Попытайся спасти меня

Мелодия будто обрушилась на меня, Настолько сладкая и красивая, что это пугает. Тень посреди солнечного света врезалась в память И это задевает моё сердце больше, Чем какие-то слова. Dir En Grey

Он не помнит, когда последний раз чувствовал себя так. И он не уверен, было ли подобное в его жизни вообще. Это, порой, ощущается очень странно и волнительно, отчего сердце начинает биться в несколько раз сильнее, а во рту пересыхает, уже не говоря про путаницу мыслей. Сложно как-то охарактеризовать собственные эмоции, тем более, когда подобное происходит впервые. Должно быть, это пошло ещё с детства, потому что родители не учили его. Чонгук никогда не имел понятия, что значит любить и быть любимым. Те, кто растили его, были людьми без облика и мимики. Холодные, черствые и слишком увлечённые собственными делами и проблемами. Чонгук не знает, дело ли в том, что его отец эгоистичный диктатор, или вина в том, что мать насильно выдали замуж по расчёту. Как бы то ни было, они не были счастливы. Никто в этой семье. Тут не справляются даже бесчисленные деньги, которые, конечно, облегчают существование, но не могут заменить самого элементарного. Колыбельной перед сном и ласкового поглаживания по голове. Нежной улыбки и одобряющей похвалы после первой полученной оценки в школе. Совместного просмотра глупых передач в рождественскую ночь. Чон был лишён всего этого, но он не особо сожалел, просто потому что не понимал. Не понимал, каково это, когда тебя искренне поддерживают, несмотря на статус и суровое выражение лица. Не ощущал трепета, испытываемого, услышав собственное имя, соскальзывающее с чужих губ. Его пульс не заходился в рваном бешеном ритме — тот был спокоен, точно идеальный механизм. Но всё рано или поздно даёт сбой. Он слышал о Юнги ещё до того, как они стали общаться. Тогда было начало первого курса. Сложно не знать человека, с которым учишься в одном университете, где самое интереснейшее занятие между лекциями — это перемывать друг другу кости. Так, из одной из сплетен, парень выяснил, что родители Мина ужасно консервативные и требовательные люди. Чонгук смотрел на яркую улыбку Юнги, когда тот общался со своими друзьями или дурачился с одной из однокурсниц. Видел, как Юн приходил в кафетерии и дрался за несчастную картошку фри с парнем, которого зовут Чимин. Слышал хрипловатый смех, когда он снова и снова продувал в баскетбол, но всё равно не расстраивался, критикуя всех подряд, по делу и без причины, не умея проигрывать. Нет, Чон не был заинтересован в нём, возможно, лишь чуточку завидовал. Ведь, несмотря на обстоятельства и жесткий контроль с малых лет, Мин Юнги продолжал быть, прежде всего, человеком. Самым сильным, которого когда-либо знал Чон. Он никогда не сдавался, всегда шёл вперед, будучи сверх меры полон энтузиазма, прикрытым нарочито скучающим выражением лица и постоянной язвительностью. Иногда, тот притворялся так искусно, что Гук сам не всегда понимал, играет Юнги или нет. Чонгук не акцентировал на Мине всё своё внимание, просто продолжая делать то, что привык делать. И тут нельзя сказать, что его жизнь была плохой, но и хорошей её назвать невозможно. Чёрно-белая, точно старый фильм, где даже боги слепы, потому что там и солнце не восходит. Ему ничего не нравилось, и он ничего не хотел. Не имелось любимой музыки или цвета, ровно, как и запаха, который приносил бы удовольствие. Так было раньше. Сейчас же, его любимый аромат — это запах табачного дыма и вишнёвых леденцов. Любимый цвет — серый, такой глубокий, напоминающий собой грозовое небо, тот самый, который Гук видит в глазах Юнги каждый раз, когда он поднимает взгляд. А голос Мина звучит лучше любой самой изысканной мелодии. Да, родители не учили его любить — Гук рос в ледяном замке, наполненным золотом и абсолютным безразличием. И даже так, он сам нашёл нужную дорогу, и смог ощутить что-то большее. — Слушай, может, хватит? — Что? — Может, хватит делать это? — Что «это»? — Гук останавливается, теряя терпение. — Вот это, — парень выгибает бровь, кивая на Чонгука, — ходить из стороны в сторону, меня уже укачивать начинает. Так и вижу, как работают шестерёнки в твоей голове. — Завались. Какого чёрта ты вообще вечно ошиваешься у меня? — Чон подходит ближе, скидывая чужие ноги с дивана, заставляя парня принять сидячее положение. — Ну, во-первых, я тут как моральная поддержка. Во-вторых, грешно жить в таком огромном доме одному. Ай, хватит постоянно бить меня! — Исин хватается за живот, надув губы. — Да всё в порядке с твоим женихом, не обязательно так переживать. — Но он не выходит на связь уже неделю. И когда я пришёл к нему, дверь не открыли, а эта старая идиотка не захотела давать дубликат ключа, — Чон срывается на презрительный шёпот, игнорируя часть про «жениха», растрёпывая волосы. — Да ради бога, что с ним могло стать? — Чжан опять укладывается на диван, подкладывая руку под голову. — Ты не понимаешь, — Чонгук вновь начинает ходить по комнате. — Всё не так просто. То, что случилось, что если он узнал? Я не… не могу позволить ему уйти. Тяжело вздохнув, Исин встаёт на ноги, подходя к Гуку, схватив того за плечи, заставляя остановиться. — Послушай, ты не мог знать, что это произойдёт. Ты не всесилен, а дерьмовые вещи, время от времени, происходят даже с хорошими людьми. Но, тебе не кажется, что будет лучше, если ты сам расскажешь Юнги? Гук на секунду задумывается, закусив губу, смотря в карие глаза Исина, прежде чем вырваться из крепкой хватки, отрицательно качая головой. Разве он может? — Нет, Юнги точно возненавидит меня, — в голосе Гука проскальзывает столько отчаяния вперемешку с болью, отчего Чжан кривится, снова падая на диван, вальяжно закидывая руки на спинку. — Разве он не возненавидит тебя, когда узнает, что ты всё это время знал правду и молчал? — спрашивает