Попытайся спасти меня

Хочу, чтобы этот увядший цветок снова красиво расцвёл, как в то время. В этой ночи, моя душа и идеалы растворяться во тьме. Dir En Grey

Крик уже не кажется таким пугающим, когда продолжаешь слышать его из раза в раз. И без труда удаётся игнорировать мелодичный голос, льющийся из невидимых динамиков, хотя бы потому, что Юнги наизусть выучил этот куплет. Мимолётным взглядом окидывает собственные серые кеды с тёмными каплями, не обращая внимания на разбросанные осколки и одиноко лежащий телефон. Делает шаг, один за другим, пока стёклышки продолжают трещать под резиновой подошвой. «Вот немного влаги для засохшего дерева… Вижу твоё отражение в мутной воде…» Он не помнит, когда появилось окно на этой стене. Возможно, оно было там всегда. Подходит ближе, подмечая облупившуюся белую краску на раме, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за грязным мутным стеклом. Ничего. Ничего, кроме тяжёлых капель, налипшей пыли и собственного тусклого отражения. «Мечты и стремления Твои идеалы в безграничном небе» Юнги вскидывает кисть, с маленькой надеждой отпереть ржавый засов, пустить хоть немного свежего воздуха, задыхаясь от вездесущего смрада. Его останавливает странное чувство чего-то теплого на шее, затекающего за ворот кофты. Ладонь тут же перемещается на затылок, скользя по влажным волосам, перебирая слипшиеся пряди подрагивающими пальцами. Смотрит на раскрытую руку, видя бордовые кляксы, наблюдая, как краска марает линию жизни, распускаясь угловатой лозой по трещинкам кожи, перетекая на запястье.

***

Тёмная комната, освещаемая лишь светом луны. Красный кончик сигареты, кажется, будто парит в невесомости, пока одинокая фигура продолжает делать рваные затяжки, выдыхая густой сизый дым, смотря на многоэтажки предрассветного города. Мин потирает переносицу, в надежде хоть немного ослабить головную боль, в последнее время, преследующую его слишком часто. Облизывает пересохшие губы, тушит бычок и идёт к кухонной раковине. Делает жадные глотки прямиком из-под крана, опёршись о столешницу, после, подставляя голову под холодную струю. Он чувствует, что просто устал. Последнее время — это всё, что он чувствует. Сны, конечно же, не стоят на месте, каждой ночью, погружая дальше, вырисовывая новое и новое обстоятельство, но легче от этого не становится. Чёртов принцип неопределённости, где, чем точнее измеряется одна характеристика частицы, тем менее точно можно измерить вторую. Также и Юнги, чем детальнее и чётче видит сон, тем меньше вообще понимает происходящее. Ему уже просто кажется, что всё это несусветная чушь, не носящая в себе никакой информационной ценности. Может, собственный разум просто решил подшутить над ним? Желудок неприятно урчит, напоминая о себе, на что Юн хмыкает и перемещается к холодильнику, открывая его. В ответ смотрят полупустые полки, на которых стоит банка низкокалорийного энергетика без сахара, пожухшее зелёное яблоко и упаковка кетчупа. С обречённым вздохом, переходит к верхнему шкафчику гарнитура, найдя там немного риса и не распакованную пачку с солью. Идея варить крупу видится Мину настолько идиотской, что он захлопывает дверцу, обречённо окидывая собственную кухню апатичным взглядом, словно смотря на, поистине удручающее, зрелище. «Разве в моём интерьере всегда были эти тусклые чёрно-белые оттенки?» — думает, рассматривая кухонный гарнитур, каменную столешницу, останавливаясь на подставке для столовых приборов, смотря тяжёлым взглядом на нож сантоку, так опасно поблескивающего своим лезвием. Честно говоря, это единственный нож, который есть у Юнги. Вроде, кто-то подарил на новоселье, но, Юн так ни разу им и не воспользовался, боясь отрубить себе пальцы в попытке приготовить хоть что-нибудь. Сейчас этот предмет кажется чужеродным и ужасно неподходящим, словно марая собой стены дома. Подходит ближе, ступая босыми ногами по холодному паркету, пока капли воды продолжают стекать с локонов прямиком на ключицы, неприятно холодя кожу. Сглотнув подступающий ком, аккуратно берёт нож за ручку, чувствуя прохладное покалывание, глядя на опасное