Попытайся спасти меня

Всё уходит далеко, и нет способа достигнуть этого. Я хочу заснуть в невинной мягкости со слезами. Только эхо отзывается за пределами красного неба И больше нельзя услышать крики. Dir En Grey

Он не может сказать, сколько раз лицезрел эту комнату в своих ведениях, но, увиденное настолько сильно запечатлелось, что создаётся возможность рассказать весь сюжет по памяти. Вот разбитые осколки, хрустящие под резиновой подошвой кед, а рядом можно увидеть сломанный телефон с трещиной на экране. Тут же оглушающий крик, полный страха, но его перебивает хрипловатый голос, напевающий мелодию. Кажется, ему совсем не интересно происходящее в этом месте. «Вот немного влаги для засохшего дерева… Вижу твоё отражение в мутной воде… Мечты и стремления Твои идеалы в безграничном небе». Каждое слово впилось в мозг, впиталось в память, выгравировалось на задворках разума. Они спокойны и от того ещё более пугающие. Потому что в такой обстановке просто невозможно быть настолько расслабленным. «Пунцово-красный цвет Тот, кого я любил столь сильно… Идеалы, пусть даже будучи слаще леденцов, — всего лишь идеалы. А настоящее никому не нужно». Но, самое невыносимое — это запах. Отвратительный металлический смрад, с примесью отчаяния. Так пахнет смерть. Он ощущает влажное касание на затылке, перетекающее к шее, но даже и не пытается рассмотреть причину — видеть эти сангиновые цветы просто невозможно. Они все там. Мажут сухими лепестками, царапают острыми шипами и выворачивают плоть наружу. И лоза расцветает прямиком по венам и артериям, приближаясь к самому сердцу, сокращая биение, но делая его от того настолько сильными, что кажется — оно готово в любой момент пробить тюрьму из рёбер, вскрыть грудную клетку и наконец увидеть белый свет. Там нет ничего хорошего, лишь гниль да скрежет зубовный. И тут не справляются даже чёрные дыры с сильнейшим гравитационным притяжением, ведь у Дьявола нет физической оболочки. Однажды Юнги вычитал в Библии «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо Он создал всё для бытия, и всё в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле». Возможно, на тот момент, Мин посчитал бы это заявление оправданным, но сейчас, он не уверен в праведности сказанного. Потому что, если это не ад, то, что тогда? Вот и он не может ответить, вновь просыпаясь на пике кошмара, с трудом проталкивая кислород в лёгкие, ощущая на плечах чужое прикосновение, не сразу понимая, кому оно принадлежит. Конечно, Чон обещал присмотреть за сном Юна, точно ангел-хранитель без крыльев. Возможно, Чонгуку пришлось отречься от них ради нахождения среди смертных, или всему виной пребывание с таким грешником как Юнги, но, видимо они значили слишком многое, иначе Мин не может найти другого оправдания, почему даже Чон не смог спасти его. Если бы Юн был серафимом, он бы поделился парой крыльев с Чонгуком, и тогда они смогли бы вознестись на небеса, не найдя себе места на земле. — Эй, всё хорошо, слышишь? Я с тобой. «Нет. Тебя нет со мной!» — хочется кричать, но Мин продолжает смотреть в стену перед собой, на тот самый «Апокалипсис сегодня», не найдя сил отрицать, будто это не так. Может, они прокляты проживать Судный день, что никак не закончится? Пока Чонгук продолжает прижимать дрожащего парня к своей груди, обхватывая истощённое тело крепкими руками, самого Юнги там нет. Это оболочка и не найти обладателя — душа Мина давно не принадлежит ему. Лишь пустой фантом. И жнец тянет свои костлявые пальцы, желая воссоединиться в смертельном поцелуе. Чон нежно берёт ладони Мина, поглаживая костяшки сквозь шершавый бинт, заставляя обратить на себя внимание. И Юнги смотрит. Смотрит, словно впервые, видя чертовски чётко, отчего хочется скорее зажмуриться, но он продолжает держать глаза открытыми, рассматривая очаровательные родинки, подсчитывая многочисленные реснички, поражаясь красотой радужки цвета чёрного чая. Он не решает сдерживать себя, поднимая руку, зарываясь пальцами в чонгуковы волосы, перебирая локоны, чувствуя их мягкость. Чон, в свою очередь, сидит, затаив дыхание, смотря так пристально и настороженно, из-за чего в груди невольно щемит и Мин не уверен, позволено ли ему, на самом деле, ощущать нечто подобное. На секунду, становится невыносимо жаль, что они не познакомились раньше, возможно, это было бы нечто донельзя глупое, лишённое смысла, но от того, более волнительное и запоминающиеся. Что-то большее, чем пустота, образовавшаяся в памяти Юнги. Нет, нельзя сейчас думать об этом. «Уже поздно» — слишком частый спутник планеты Мина, под названием «Жизнь». Их поцелуй точно не цианид, но Юнги не знает, из-за чего умирает, когда