ровно, выгибая бровь. — «Когда»? — Чон настороженно встаёт напротив, сильнее сжимая челюсть, играя желваками. — Да, Чонгук-а, когда. Тайное всегда становится явным. И того времени, что я общался с Юнги, хватило, дабы понять — этот парень не такой глупый, чтобы позволять и дальше морочить себе голову. Думаю, он просто не хочет сталкиваться с реальностью, поэтому продолжает верить в бред, который наплела эта женщина. — Слушай, я не… — начинает, тут же затыкаясь, когда ощущает вибрацию в кармане. Чонгук раздражённо вытаскивает телефон, не понимая, какого чёрта ему кто-то звонит в столь неподходящее время, осекаясь, увидев незнакомый номер. Помедлив секунду, подносит смартфон к уху. — Да? — Чонгук, — голос звучит так сипло и слабо, что Чон не сразу узнает в нём Юнги. Но, стоит только осознанию достигнуть его, Гук забывает как дышать и тысяча мыслей проносится в голове, от негодования до облегчения. Он позвонил. Сам. И Чонгук готов поверить в бога, если это означало, что с Юнги всё в порядке. Вместе с этим поднялась волна праведного гнева, заставляющего говорить все эти слова, выплескивая волнение, которое парень успел испытать за какие-то семь дней, продлившиеся вечность. Правда эмоция гаснет так же быстро, как и появилась, стоило Мину вновь заговорить, давая понять — что-то не так. — Юнги, что случилось? — Это Юнги-я? Что случилось? Он в порядке? — Исин подскакивает на ноги, пытаясь прислушаться. Чонгук не обращает на друга никакого внимания, пытаясь выведать хоть какую-то информацию, пока тот нервно закусывает ноготь на большом пальце. Видимо, Чжан и сам волновался не меньше Чонгука, делая вид, будто ему всё равно. Ну, или эти стены просто бы не выдержали двух паникующих людей. Не сдержавшись, Гук срывается с места, игнорируя оклик в спину, даже не пытаясь надеть куртку, вылетая из квартиры в одном сером пуловере, садясь в холодную машину, выезжая с парковки. — Ты в порядке? Что-то случилось? — повторяет вновь и вновь, пытаясь достучаться, подрезая очередной автомобиль, молясь, чтобы его не остановили за нарушения правил дорожного движения, отнимая бесценное время. — Не знаю, не знаю, — снова, точно мантру, повторяет Мин. — Этот запах невыносим. — Запах? Юнги, ты ещё тут? Говори со мной, слышишь? — Чонгук крепче обхватывает руль, стараясь не смотреть на экран телефона, на котором стоит фотография Юнги, полученная, разумеется, без спроса, пока тот отвлечённо читал книгу. Чон до сих пор помнит этот день. Один из хороших, когда Мин не выглядел живым мертвецом, находя в себе силы делать вид, словно его ничего не гложет. — Да, запах. Думаю, так пахнет смерть. Чонгук давит на тормоз, чуть ли не врезаясь во впереди стоящую машину, успевая остановиться в нескольких сантиметрах. Нет. Нет, Юнги не умирает, он просто не может. Чтобы не случилось, и почему бы он сейчас не звонил, говоря в бреду, но, Юн просто не может уйти, оставив Чона одного в этом мире. Это так эгоистично, но Чонгук продолжает позволять себе надеяться на слишком многое. И когда Мин говорит, что не такой сильный, Чон просто не знает, как ему ответить. Ведь именно это и есть Юнги. Сильный, несмотря ни на что. — Всё будет хорошо, только дождись меня, — его голос дрожит, но он заставляет себя говорить, проклиная расстояние всё сильнее, нажимая на газ. — Думаю, именно так и умирают небеса. Здесь даже звёзд нет. Чон готов поклясться, что его сердце пропустило удар, иначе он никак не может объяснить червоточину страха, образовавшуюся в груди. Сдерживаясь из последних сил, продолжает повторять имя Мина, снова и снова, надеясь услышать хоть что-то. И он слышит. Звук падающего телефона и оглушающую тишину. Парень ударяет кулаком по рулю, задевая клаксон, крепко жмуря глаза на очередном светофоре. Всё не должно было быть так. Когда Чонгук забегает в квартиру и минует прихожую, первое что видит — капли, на тёмном паркете, кажущиеся почти что чёрными. Он движется дальше, замирая, увидев хрупкую фигуру, лежащую у журнального столика. И Чон правда не знает, как находит себе силы сделать шаг вперёд, потому что всё его тело пробрало дрожью, а ноги стали ватными. Упав на колени, он переворачивает Мина на спину, теряя дар речи, увидев бледное исхудавшее лицо с острыми скулами, синяками под глазами и впавшими щеками. И кровь. Она на волосах, лице, и даже футболке. Пытаясь прийти в себя, Чон нагибается ниже, облегченно закрывая глаза на долю секунды, почувствовав слабое дыхание на своей коже. Всё в порядке. Юнги жив, а это значит, что нет того, чего они не смогли бы исправить. Чонгук аккуратно подхватывает Мина на руки, стараясь не причинить вред, игнорируя ком в горле, ощутив легкость и угловатость костей чужого тела. В этот момент, Юнги тяжело выдыхает, начиная приходить в себя, но продолжая держать глаза закрытыми хмурясь. — Как ты попал квартиру? — спрашивает хриплым голосом, облизывая пересохшие губы, покрытые кровью. — Пришлось угрожать консьержке, чтобы она дала мне запасной ключ, — на автомате отвечает, перекладывая Юнги на диван. — Это неважно. Нужно… нужно вызывать скорую, тебе необходимо в больницу. — Нет! — Юнги резко открывает глаза, тут же жалея об этом. — Я не поеду в больницу. И лицо Мина выглядит настолько взволнованным и напряжённым, что Чон не находит в себе сил возразить, подкладывая подушку под голову парня, сбегая на кухню. Он пытается подавить дрожь в руках, открывая шкафчик за шкафчиком, стискивая зубы, видя перед собой пустоту. Чон действительно понимает, почему Юн так сильно не хочет отправляться в больницу, но разве он должен потакать? Чонгук не знает, ровно так же, как имеет ли права настаивать. Гук старается не смотреть на лужицы кровь на столешнице, коих становится больше у раковины, не желая подходить ближе. Чертыхаясь, наконец, находит аптечку в одном из выдвижных ящиков, спеша