остриё, переливающееся серебром в свете луны. Тишину, точно вакуумную оболочку, прорезает звук вибрации телефона, оповещающего о входящем звонке. На секунду вздрогнув и напряжённо выдохнув, кладёт кухонный прибор на место, выуживая смартфон из кармана джинс, поднося тот к уху. — Юнги, почему ты не брал трубку? — без приветствий, слышится взволнованный голос, с примесью раздражения. — Ты, наконец, решила хоть раз в жизни сказать мне правду? — интересуется без особого энтузиазма, проходя к дивану, падая, закидывая ноги на журнальный стол. В ответ тишина, но оно и неудивительно. Мин даже не ожидал, что мать, в принципе, найдёт время позвонить ему. Не то чтобы он сгорал от нетерпения. Более сильно, чем желает узнать правду, Юнги боится услышать её. — Пойми, я не говорила об этом не потому, что хотела скрыть, просто это неважно…— начинает неуверенно. — Неважно? — Ты приехал нас навестить, как и обещал. В середине месяца, ближе к вечеру, решил съездить в центр, поэтому взял машину отца. Это не твоя вина, дорогой, просто несчастный случай. Такое часто бывает в сезон дождей, дороги скользкие, — женщина делает глубокий вдох, прежде чем продолжить, — тебя доставили в больницу не в самом лучшем состоянии, помимо прочего — сотрясение мозга с последующей ретроградной амнезией. Юнги внимательно вслушивается в подрагивающий голос мамы, пытаясь впитать каждое слово. И это всё? Просто несчастный случай? Но, к чему тогда были эти сны? С другой стороны, теперь можно объяснить игнорирование со стороны папы. Этот человек дорожит своей машиной больше, чем жизнью. Если Юнги умудрился разбить его «крошку», простая игра в молчанку — самое малое, что можно было ожидать. Да и аварийные ситуации в конце лета не редкость — непрекращающиеся ливни представляют немалую опасность. — Почему ты тогда просто не рассказала мне? — Врач посоветовал сильно не давить на тебя, позволить вспомнить всё самому. — А другой водитель? Что с ним? — опоминается Юнги, то сжимая, то разжимая руку. Опять повисает молчание, и Мин даже думает, что связь оборвалась, но голос матери успокаивает его. — С ним всё в порядке. Ладно, милый, я сейчас занята, нужно рассмотреть документы для ближайшего заседания… — слышится шорох бумаг, с последующими гудками. Она снова это сделала. Просто сбросила, оставляя сына один на один со своими мыслями, которые всполошились, переплетаясь, пытаясь выстроить конструктивную последовательность. Если Юнги скажет, что ему не стало легче — это будет ложь. До этого момента, Мин и не понимал, в каком напряжении постоянно находился. Подскочив на ноги слишком резко, отчего закружилась голова, идёт в спальню, дабы собраться и отправиться в университет, впервые за этот месяц, без желания прыгнуть под первую встречную машину.

***

Если бы кто-нибудь заявил Юнги днём ранее, что воздух может быть таким чистым и лёгким — он бы не поверил. И дышать становится проще, а голова вовсе не грозится расколоться в любой момент от очередной мигрени. Это не было чем-то вроде панацеи, но, жить, с возможностью описать каждый месяц жизни, намного легче, чем волочить существование в неизвестности. Да, нечто всё ещё сверлит внутренности, заставляя сомневаться, вновь и вновь прокручивать сказанные слова, анализировать. И Мин мог бы позволить подобным мыслям заполнить разум, вот только, он так сильно устал, нет больше сил погружаться на дно. Хочется увидеть солнце над поверхностью воды, понять — всё не так плохо, как казалось. Ты не потерян. И он позволяет себе эту слабость. Зайдя на территорию кампуса, здоровается с удивлённым охранником, проходит внутрь корпуса, услужливо открывая дверь перед какой-то первокурсницей, которая тут же заливается краской, смущённо прощебетав слова благодарности. Преподаватели смотрят с подозрением, когда Мин не падает на первый попавшийся стул, принимаясь провести следующие полтора часа за сном. Им кажется странным поведение Юнги, которое, как раз таки, было нормальным до… всего случившегося. Игнорируя эти взгляды, Мин отсиживает первые три пары, отправляясь в кафетерии. Здесь, как всегда, куча народу, но отыскать