прикасается своими губами к губам напротив, робко пробуя на вкус, прижимаясь теснее, стараясь не разрыдаться прямо здесь и сейчас, как маленький ребёнок. Спасает лишь факт того, что даже если бы он и захотел, не совсем уверен, смог ли бы проронить хоть слезинку. Кажется, всё естество просто иссохло, и непонятно, откуда берут живительную влагу богомерзкие ростки. Возможно, то была кровь. Неважно, только не сейчас, когда ладонь Чонгука оказывается на загривке Юнги, держа так крепко, спасая от мнимого падения, в котором Мин находится бесчисленное количество времени. Он позволяет себе забыться, откидывая голову назад, прикрывая веки, давая Чону возможность закусить нежную кожу шеи, в том месте, где находится яремная вена, пройтись языком по ключице, оставляя нежно-розовые лепестки, которые позже Юнги наречёт детьми дерева вишни, ведь только эти цветы не вызывают отвращения. Прекрасные, чистые и невинные. Полная противоположность Мина. — Мне пора, — выдавливает из себя, не желая терять это тепло. Он действительно сожалеет. — Может, всё-таки останешься? — Чон выпрямляется, смотря с надеждой, вынуждая Юнги отвести взгляд. — Не думаю, что это хорошая идея. — Мазнув губами по чонгуковой скуле, Юнги встаёт, поправляя одежду. — Тогда, я подвезу тебя. — Гук улыбается, а Мин не находит в этом жесте ничего странного.

***

В детстве Юнги любил рассматривать бензиновые лужи, переливающиеся разнообразными цветами, завороженный этим зрелищем. Сейчас он был бы рад поджечь себя вместе с одной из таких луж. Он давно не задаётся вопросом «когда это началось?», остается безразличное «когда это закончится?». В последнее время парень всё чаще думает о Чонгуке, и ему так жаль, Господи, так жаль. И злосчастное «почему» продолжает крутиться в голове, ведь парень не понимает, за что он заслужил переживать нечто подобное, но, наверное, прожитых грехов достаточно, дабы ощутить кару небес. Юнги не жаловался, когда отец не обращал внимания, а мать требовала слишком многого. Он не сетовал на то, что ему приходится учиться по профессии, с которой не желает иметь ничего общего. И каждый раз Мин выдавливал улыбку, стоило друзьям спросить «ведь всё нормально?». Но жить с осознанием, что они никогда не смогут быть счастливы — просто нестерпимо. Разве Юн может позволить себе это? Принимать ласковые прикосновения, без ощущения, будто Чонгук может замараться. Слушать чужое сердцебиение и знать — оно бьётся для него. Смотреть в тёплые глаза, разрешая себе не отвернуться. Не бояться, точно Юнги делает что-то неправильное. Это словно один ужасный сон, в который не хочется верить. Разве должно быть так больно? Мин не может ответить. В последнее время он вообще ничего не может. Ведь даже такой простой пункт, как «дышать» не всегда удаётся. Как забавно. Что, если Юнги просто однажды задохнётся в собственной никчёмности? Было бы неплохо. — Их нужно положить туда. Юнги несколько раз моргает, сминая упаковку в руке, переводя взгляд на Хосока, который выглядит несколько рассеяно. И сколько он уже вот так стоит, тупо разглядывая струны в своей ладони, упиваясь воспоминаниями? — Д-да, точно, — кивает, кладя те на прилавок. Видит Бог, ему стоило немалых усилий заставить себя встать с кровати и пойти на работу. Сложно найти силы, чтобы сделать хотя бы будничные дела. Юнги не знает, сможет ли принять душ завтра, возможно, это покажется непосильной ношей. Но, утро всё равно продолжает наступать, будто насмехаясь над ним. «Смотри, время продолжает идти, дни сменяют друг друга, а Земля всё ещё крутится вокруг солнца. Ничего не изменилось. Только ты продолжаешь барахтаться в вымышленной трясине. Ничтожество». И лишь понимание того, что Хосок не справится с ревизией в одиночку, вынудило его подняться и отправиться на работу. Как бессмысленно. Он услышал, как кто-то зашёл в магазин, и уже было решил оставить покупателей на Чона, пока не разглядел знакомые фигуры периферийным зрением. Нахмурившись, подходит ближе, скрещивая руки на груди, ёжась. В последнее время Мин всё чаще ощущает холод. Кажется, тот въелся в само естество. — Юнги, — Джин пытается улыбнуться, но атмосфера слишком напряжённая, отчего уголки его губ тут же опускаются. Юнги всё ещё помнит слова, сказанные Намджуном, которые продолжают скрести душу, и он не собирается сглаживать обстановку. — Чимин не с вами? — решает прервать неловкое молчание, видя перед собой лишь двоих. — Он очень сильно переживал, поверь мне, но не нашёл в себе силы посмотреть тебе в глаза, — сообщает Сокджин. Плечи Мина прогибаются под весом вины от сказанных слов. Пак всегда был слишком чувствительным к подобному и слишком неуверенным в себе. Этот