вернуться к Юнги, который успел найти в себе волю открыть глаза, равнодушно рассматривая потолок. Этот вид вызывает волны мурашек, заставляя вздрогнуть. Подобное уже происходило, когда они стояли у миновой постели, пытаясь выудить из него хоть слово или толику эмоции. Но, тот будто и не замечал посторонних, безэмоционально смотря вперёд, не видя ничего, словно находясь в прострации. До этого момента, Чонгук никогда не видел человека в состоянии репрессии и это по-настоящему пугало. Вновь опускаясь на пол, открывает металлический ящик, находя там упаковку ваты, бинты и бутылёк спирта. Не особо много, но хоть что-то. Пройдясь взглядом, Чон пытается найти рану, благодаря которой всё вокруг замарано в крови. Увидев сжатый кулак Мина, тут же перехватывает его руку, разгибая пальцы, выдыхая, увидев глубокий порез, расположенный горизонтально. Собрав себя по кускам, прижимает к раненой ладони чистое полотенце, предусмотрительно взятое с собой по пути от кухни. — Она не останавливается. Почему она не останавливается? — спрашивает испуганно, продолжая плотно прижимать ткань, попутно доставая телефон. — Не звони в скорую, я не поеду, — встрепенулся Мин, пытаясь сесть, тут же терпя в этом крах, падая обратно. — Ладно, ладно. Я не буду звонить в скорую помощь. Просто наберу одного своего знакомого. У него медицинское образование, он поможет, — тараторит, поднося смартфон к уху, молясь, дабы звонок был принят. В кой-то веке удача встала на его сторону, и Чону удалось дозвониться, умоляя приехать в ближайшее время. Отбросив мобильный в сторону, наматывает бинт на руку Юнги, делая это слишком неумело, злясь на себя, пытаясь не впадать в панику. Разве люди умирают от простых порезов? Пусть даже настолько глубоких. Так почему же Юнги выглядит настолько плохо, а цвет его кожи приближен к цвету первого снега? Чонгук чувствует себя бесполезным и беспомощным, придвигаясь ближе, мысленно умоляя приятеля ехать быстрее, беря здоровую руку Мина в свою, второй погружаясь в тёмно-серые спутанные пряди. Юнги даже не шелохнулся, кажется, позволяя творить с собой всё что угодно, заставляя Чонгука чуть ли не скулить от безнадёги. Что он должен сделать? Чон не знает. Он ни черта не знает! Безнадёжно прижимается горячим лбом к холодной щеке Юнги, прислушиваясь к его слабому дыханию, прерываемому непрекращающимся звуком вибрацией от телефона, валяющегося на полу. Чон не находит в себе силы ответить на звонки людей, с которыми успел сблизиться, и сказать, что всё в порядке. Потому что это не так. И никогда не было. Решив не терять времени в пустую, Чонгук думает перенести Юнги в более удобное место, чем узкий диван, открывая первую попавшуюся дверь, укладывая Мина на его постель. Кратко подметив, что здесь ещё сильнее пахнет Юнги, Чон подрывается на ноги, когда слышит дверной звонок. — Чанёль, — облегчённо выдыхает, насильно затаскивая парня в квартиру. — Где он? — сразу переходит к делу Пак, кратко зная ситуацию, сжимая в пальцах медицинский чемодан со всем нужным. И Чон действительно благодарен ему, позволяя зайти в комнату, взволнованно наблюдая за тем, как тот приступает к делу. — Я не… не понимаю. Почему всё так вышло? Я думал, что я… а он… — Чонгук не может составить хоть немного конструктивную речь, теряясь в собственных мыслях. — Чон, — обрывает его твёрдый голос Пака, — думаю, тебе лучше подождать за дверью. Гук открывает рот, сразу же закрывая вновь, заторможено кивая, прежде чем выйти. Да, так будет лучше. Верно? Он возвращается в гостиную, не зная на чём остановить взгляд, растерянно рассматривая комнату, словно таким образом может найти ответы на все вопросы. Решает хоть чем-то занять руки, дабы не сойти с ума от ожидания. Набрав воды, принимается вымывать пол и мебель от багровых разводов, словно ничего и вовсе не случилось. Но, хоть спустя какое-то время комната и становится похожей на прежнюю, как тогда, когда Чонгук был здесь впервые, — стараясь разглядеть как можно больше, уловить самые мелкие детали, словно это сможет помочь разгадать хозяина владений, узнать нечто сокрытое и тайное, — ему так и не удалось отмыть пятна со светлого ковра. Те, конечно, стали менее яркими, но розовые бутоны, распустившиеся на мягком ворсе, продолжали напоминать о произошедшем. Потеряв всякую надежду, Чон приступает к кухне, тщательно протирая столешницы и раковину, переходя к самому ненавистному. Взяв нож в руки, ненавидящим взглядом смотрит на мокрое лезвие, точно эта вещица и впрямь источник всех бед. Он колеблется, обдумывая выкинуть прибор, не желая, чтобы этот предмет, в принципе, находился в доме Юнги. Когда Чон уже собирается направиться к урне, вздрагивает, услышав открывающуюся дверь и оклик Чанёля. «Он закончил?» — с надеждой подскакивает Чонгук, и думать забыв о ноже в своей руке, на автомате убирая его в первый попавшийся выдвижной ящик, направляясь к Паку. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Чанёль вышел из комнаты, расслабляя галстук, тяжело выдыхая. — Что с ним? — тут же поинтересовался Гук, не давая приятелю перевести дух. — Даже не знаю с чего начать. Да сделай ты уже лицо попроще, — фыркнул Пак, массируя виски. — Сейчас его положение стабильно, я зашил рану и поставил капельницу. Но вот общее состояние организма… — Что ты имеешь в виду? — Чон напряженно нахмурил брови. — Сильное истощение, даже не представляю, когда он последний раз ел или пил что-то кроме алкоголя. Обезвоживание и интоксикация. Ко всему прочему плохая свёртываемость крови. Рана не такая масштабная, но, тем не менее, крови он потерял достаточно. С каждым словом, сердце Чонгука оказывалось все ниже, на пути прямиком ко дну, пока Чанёль продолжал: — Но, думается мне, сейчас стоит волноваться не о физическом состоянии, а о моральном. Я видел нож… — Думаешь, он пытался… — Чон не нашёл в себе силы