ребят не составляет труда, стоит лишь прислушаться к забавному смеху Сокджина. От вида Джуна, разрезающего кусок мяса, у Юнги в жилах застывает кровь, но он заставляет себя тряхнуть головой и устроиться рядом с Чимином, забирая из его подноса тарелку с салатом. И хоть ему всё ещё тяжко вынуждать себя принимать пищу, Мин хватает помидор металлическими палочками, отправляя тот в рот, тщательно пережёвывая и, не без труда, глотая вместе с подступившим комом в горле. — Ты сегодня выглядишь несколько… лучше, — вместо приветствия, сообщает Джин, делая глоток воды из пластиковой бутылки. — Не понимаю, о чём ты, — закатывает глаза, облизывая губы, на которых остался соус. — Со мной и так было всё в порядке. — Ну, как бы то ни было, мы рады, что сейчас всё хорошо, — с сомнением улыбается Намджун. Юнги вновь чествует себя последним куском дерьма, заставляя друзей волноваться, словно он того стоит. «Но, всё уже позади» — обещает себе, принимаясь за обед с большим энтузиазмом, чем ощущает на самом деле. За следующие полчаса Мин выслушивает многочисленные новости, переправленные отборными сплетнями, нытьём Пака и сетованием Джуна, понимая, как же много он пропустил. В какое-то мгновение становится тошно, но Юнги не понимает от чего именно. Возможно, дело в том, что ему не хватало этого. Заливистый смех друзей, клубничный запах чиминовых волосы, голова которого устроилась у Юнги на плече, несерьёзные перепалки и шуточное перебрасывание скомканными салфетками, стараясь угодить противнику в лицо. Или же, причина заключается в непреодолимой мысли, будто Юнги не заслужил сидеть за одним столом с людьми, с которыми раньше делился самым сокровенным. Ему сложно как-то назвать это тягостное чувство, подобрать эпитет, поэтому он лишь вновь прокручивает «с каких пор я не могу дать название собственным эмоциям?» в голове. С трудом осилив половину содержимого тарелки и запив всё это колой без сахара, отправляется на оставшиеся пары, радуясь, что вместо последней лекции поставили «окно». Приходится задержаться, когда профессор просит помочь разложить смешавшиеся листы с докладами первых и вторых курсов. Юнги чувствует некое облегчение от того, что сейчас может мыслить чуточку лучше, чем одноклеточное, иначе даже такая простая просьба оказалась бы непосильной. Освобождается он лишь тогда, когда студенты расходятся по аудиториям, а коридоры пустеют. Шаги эхом отскакивают от полуголых стен, на которых лишь изредка виднеются картины, взятые из фонда художественного факультета. Он засматривается на одну, с изображением дерева вишни, где распускаются нежно-розовые лепестки. На секунду, вспоминается Чонгук с его губами, из-за чего Мин морщится, разворачивается и, стараясь больше не смотреть на полотна, идёт к лестнице. Что за бредовые мысли вьются в его голове? Юнги чуть ли не спотыкается, увидев сгорбленную фигуру, находящуюся на одной из ступенек. Худощавая спина, со свисающей белоснежной рубашкой, поверх которой натянут вязаный горчичный жилет, слегка подрагивает, голова опущена, а русые, немного волнистые, волосы находятся в творческом беспорядке. Благо, лестничный пролёт достаточно широкий, чтобы по нему могли передвигаться множество учеников, так что, обойти одного небольшого парня не составит труда. Юнги спускается, засунув руки в карманы свободных брюк, проходя мимо студента, повторяя себе «это не моё дело». Когда остаётся одна ступень, нога Мина, обутая в потрёпанный конверс, застывает в воздухе, так и не коснувшись пола. Выдохнув и чертыхнувшись, разворачивается и бредёт обратно. Подвинув валявшуюся сумку-почтальонку, садится рядом, смотря в пустое пространство перед собой. — Почему ты не на парах, Тэхён? — собственный голос звучит оглушающе громко в сложившейся тишине. — Могу спросить тебя о том же, Юнги-хён, — на грани шёпота отвечает Ким, вскидывая голову, слабо улыбаясь. Внутри Мина что-то рушится, когда он видит разбитую губу с подсохшей кровью. Он успевает пожалеть, не понимая, зачем вообще остановился, делая вид, будто ему не всё равно. Ведь, он ничем не отличается от этих людей, которые ходят с