милый и мягкосердечный парень не заслуживает подобных переживаний, а Юнги не заслуживает его. — Послушай, Юнги, я… не хотел говорить тогда тех слов. Это было сказано на эмоциях. Ты же меня знаешь. Сначала ляпну что-то, а потом хожу, жалею, — натягивает неправдоподобную улыбку Намджун. Мин не то, чтобы хочет строить из себя жертву, просто потому что не может обижаться на правду. И именно из-за этого те слова засели так глубоко. Они били точно в цель. — Это уже неважно, — Мин не находит в себе сил смотреть в лица друзей, разглядывая блестящие корпуса гитар за их спинами. — Это не всё, ради чего мы пришли. Просто… ты должен понимать, что так не может больше продолжаться. — Как, Намджун? — выгибает бровь, отрыто насмехаясь. Да что он вообще может знать? — Твоё состояние. Ты не справляешься, Юнги, осознай уже, наконец, это! — Джун повышает голос, делая шаг вперед. — Тебе нужна помощь. Схватив Мина за плечи, парень встряхивает его так сильно, отчего у Юна перед глазами вспыхивают звёзды, или же он давно блуждает в космическом пространстве, не найдя дороги назад. Это не важно, имеет значение лишь руки на его теле, и это грубое прикосновение, из-за которого к горлу подбегает ком. Не выдержав, Юнги резко вырывается, и пятится назад, натыкаясь на прилавок, скидывая несколько журналов на пол. — Хэй, Джун, успокойся! — Джин хватает своего приятеля за предплечье, останавливая. — Юнги взрослый и разумный парень. Он сам может решать, что ему делать. — Нихера, Джин! И ты это знаешь. Он убивает себя и даже не пытается остановиться! А нам ничего не остается, кроме как бездействовать, — отвечает, чуть ли не рыча. — Ему нужна помощь специалистов. Что бы то ни было, депрессия или что похуже, но с таким не справляются в одиночку. — И что теперь? Хочешь отправить меня в психушку? Встань в очередь! — рявкает Юнги, чувствуя чёртово дежавю, теряя равновесие. Он не сумасшедший и способен преодолеть трудности самостоятельно. Юнги не настолько слаб. Собирающийся продолжить настаивать Намджун, осекается, растерянно закрывая рот, выдыхая. Юнги не будет его жалеть, он не почувствует себя виноватым, просто захочет умереть лишь чуточку больше, чем обычно. — Мы не шли сюда с намерением ругаться, — Джин цедит сквозь зубы, обращаясь к Юнги, но продолжая смотреть немигающим взглядом на Джуна. — Просто хотели сказать, что ты можешь обратиться к нам, если тебе что-то понадобится. Что угодно, Юнги. Мин проводит рукой по лицу, выравнивая дыхание, надеясь, что сейчас в магазин зайдёт незатейливый покупатель и прервёт этот диалог. Удача никогда не была на его стороне. — Ладно, ладно, — шёпотом повторяет, говоря это больше себе, чем людям, стоящим напротив. — Давайте обсудим это как-нибудь позже. У меня и без того полно дел. — Ты не можешь постоянно уходить от разговора. — Джун, не дави на него, — шикает Сокджин. — Я просто пытаюсь сказать, что проблемы нужно решать, а не бежать от них. И, Юнги, — Намджун переводит взгляд на парня, — я надеюсь, что ты позволишь нам спасти тебя. Мин теряется в словах, закрывая глаза, набирая в лёгкие кислород. Тот застревает где-то на половине пути, но Юн не обращает на это внимания. — Спасение утопающего — дело рук самого утопающего, — Юнги говорит шёпотом, почти беззвучно, но его слушатели уловили каждое слово, мысленно содрогаясь. — Но дело в том, что я не тону. Здесь нет правильного решения, как и верного ответа. Они не могут сделать что-то против воли Юнги. Мин же считает, что у него в принципе не осталось никакой воли. — Юнги… — Хватит, думаю вам уже пора. Мне нужно работать, — прерывает Мин, разворачиваясь и уходя в подсобку. Его сердце кровоточит от каждого сказанного слова, но, наверное, Юнги в какой-то степени мазохист, раз продолжает говорить. То было самоуничтожение в самой грубой форме. Оно разрушало его изнутри. Мин погружается пальцами в волосы, оттягивая пряди, причиняя себе боль, но так даже лучше. Так он ощущает себя настоящим. Можно подумать, Юнги на самом деле существует. — У тебя всё в порядке? — Юн вздрагивает от неожиданного звука, поворачиваясь на причину своего беспокойства. — Да, круто, круто, — хриплым голосом уверяет Мин, кивая Хосоку. — Не то чтобы я… ну знаешь, пытался специально подслушать, просто вы говорили не особо тихо. Поэтому я действительно спрашиваю: всё в порядке? — парень заглядывает в глаза, не находя там ничего кроме вселенской усталости. Это пугает. — Я же уже сказал, всё отлично. — Всё же, ты ведь знаешь, если что-то случится, у тебя есть люди, которые готовы помочь? И я в их числе. — Да, Хосок, знаю, — Юнги хлопает приятеля по плечу, прежде чем выйти из комнаты, не веря собственным словам.