закончить. — Нет, думаю, нет. Но мне неизвестно, сколько он простоял, сжимая лезвие в руке. Я не психиатр, так что точно сказать не могу, но я успел немного поговорить с Юнги, прежде чем тот уснул, и симптомы напоминают дереализацию как минимум. Тут только работа со специалистами сможет помочь, — Пак покачал головой, успокаивающе положив ладонь Чонгуку на плечо, посылая ему взгляд, наполненный сожалением. — Он не согласится. Я предлагал ему, но… — отвернулся парень, скидывая с себя руку. — Принудительная госпитализация? На эти слова Чонгук вскинул взгляд на Пака, сжимая кулаки. Разве он не обдумывал это сотни раз? Но может ли он лишать человека права выбора, обрезать его свободу? Так что же остается? — Я не знаю… не знаю. — Зарывшись пальцами в волосы, Гук издаёт сдавленный стон, не находя верного решения. Тишина стучит по барабанным перепонкам и, проведя ладонью по лицу, Чанёль первый прерывает образовавшееся молчание, кратко инструктируя Чонгука о дальнейшем поведении с Мином, оставляя список лекарств и рекомендации. Он подхватывает оборудования, собираясь уходить, не сумев удержаться от слов, увидев рассеянный взгляд приятеля. — Мне не известна вся история, поэтому я не стану давать совет. Просто помни, что Юнги сейчас не способен мыслить рационально. Хотелось бы сказать, что всё будет хорошо, но, — Пак застегнул пальто, проходя мимо Чона, — если человек сам не хочет подниматься со дна, вряд ли ему сможет кто-либо помочь. И, Чонгук… Никто не станет винить тебя, если ты сдашься. С этими словами, Чанёль покинул квартиру, оставляя Чона в одиночестве хватать воздух ртом, словно рыба, выброшенная на сушу. Сдаться? Что за бред? Неужели, он не сможет справиться? Могло ли всё быть по-другому, если бы Гук с самого начала не притворялся незнакомцем? Юноша никогда не узнает ответа на свой вопрос, но одно понимает отчётливо — Чонгук никогда не сможет бросить Юнги, он всегда будет с ним. Решив подумать об этом позже, направляется к нужной комнате, замирая перед дверью, делая глубокий вдох, прежде чем войти. Он не позволяет себе пройти вглубь, оставаясь недалеко от порога, разглядывая умеренно вздымающуюся грудь Юнги. Мин хоть и выглядит по-прежнему измученным, но даже это нельзя сравнить с тем ужасным состоянием, в котором его нашёл Чонгук. Если бы они не встретились в тот злополучный вечер. Если бы Юнги не был таким открытым и доверчивым человеком. Если бы Чонгука волновали окружающие его люди чуточку больше чем обычно. Все эти тысячи «если» заставляют Гука проглотить очередной подбежавший ком в горле. Он не имеет права жалеть себя, только не сейчас, когда его помощь нужна самому дорогому человеку в жизни. Единственному, к которому он чувствует что-то большее, чем привычное «ничего». Бросив последний взгляд на умиротворённое лицо Юна, решает дать ему отдохнуть, выходя из спальни, возвращаясь в гостиную. Выдохнув, подходит к журнальному столику, падая на пол, облокачиваясь о ножку, прямиком на том же месте, где он и обнаружил Юнги. Он не знает, что должен делать теперь. Что следует сказать? Как поступить? Наверное, не нужно было идти на всё это. Исин был прав с самого начала. Кажется, он просто предвидел, что будет настолько невыносимо, ещё тогда, когда стоял в том коридоре, перед закрытой дверью палаты, не решаясь зайти внутрь. — И на этом всё? Ты просто сделаешь вид, будто ничего не было? — Чон чуть ли не рычит, схватив друга за воротник ветровки, несколько раз болезненно встряхивая. Взгляд Исина, усталый и изможденный, не поколебался ни на секунду, продолжая смотреть уверенно, со слегка покрасневшими глазами с полопанными капиллярами. — Да, Чонгук-а, это то, что я сделаю, — голос звучит ровно, ничуть не сомневаясь в праведности слов. Чжан всегда был таким. На вид безалаберным и легкомысленным, но, на самом деле, тая в себе немалую уверенность и стойкость. Таков был его друг, который никогда не делал то, что считал неправильным. — Притворишься, будто не знаешь его? Серьёзно? — А что ты предлагаешь? Думаешь, если он всё вспомнит, то захочет каждый день видеть перед собой ходячее напоминание случившегося? Чонгук осекается, подавившись этим высказыванием. Так они это и называют. «то, что случилось». Ни у кого не поднимается язык назвать вещи своими именами, просто потому что они и не знают, как нужно говорить о подобном. Чжан облизывает пересохшие губы, прежде чем продолжить: — К тому же, та женщина настаивала ничего ему не говорить. Я не имею права идти против её воли, но и общаться с Юнги, словно всё на самом деле в порядке и ничего не случилось, я тоже не могу. — Чжан мягко убирает чонгуковы руки со своей одежды, отстраняясь, глядя с сожалением, которого Чон просто не может выдержать. — Не могу позволить, чтобы он просто вот так исчез из моей жизни, — голос Чонгука звучит оглушающим шёпотом в тишине коридора. — Я не могу запретить тебе. Ровно, как и поддержать. Потому что здесь нет верного ответа, — Исин подходит ближе, заглядывая в глаза напротив. — Вот только не забудь, что, пытаясь спасти его, ты можешь потеряться сам. Чжан хлопает Гука по плечу, прежде чем пройти мимо, оставляя парня в полном одиночестве. Это не его война. Чонгук не сдерживает рваного всхлипа, прижимая ладонь ко рту, пытаясь успокоиться. Он чувствует влагу на своём лице, не обращая на это никакого внимания. Он просто чертовски сожалеет. Вот бы вернуть время вспять, до того момента, когда они ещё не были знакомы, до того момента, когда наступил сезон дождей, до начала непрекращающегося отчаяния. Тяжело выдохнув, Чон сползает ниже, ощущая неподъёмный вес усталости. Его взгляд падает на не зашторенное окно, которое открывает вид на кусок неба, давая понять весь смысл сказанных слов Юнги. Из Чона вырвется сдавленный хрип, обращённый в пустоту. — Всё действительно так. Здесь даже звёзд нет.