Тэхёном на совместные пары, учатся на одном курсе, иногда здороваются с ним, но никогда не помогают. Даже преподаватели делают вид, словно не видят постоянные ушибы и синяки своего студента. Они лишь грустно улыбаются, как бы говоря «мне так жаль», но продолжают бездействовать. И Мин ничем не лучше, эгоист, которого волнуют лишь собственные проблемы. У него есть репутация, чтобы попытаться остановить обидчиков, но Юнги просто убегает, снова и снова, будто это впрямь продолжает быть «не его делом». Как-то отец Юнги сказал «альтруизм — самый лучший из видов эгоизма» и это был единственный раз, когда Мин согласился с ним. — Это снова сделал Чонгук? — Чонгук? Нет, он никогда не трогал меня, — Ким качает головой, из-за чего несколько прядей падают ему на лицо, застилая взор. Юнги не сразу понимает, что вскинул руку, заправляя чужие локоны за уши, осознав, лишь когда Тэхён слегка покраснел, отводя глаза. — А как же тот раз, когда… — Мин не может договорить, откашливаясь от неловкости ситуации, но Тэхён и так понимает, о чём идёт речь. — Эти парни и впрямь были из его компании, но, думаю, он сам не знал об их увлечении мной. Чонгук пришёл всего за несколько секунд до твоего появления, — Тэ вновь улыбается, а Мин не понимает, что такого радостного может быть в собственном избиении. — Знаешь, они невзлюбили меня с первого взгляда и каждый раз я думаю, что же сделал не так. — Ты ничего не сделал. Они просто ублюдки, — Юнги говорит это, как само собой разумеющееся, ни на минуту не сомневаясь в своих словах. — Но, почему ты не даёшь им отпор? Никому не нравится получать по лицу, нужно только… — Нет, — слишком резко отвечает Ким, тут же тушуясь от своего тона, кидая извиняющийся взгляд. — Насилие порождает лишь большее насилие. Это порочный круг, из которого не выбраться. Юнги вздрагивает от его слов, словно от обжигающих пощёчин, натягивая рукава слишком большой толстовки до самых кончиков пальцев. Неправдоподобно ухмыльнувшись, с трудом выдавливает: — И кто тебе сказал такую ерунду? — Моя… бабушка. Она умерла три года назад. — Я… прости, я не хотел, — Мин закусывает губу, даже не ощущая такой ненавистный солоноватый привкус крови на языке, готовый разбить череп о ближайшие перила из-за собственной тупости и бестактности. — Всё в порядке, хён, ты ведь не знал, — Ким проводит ладонью по предплечью Мина, успокаивая. — Она говорила, что никто не заслуживает того, чтобы ему приносили боль. Ничто не расцветает в угнетении. — Ну а как же ты? Разве ты заслужил этих издевательств? — Нет, не думаю, но, хён, — Ким вновь вперяется своими глубокими глазами, точно две сверхновые, в Юнги, — представляешь, как глубоко несчастны эти люди, раз единственное приносящее им удовольствие — это чужие страдания? Неуверенно кивнув, Мин вновь убеждается, что совсем не понимает человека, сидящего рядом с собой, глядящего так невинно, несмотря на пережитое, несмотря на то, как жесток мир и несправедливо общество. Он просто продолжает верить, будто всё может стать лучше, точно стоит подарить людям немного доброты и она обязательно вернётся. К сожалению, Юнги понимает — так не бывает. Всё на этой планете давно сгнило, и лишь эпоха вечной тьмы закончит страдания рода человеческого. Не дождавшись ответа, Ким продолжает: — Это как находиться в космическом пространстве, в абсолютной удушающей пустоте. — Вообще-то космическое пространство не совсем пустое, в нём есть плотность, небольшое количество кислорода, межзвёздное вещество, — пытается отшутиться Юнги, загибая пальцы, — ну, знаешь, там… космические лучи и электромагнитное излучение. — Разве это не ещё печальнее? Космическое пространство хоть и не одиноко, но все равно, сколько не кричи — тебя не услышат. И Тэхён настолько серьёзно говорит об этом, отчего Юн не находит в себе сил, чтобы возразить или съязвить. Он просто продолжает всматриваться в чёрные зрачки, в которых, он готов поклясться, рождаются новые вселенные. С трудом отвернувшись, Мин встаёт на нетвёрдые ноги, прощается с мальчишкой и продолжает свой путь, умоляя себя забыть этот диалог и никогда его не вспоминать.