но разве это возможно, когда Сань Лан наращивает темп, помогая себе рукой, и делает настолько приятно, что весь мир сужается до размеров маленькой комнаты. — Сань Лан, я сейчас… — он пытается отодвинуть любовника от себя, но тот не позволяет и вскоре чувствует, как горячее семя ударяет в горло. Се Лянь смотрит на это, как завороженный; видит, как дергается кадык, когда парень глотает и медленно облизывается, смотря точно в глаза напротив, и мужчина заливается румянцем, притягивая невозможного Сань Лана к себе, чтобы уткнуться в чужие губы, чувствуя собственный солоноватый вкус. У Сань Лана в паху болезненное возбуждение, с которым он обязательно разберется позже. Быть может, даже не своими силами, учитывая, как Се Лянь вклинивается в натянутую ткань взглядом и говорит тихое «я помогу», протягивая руку и чувствуя, как парень лбом упирается в его плечо, шумно дыша. В тумбочке нет ни презервативов, ни смазки, и зайти дальше минета Сань Лан просто не решается.