***

Он отчётливо помнит момент из детства, который очень часто крутится в голове. Тогда родители только начинали свою карьеру. Отец часто пропадал на сверхурочных, пытаясь заработать деньги, обеспечивая маленького сына и жену, чья работа ещё не приносила дохода. Мать же, была постоянно на взводе, устроившись юристом в небольшую контору, где ей поручали лишь мелкие задачи, не доверяя крупные дела. В конце концов, Корея всегда была чересчур консервативной, и даже в двадцать первом веке остались эти предрассудки насчёт женщин на высоких должностях. Но, даже тогда, Госпожа Мин оставалась любящей матерью, стараясь уделять время Юнги, иногда засыпая за полночь, но всегда просыпаясь раньше восхода солнца, успевая приготовить завтрак ребёнку, прежде чем оставить его на попечение няни. Бывали и особо хорошие дни, когда мать устраивалась с четырёхлетним Юнги в кресле, читая сказки малоизвестных писателей. Мин всегда недолюбливал эти глупые истории, но никогда не признавался, ведь ему просто нравилось проводить время с любимой мамой, будучи обделённым вниманием со стороны равнодушного отца. В один из таких вечеров, Госпожа Мин сказала: «Никому не показывай слабости, Юнги. Сильные люди справляются со всем сами». И она действительно справилась. Всего за несколько лет, эта женщина смогла выбиться в верха, доказав всем, что она сильная. И вместе с тем, возросли ожидания к сыну. Он должен был быть лучшим: первое место по оценкам в школе, отличное знание иностранных языков, примерное поведение. Думается, она так сильно подвергалась постоянной критике общества, что стала проецировать это на собственном ребенке. Юнги не понимал этого. Ребёнку было невдомек, почему мать перестала уделять ему время. Отчего в свой адрес он так часто слышал одно осуждение, а не добрые слова и тёплую улыбку как раньше? Неужели, работа и впрямь намного важнее, чем он? Может, Юнги просто сделал что-то не так? Он не понимал и постоянно винил себя, точно являясь самым большим разочарованием для родителей. Юнги вырос, сменил родительский дом на пустую квартиру другого города, поступил в престижный университет столицы, завёл друзей, но все также продолжал ощущать этот груз ответственности. Поднять веки — это первое препятствие, которое встречает Юнги проснувшись. Когда он открывает глаза, тут же жалеет об этом, жмурясь от слабых лучей солнца. Ветер проникает в комнату через приоткрытую форточку, раздувая белый тюль, скрытый за плохо зашторенными портьерами странного болотного цвета. То ли у Мина никогда не было вкуса в подобных вещах, не то ему просто нравятся такие оттенки. Нахмурившись, пытается принять сидячее положение, тут же ощущая боль во всём теле, издавая хрип. — Хён, ты, наконец, проснулся, — окликает его взволнованный голос, давая понять, что Юнги в помещении не один. — Какого чёрта ты тут делаешь? — вырывается сиплое из Мина, прежде чем он успевает сдержаться. На это Тэхён лишь широко улыбается, садясь на край кровати, рассматривая лицо Юнги, которое, он уверен, выглядит не лучше пожёванного башмака. — Я просто хотел убедиться, что с хёном действительно всё в порядке. — И ты всё это время смотрел на то, как я сплю? Ты что, извращенец? — на автомате язвит Мин, совсем не ощущая себя даже на половину готовым к разговору, немного приподнимаясь, подкладывая под голову подушку. Когда Ким не ответил, смущённо отводя взгляда, Мин ощутил всю неловкость положения, проклиная себя за длинный язык. Он пытается хоть немного осознать, что вообще произошло, как он оказался в спальне и почему тут находится Ким Тэхён. — Чонгук! — кричит, вспомнив, чей номер набирал, прежде чем отключиться. — А, он сейчас принимает душ. Всю ночь просидел с тобой, но я уговорил его перевести дух. К тому же… он был весь в крови, поэтому… Юнги становится невыносимо от одной мысли, что Чонгук возился с ним, словно с пятилеткой, тратя время и нервы. Парень накрывает лицо ладонью, тут же ощущая шершавую поверхность кожей. Отстранив руку, окидывает белоснежный бинт взглядом полным отвращения. И всё ради этого? Он даже и не понимает, как подобное вообще могло произойти. Разве Мин когда-нибудь страдал аутоагрессией? Хотя, то, чем Юнги занимался последние несколько дней, перегружая организм, сложно назвать чем-то другим. — Кстати, почему ты вообще пришёл? — поднимает голову Юн, разглядывая Тэхёна. Парень выглядит несколько утомленно, с острых плеч свисает немного помятая бежевая рубашка в цветочек, русые волосы взъерошены и совершенно не похожи на обыденную укладку Тэхёна. Юнги легко мог назвать Тэ красивым молодым человеком, но сейчас, со слегка покрасневшими глазами и виноватой полуулыбкой, парень вызывает больше желание пожалеть, нежели восхититься утончённостью, как обычно. И Мин не может сказать, что это плохо, ведь так Ким кажется несколько более живым, а не сломанной куклой со стеклянными глазами. — Ох, пришёл не только я. Тут был и Намджун-хён и Сокджин-хён, а также Чимин с Хосоком, — Тэ перебрал длинные узловатые пальцы, подсчитывая. — Чонгук никого не согласился пускать. Сказал, что тебе нужен покой. Намджун-хён