***

— Игрок «Нью-Йорк Янкиз» успешно добегает до «дома», зарабатывая своей команде очки. Это первая игра в этом сезоне и… о, что это? Похоже питчер из «Чикаго Уайт Сокс» посчитал, что противник мухлюет… Ох, это был сильный хук справа… и, кажется, судья дисквалифицирует… — голос комментатора резонирует в ушах и Юнги не может понять, как давно он смотрит телевизор. А разве вообще смотрит? Он ощущает, что его ноги дрожат. Парень несколько раз жмурится, пытаясь отогнать дымку, застилавшую обзор. Зрение немного фокусируется, а Мин видит перед собой кухонный гарнитур, не сумев вспомнить, когда это он успел от просматривания очередного матча перейти к… этому. Особенно, когда опускает взгляд вниз, на свои руки, видя в одной что-то зажатое. Расслабив пальцы, открывает вид на окровавленное остриё ножа, глубоко впившиеся в нежную плоть. Похоже, Юнги настолько сильно сжал кулак, отчего с лёгкостью повредил незащищённую кожу. Нож выскальзывает, со звоном падая на дно металлической раковины, преследуемый стекающими струйками бордовой жидкости. Воздух застревает в горле, а сам Мин не находит лучшего решения, чем тупо пялиться на частичку себя, утекающую в водосток, чувствуя подходящую тошноту. Его голова кружится, а тело пробивает мандраж, и Юнги уже не уверен, сможет ли устоять от неминуемого падения. Он не знает, причина ли этому многочисленные бессонные ночи, приправленные отсутствием питания и выкуренными сигаретами, или же дело в его погибающей душе. Как бы то ни было, юноша оседает на холодный пол, совсем не ощущая перепада температуры, плотно сжимая челюсть, заставляя мозг работать. Становится сложно вспомнить события ближайших прожитых дней, потому что те смешались в одно серое пятно. Должно быть, Юнги вновь беспричинно пялился в экран плазмы, пил до потери сознания и не мог выстроить хоть немного адекватную цепочку мыслей. Всё это слишком даже для него. Особенно для него. Это так сложно, Господи, так сложно. Ведь каждый раз, когда Юн успевает подумать «разве может быть ещё хуже?», жизнь подкидывает всё более отвратительные вещи. Но дело даже не в этом, а в том, что в принципе вся жизнь Юнги стала отвратительной. Он не знает, имеет ли смысл продолжать. Просто чувствует себя, словно как то самое космическое пространство, о котором говорил Тэхён. Окружённый множеством, но ощущая себя в полном одиночестве, крича средь миллионов и миллиард частиц, чтобы не быть услышанным. И эта зубастая пасть выворачивает нутро, вгрызаясь в увядшие органы, вызывая приступы агонии, вынуждая открывать рот в беззвучном вопле, не имея возможности произнести хоть какой-то звук. Юнги чувствует, что умирает, как кости продолжают гнить, а тело иссыхать. Собственный организм стал его противником, принося лишь большую боль, отвечая на немой вопрос «разве может быть хуже?» положительно. Юнги готов скулить, как побитая дворняга, только бы это облегчило его страдания. Но ничто не может покончить с этим, возможно, лишь падение в царство Аида. Он не знает, что ему делать — больше нет. Сжимая голову руками, раскачивается из стороны в сторону, понимая — он больше не выдержит. Облизав сухие губы, переносит вес на колени, на четвереньках передвигаясь в сторону гостиной. Юнги даже не думает, насколько нелепо смотрится сейчас. Это неважно. Добравшись до журнального столика, Мин шарит руками по длинному ворсу ковра, несомненно, марая его карминовыми красками. Чертыхаясь, нагибается ниже, заглядывая под диван, наконец, находя там то, ради чего и проделал этот путь. Выпрямившись, садится прямо на пол, облокачиваясь о ножку стола, разглаживая смятый комок