такой скандал устроил… Юнги кинул на Тэхёна недоверчивый взгляд, точно смотря на сумасшедшего. Он и не задаётся вопросом, какого чёрта этот парень успел познакомиться ещё и с Хосоком. Мин лишь ощущает новую порцию вины, опять беспокоя друзей, заставляя их неоправданно, как он считает, волноваться. — А тебя он почему пустил? — прохрипел Мин, здоровой рукой, стискивая край одеяла. — Ну… не то, чтобы пускал. Просто я решил подождать у двери… несколько часов. — Ты что?! — Юнги от этого чуть ли не взревел. — Совсем спятил? — У Чонгука была такая же реакция, — рассмеялся Тэ, показывая очаровательную улыбку, заставляя Юна проглотить все нелестные слова в его адрес. — Поэтому он пожалел меня и впустил. А потом я уговорил его немного передохнуть и сходить в душ. — Этот парень поднял слишком большую шумиху, — Юнги отвернулся, рассматривая плотную ткань портьер, не понимая собственных эмоций. — Нет, — голос Тэхёна стал неожиданно твёрдым, отчего Мин неосознанно вздрогнул. — Хён слишком беспечно относится к своему здоровью. Если бы что-то случилось… Когда слова оборвались, Юнги вновь перевёл внимание на Тэ, содрогаясь, увидев влагу в уголках чужих глаз. Ему захотелось отвесить себе пощёчину. Разве Мин заслуживает быть причиной чьих-либо слёз, тем более, такого хорошего человека? Что он должен делать? Юнги не знает, потому что никогда не был в подобной ситуации. Ему никогда не приходилось утешать плачущих людей, говорить слова поддержки. Видимо, он всегда был хреновым другом. — Эй, со мной всё в порядке, слышишь? — сделал попытку Мин, вынуждая Тэ обратить свой взгляд на него. Тэхён разглядывал его с минуту, подмечая бледность кожи, остроту скул и тёмные круги, смешивающиеся с тенью от подрагивающих ресниц, поджимая губы, решая это никак не комментировать. Вместо этого, юноша поднял глаза немного выше, разглядывая нечто над головой Юнги. — Вишнёвый цветок? — почему-то перешёл на шёпот Тэхён. — Очень красиво. Мин несколько раз моргнул, не понимая, о чём идёт речь, с трудом поворачиваясь, всё ещё ощущая слабость во всём теле, не говоря про боль в области ладони и предплечья где, по-видимому, недавно была введена игла капельницы. Ха, а он и забыл про полотно, висящее над изголовьем кровати с изображением размашистого дерева в самом цвету. И впрямь красиво. Тэхён не стал ждать ответа, продолжая: — Разве на территории кампуса не растёт старое вишнёвое дерево? В прошлом году, я не застал цветения, был завал по учёбе, но, уверен, это завораживающее зрелище. На это Мин лишь заторможено кивнул. Ему тоже не удалось, за прошедшие два года, полюбоваться розовыми лепестками. Юнги никогда не хотелось занимать ведущие места по баллам в университете, но что-то заставляло его каждый год, перед экзаменами, зарываться в конспекты и зубрить всё, не желая упускать первого места, словно его и впрямь волнует эта стипендия. Сейчас же, он и думать не хочет, насколько сильно понизились оценки. Учителя наверняка думают, что Юнги попал в плохую компанию или занялся ещё какими-нибудь нелегальными делами, учитывая гору слухов, кружившихся в стенах учебного заведения. Можно подумать у студентов нет своей личной жизни. — Да, должно быть неплохо. — В этот раз мы должны вместе посмотреть. — Да… погоди, что? — Юнги выгнул бровь, понимая, что Тэхёну удалось заговорить ему зубы. — Когда… ты вот так пропал, все так переживали. И… я понимаю, что, наверное, кажется будто мы не настолько близки, но я, правда, очень волновался. И, стоило подумать, что с хёном может что-то случиться. Что я никогда больше тебя не увижу… — Тэхён резко схватил Юнги за руку, ту самую, спрятанную за слоем бинта. — Пообещай мне, что с тобой ничего не случится, хён. Что в следующем году мы вместе будем любоваться цветением дерева вишни. Юнги смог лишь сглотнуть, кивая, когда Тэхён вот так твёрдо взглянул ему в глаза, не отпуская руки, держа крепко и одновременно нежно, стараясь не причинять боли. Ким не задавал вопросов, что же произошло, в порядке ли Юнги, и тот был действительно благодарен за это. Потому что врать больше не было сил. Тэхён вдруг резко и заливисто рассмеялся, озаряя комнату слишком яркой улыбкой, от чего хотелось или улыбнуться в ответ или же вырвать себе глаза. — Ах, Юнги-хён и впрямь очень любит вишню. — Ким кивает в сторону прикроватной тумбочки, на которой валяются леденцы в ярких обёртках с вишнёвым вкусом. — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким милым. Игнорируя слабость, Юнги смог достать из-под себя подушку, кидая её в лицо Тэхёну, не скрывая раздражения. — Щенок! — беззлобно цедит парень, пока Тэ, который упал, пытаясь увернуться, поднимается, цепляясь за край кровати. — Теперь пошёл вон, от твоей болтовни у меня уже болит голова. Потирая ушибленный копчик, Тэхён встаёт на ноги, пятясь к двери. Юнги понимает, что из-за него Ким всю ночь бодрствовал и, пусть от одной мысли остаться одному в тишине комнаты накатывает непонятная паника, это не значит, что Мин вот так просто может позволить себе причинять кому-то беспокойство. Он махнул ладонью, словно веля проваливать, указывая на выход. Всё еще посмеиваясь, Ким повиновался, замирая лишь на пороге, кидая через плечо. — Юнги-хён? — Что тебе ещё? — недовольно фыркнул Мин. — Ты обещал, помнишь? — без тени смеха, спросил Ким. — Помню, — также серьёзно ответил Юнги. — Тогда, я пойду. — Да, иди. И он ушёл. Юнги уставился на то место, где всего несколькими минутами назад сидел Тэхён, говоря свою ванильную чушь, улыбаясь так обворожительно, что невольно забывалось про помятый вид парня. Сейчас же, в полном одиночестве, слыша собственное биение сердца, реальность обрушилась на Мина, точно дожидалась своего времени. Он в тысячный раз твердил, что не должен чувствовать себя плохо. Ведь есть столько людей, у которых происходят более ужасающий вещи. Но, сколько бы эта мысль ни проскальзывала в голове, ей мешала совершенно другая. «От этого я не стал менее значимым». Разве не так? Но, тогда почему Юнги не может позволить себе минуту слабости? Можно подумать он и вовсе не имеет на это право. Зарывшись пальцами в грязные волосы, Мин в принципе не может вспомнить, когда последний раз ему удалось заставить себя принять душ. На всё, что его хватало ближайшую неделю — это беспробудно пить, выкуривать по пачке сигарет в день и ненавидеть себя немного больше, чем обычно. Должно быть, Мин и впрямь представляет собой жалкое зрелище. — Юнги? — вывел из оцепенения знакомый голос. Мин вскинул голову, не желая встречаться с Чонгуком взглядом, всё же, не отводя глаз. Влажные волосы Чона зачёсаны назад, открывая вид на лоб, а по подбородку стекает капля, падая на крепкую грудь, впитываясь в белый свитер, принадлежащий Мину. — Стоп, что? — вырвалось из Юнги. — А, это, — Чонгук осмотрел себя, смущенно улыбаясь. — Джинсы были в порядке, а вот кофта вся замаралась в… В общем пришлось взять твою одежду, надеюсь ты не против. Чонгук прошёл вглубь комнаты, садясь на край кровати, прямо как Тэхён, вот только, в отличие от Кима, в наглую кладя ладонь на лоб Юнги. — Ты рылся в моих вещах? — поинтересовался Юн, не особо злясь из-за этого факта. — Хорошо, что ты предпочитаешь оверсайз стиль, — вместо этого, ответил Чон, убирая руку. — У тебя ночью поднялась температура. Сейчас вроде стало лучше. Ты голоден? У меня не было времени на готовку, но я заказал доставку. — Нет, спасибо. — Тебе нужно поесть и принять лекарства, не будь ребёнком, — Чонгук поднялся, собираясь отправиться на кухню. Юнги резко принял сидячее положение, шипя от накатившей боли, сдерживаясь от падения назад. Какого чёрта Чон ведёт себя так, будто ничего не случилось? Не то чтобы Юнги был недоволен, просто подобное поведение…. Несколько странное. — Я сначала приму душ, — возразил Юн, понимая, что не настолько смелый, дабы задать интересующие его вопросы. Чонгук недовольно поджал губы, но всё же упорствовать не стал, помогая Мину встать на ноги, мягко поддерживая за талию. От этого прикосновения, Юнги не знал, куда деть взгляд, уставившись в пол, минуя расстояние от спальни до ванной комнаты. Юнги хотел бы сказать, что душ помог ему прийти в себя, почувствовать жизнь, или хотя бы немного пробудиться, но всё было не так. Во-первых, он вообще не уверен, что способен на хоть какие-то явные эмоции, помимо постоянного ощущения вины и собственной никчёмности. Во-вторых, дойти до ванной комнаты, намылить тело пеной, смыть её холодной водой — уже казалось настолько тяжёлым испытанием, отчего только этого хватало, дабы пожелать умереть несколько сильнее прежнего. Парень встаёт перед зеркалом, всматриваясь в мутное отражение, не видя ничего большего, чем размытый силуэт. Мин даже и не пытается стереть пар с гладкой поверхности, хватая из прозрачного стакана одну единственную щётку. Он чистит зубы отвратительной сладкой пастой, — которую однажды неглядя закинул в корзину с покупками — время от времени, кривясь, прежде чем промыть рот водой, облегчённо выдыхая. На секунду ему приходит мысль, что вкус чем-то напоминает Чона. Такой же приторный, и от него тоже возникает странная оскомина на кончике языка. Вроде и хочется поскорее избавиться, а вроде как, и настолько дрянное, что начинает нравиться. Хмыкнув своим мыслям, открывает дверцу с зеркалом над раковиной, где находится немного медикаментов, которые туда запихнул Намджун, приговаривая «на всякий случай». Ха, как в воду глядел. Выбросив в урну влажный бинт, который Гук вроде как наказывал не мочить, лениво обрабатывает свежий порез, не желая смотреть на рану дольше нужного, сразу же перекрывая её новой повязкой. Не найдя никакого желания сушить волосы, взъерошивает пряди махровым полотенцем, после чего натягивает свободные чёрные штаны и такого же цвета толстовку. Пошатываясь, вываливается в гостиную, глазами пытаясь найти Чона. Чонгук, в это время, опёрся ладонями о столешницу, вперившись невидящим взглядом в таймер микроволновки. «Его что-то тревожит?» — задаётся вопросом Мин, подходя ближе, сам не понимая зачем, кладя руку на чужое крепкое плечо, обтянутое его белоснежным мягким свитером. Чон на секунду вздрагивает, прежде чем натягивает на лицо улыбку оборачиваясь. — Как ты себя чувствуешь? — его