в руке. Достав телефон, набирает незнакомый номер, поднося телефон к уху, тяжело сглатывая и закрывая глаза. — Да? — отвечают, после нескольких гудков, длиною в вечность. — Чонгук, — шепчет Юнги, закусывая губу, накрывая лицо дрожащей ладонью. — Юнги… — голос звучит обеспокоенно и взволнованно, заставляя пожалеть об этом звонке. — Боже, что случилось? Куда ты, чёрт возьми, пропал? Тебя не было неделю. Семь дней, Юнги! — Чон… — Нет, ты выслушаешь. Ты хоть знаешь, как сильно все волновались? Твои друзья, они звонили огромное количество раз. Я сам приходил к тебе, но ты не открывал. И я теперь хочу услышать хоть немного вразумительное оправдание этому, — Чон рычит, угрожающе понизив голос, а Юн впивается короткими ногтями в кожу головы, словно действительно заслуживавший этого. — Чонгук, я… — Юнги не сдерживает сдавленного всхлипа, а Чон тут же затыкается, понимая серьёзность происходящего. — Юнги, что случилось? — Я не знаю, не знаю, — качает головой, будто Чонгук может сейчас его видеть, — Я, словно стою на краю и… так боюсь, что вот-вот разобьюсь. — Эй, где ты? Ты сейчас у себя дома? Скажи, что да! Юнги закусывает губу, на этот раз, совершенно не осознавая вкус ржавчины во рту. Или это не Юнги вовсе. Может, он уже давно не существует, распылился вместе с космическими частицами, вернулся в своё прежнее состояние, тем, чем были все мы до сотворения мира и до взрыва сверхновой. Лишь пыль под ногами вселенной. Он не сразу осознает, что Чонгук продолжает говорить: — Юнги, ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Просто дождись меня, я уже выезжаю. Помнишь, что я говорил тебе раньше? — Гук бормочет, запыхавшись, но старается держаться ровно, выражая напускное воодушевление. — Ч-что? — находит в себе силы сипло ответить вопросом. — Мы справимся с этим. Вместе. Я с тобой, что бы ни случилось. Вместе, да? Но что значит это «вместе»? Потому что всё это время Юнги был один. И он сам тому вина, вечно отталкивающий близких людей, позволяя тьме поглотить себя. Мин слишком долго и сосредоточенно всматривался в бездну, отчего та стала неотъемлемой частью его самого. — Холодно. Мне так холодно, — он не уверен, говорит ли вслух, или давно покинул собственный разум. — Ты в порядке? Что-то случилось? — слова Гука перебивают звуки дорог и гудки автомобилей, из-за чего Мину приходится прислушаться, чтобы понять. Парень съезжает со своей опоры ниже, не находя силы держать спину ровно. Он слишком измучен, слишком бессилен и слишком устал от этого непрекращающегося «слишком». — Не знаю, не знаю, — снова, точно мантру, повторяет Мин. — Этот запах невыносим. — Запах? Юнги, ты ещё тут? Говори со мной, слышишь? — Да, запах. Думаю, так пахнет смерть. Повисает тишина и Мин не уверен, не оглох ли он. Возможно, собственное тело решило отказаться от своего бесполезного обладателя. Должен ли он немного поспать? Да, это кажется более разумной вещью. Немного поспать и прийти в себя. Ведь именно так это и работает, да? — Юнги, пожалуйста, не пугай меня. Ты не умираешь, понятно? Просто… просто дождись меня, умоляю. — Я так больше не могу, — Юнги чувствует, как ослабевают пальцы, а веки становятся слишком тяжёлыми и лишь беззвучный шёпот продолжает соскальзывать с бледных губ. — Прошу останови меня. Я не такой сильный, не уверен, что справлюсь. — Всё будет хорошо, только дождись меня, — Юн не слышит, как сильно дрожит голос Чона на той стороне линии. — Думаю, именно так и умирают небеса. Здесь даже звёзд нет. Чонгук продолжает что-то говорить, но Юнги уже не слышит. Телефон падает на паркет, а на потухшем дисплее распускается трещина.