ладонь взметается в воздух, опускаясь на мокрые тёмные локоны Юнги, мягко поглаживая, вызывая волны мурашек. — Нормально, — пожал плечами в ответ, так непривычно для себя, позволяя этому прикосновению продолжаться. Он всматривается в чайную радужку парня напротив, стараясь не замечать отражение в безднах зрачков. И непонятное чувство наполняет сердце Мина, от которого появляется непреодолимое желание что-то сделать. Что угодно: закричать, удариться головой о стену или же прижаться к груди напротив, ощутить привычный бергамотовый запах. Юнги не уверен, может ли он сделать что-либо из этого, поэтому продолжает молча стоять, спрятав руки за спину, пальцами сжимая больную ладонь, не ощущая и тени боли. Зрительный контакт прервал звон микроволновой печи, оповещающей о завершении разогрева. — Чанёль сказал, что ты долгое время не питался, так что, я заказал суп и немного каши, — как бы между прочим, сообщил Гук, ставя две тарелки на барную стойку. — Чанёль? — глупо переспросил Мин, усаживаясь на стул. — О, это мой знакомый сонбэ. Он окончил медицинский и согласился подлатать тебя. Юнги слушал краем уха, беря в руки металлическую ложку, поблескивающую в утренних лучах солнца, ненароком пробившихся в комнату сквозь портьеры. Желудок скручивает болезненным спазмом от одной мысли о приёме пищи, но то, с каким ожиданием Чонгук смотрит на Юнги, заставляет его зачерпнуть бульон с плавающей зеленью, которую он терпеть не может. И это ещё один раз доказывает то, что они совершенно ничего не знают друг о друге. Вся информация лишь поверхностна, подпитанная слухами и первым впечатлением. «Тогда какого чёрта ты пытаешься ему угодить?» — шипит разум с ноткой раздражения, когда Юнги проглатывает жидкость, стараясь держать нейтральное выражение лица. Мин посылает внутренний голос куда подальше. Юноша не знает, о чём ему стоит говорить, если стоит вообще, учитывая сложившиеся обстоятельства. Чонгук наверняка будет задавать вопросы, на которые Юнги не знает ответа. Продолжая обдумывать правдоподобную отмазку, с усилием приканчивает тарелку супа, даже не замечая внимательный взгляд Гука, следящий за каждым его действием, точно коршун, на страже за малейшей оплошностью своей добычи. — Передай ему спасибо, — наконец, произнёс Юнги. — Что? — не понял Чон, заторможено моргая. — Я о твоём друге. Медике. Сонбэ. — А… ага, — окинул его странным взглядом Чон, который Мин решил проигнорировать. — И ты… Тебе тоже спасибо, — растерянно потёр шею Юн, опуская глаза. Он всё ещё не может смириться с мыслью, что Чонгук сидит в его квартире, в его свитере и наверняка пользовался гелем для душа Юнги. Это так странно и нереалистично, что Юн старается отгонять подобные мысли, вставая на ноги, дабы хоть чем-то себя занять. Плюнув на головокружение, которое, кажется, навсегда поселилось в организме парня, подходит к чайнику, нажимая кнопку включения. — Боюсь, чая у меня не найдётся, — проинформировал он, открывая практически пустой ящик с одной единственной упаковкой дешёвого кофе. — Могу предложить дрянной американ… Юнги не успел договорить, оборванный неожиданным прикосновением рук, обхвативших его талию. Мин замер, когда Чонгук прижался теснее к спине, положив подбородок на плечо, тихо дыша, опаляя ухо жарким дыханием идиотской приторно-мятной пасты, которую так неудачно купил Юнги. Сейчас же, этот запах кажется самым лучшим, что он когда-либо ощущал. Может, с ним сравнится лишь пряный аромат бергамота, того самого, который добавляют в этот ужасный горький чёрный чай. И сердце так сильно бьётся, оглушая своим стуком, но Юнги не уверен, его ли собственное зашлось в сбитом ритме, или это всё-таки сердце Чонгука выдаёт своего обладателя. Чайник начал медленно закипать, первые пузырьки появились на поверхности воды, тут же лопаясь, уходя в никуда, пока один человек продолжал плотно прижиматься к другому, не осмеливаясь двигаться дальше, наслаждаясь лишь толикой этой близости, точно боясь разомкнуть крепко сжатые пальцы на ткани толстовки в области живота. Можно подумать, если Гук отпустит — Юнги тут же испарится, исчезнет, словно эти самые пузыри, лопнув, не оставив после себя и следа. Впервые за многие месяцы и года, Юнги настолько сильно захотелось расплакаться, просто зарыдать как ребенок, споткнувшийся о неровность земли, роняющий слезы не из-за боли, а только чтобы его пожалели любящие родители. Потому что это простое, но интимное действие значит для него гораздо большее. Потому что он слишком давно ощущает себя одним в этом пустом, переполненным множеством, космическом пространстве. Просто вот так, ощущать чужое прикосновение, слышать дыхание, чувствовать тепло. Юнги понимает, что он реален. Не пыль на пути к взрыву очередной сверхновой. Не фантом, утопающий в атмосфере Земли. Ине призрак, потерявший собственное тело. Он здесь и он жив, вдыхая и выдыхая, медленно моргая, смотря, как вода закипает в старом потёртом чайнике милого розового цвета, который ему подарил Чимин на новоселье. Цвета клубничной жвачки, цвета заката на острове Чеджуо, цвета распустившихся бутонов дерева вишни.