Последний год

Двери разъехались с тихим шелестящим звуком, разрезавшим ночную тишину, которая на контрасте с громкими голосами на третьем этаже больницы почувствовалась гораздо более пустой, чем была на самом деле. Гермиона вышла на улицу и вдохнула полной грудью, все еще наслаждаясь знакомым запахом, несмотря на то что за несколько дней пребывания в Австралии уже практически к нему привыкла, перестав различать отдельные нотки, напоминающие, что она снова дома. Стояла глубокая ночь, сопровождаемая медленным течением звезд по темному небу, и, подойдя к мраморным поручням большого крыльца, Грейнджер оперлась на них ладонями, запрокинув голову. Маленькие искрящие точки плыли настолько медленно, что казалось, будто мир замер на месте, остановив вращение планеты, и в этом было столько спокойствия. Умиротворения. Такой резонанс с тем, что творилось у нее внутри. Пока она планировала свой отъезд, пыталась убедить Томпсона в том, что простого посещения матери на несколько дней не хватит, занималась множеством сложных вещей, было проще. Сейчас, когда все это оказалось позади и больше перед ней не маячила перспектива принятия тяжелых решений, ситуация накрыла ее с головой. Но вины не было. Весь год она только и делала, что допускала ошибки. Одну за одной, последовательно, целенаправленно. Словно за всю свою жизнь Гермиона сделала их слишком мало, и ее мозг решил сыграть с ней злую шутку, спровоцировав ее на такое количество неправильных поступков, чтобы то, что было раньше, показалось ей детской сказкой с не самым плохим концом. Но Грейнджер больше не чувствовала себя виноватой в том, что подкидывала ей судьба. И особенно в том, что позволила себе расслабиться и наслаждаться жизнью без оглядки на то, что происходит за пределами ее маленького изолированного счастливого мирка, который она себе создала. Было четкое ощущение, что она заслужила этот небольшой оплот спокойствия, который наделил ее силами идти по жизни дальше. Грейнджер не была уверена, что вина снова к ней не вернется. Возможно, сейчас она просто ее не видела, находясь в состоянии аффекта. Но Гермиона надеялась, что это все же излечение. Настоящее. Что она переступила тот рубикон, который уже не позволит ей вернуться к той себе, что существовала еще до приезда в Британию, потому что, видит Мерлин, меньше всего ей хотелось возвращаться в состояние постоянного контроля и самокопания. В ее жизни все еще все было плохо. Но она очень давно не чувствовала себя настолько свободной. Свободной от самой себя. — Гермиона, — донесся до нее знакомый голос, вырвавший ее из размышлений о бренности бытия, и Грейнджер резко обернулась, высматривая на парковке, даже в темноте ночи заполненной достаточным количеством автомобилей, окликнувшего ее человека. Заметив Майка, показавшегося из-за огромного внедорожника начальника больницы, она слабо улыбнулась и, дождавшись, когда парень быстрым шагом взлетит по ступеням и встанет напротив нее, приветственно кивнула. Выставив ладонь, она поймала ключи от своей машины. — Спасибо, — поблагодарила она его за то, что пригнал по первой просьбе ее автомобиль. Она практически не покидала больницу с того дня, как прилетела. В первый же день Гермиона выделила несколько часов, чтобы посетить министерство магии и получить распоряжение держать министра в курсе малейших изменений состояния матери, и после этого отлучалась ежедневно исключительно для того, чтобы на несколько минут вернуться в свою новую квартиру, привести себя в относительный порядок и, даже не оглядев обстановку, вернуться обратно. Но иметь под боком средство передвижения, которое можно использовать при первой же возможности, являлось необходимостью. Люк уже должен был прилететь в Британию, и сразу, как он разберется с ее документами о переводе и отправит их в Австралию, ей следовало показаться в университете и решить, что делать с обучением дальше. — Я тут сорок минут уже торчу, меня внутрь не пустили, — Майк кивнул в сторону входа больницы. — Что с твоим телефоном? — Джеки тебе не сказала? — нахмурилась Гермиона, но он лишь покачал головой. — Он сломался, входящие не всегда проходят. Я его дома оставила, все равно толку никакого, пока на папином. Времени нет что-то решить. — Могу глянуть, — Майк убрал руки в карманы джинсовых шортов и неловко перекатился с пятки на носок. — Не стоит, — Гермиона выдавила улыбку, пытаясь его отвлечь. Парень всегда тянул руки ко всей технике, но Грейнджер не была уверена, что то, что ее гаджет вышел из строя, не является следствием использования рядом с ним магии. Все же за долгие годы воздержания от волшебства она успела позабыть, что ему свойственно выводить электронику из строя. Хотя ее должна была на это натолкнуть постоянно барахлящая в их доме в Британии микроволновка, на которую, судя по всему, влияло наложенное следящее заклинание, но все время проживания в том здании для нее оказалось характерным думать совсем не о том, о чем следовало бы. — Как она? — спросил Майк, и Гермиона заметно погрустнела. — Все так же, — она подняла голову к небу, сдерживая подступающие слезы, которые в последние дни стали ее постоянным спутником. — Ни с кем не хочет разговаривать и почти ни на что не реагирует. — Тебя так к ней и не пустили? — задал парень новый вопрос, и Грейнджер покачала головой. Это убивало больше всего. Не было совершенно ясно, что сейчас происходит в голове ее матери, но терапевты запрещали и ей, и отцу с ней видеться, опасаясь, что они могут одним своим видом как-то негативно повлиять. Пока им дозволялось лишь оставлять свои подписи под разрешениями на проведение различных видов тестирования да, прижавшись друг к другу, коротать практически бессонные дни и ночи на небольшом диванчике в приемном покое в ожидании того, что ситуация хоть как-то изменится. — Джеки завтра будет свободна, — осторожно проговорил Майк, и Грейнджер опустила на него взгляд. — Скажи ей, что не сейчас, ладно? — попросила она, и он неуверенно кивнул. — Мне нужно время побыть с семьей, и на данный момент я хочу справиться с этим сама, — более твердо произнесла Гермиона, получив в ответ уже уверенный кивок. — Спасибо. Мне нужно идти. Не хочу оставлять папу надолго. — Иди сюда, — прошептал Майк, протянув руку, и она приблизилась, позволяя себя обнять. Отчаянно захотелось плакать, но Гермиона сдержалась, лишь поморщившись от свербящего в носу ощущения. Майк говорил что-то успокаивающее, но она не прислушивалась, лишь кивая. Когда парень отстранился, Гермиона еще раз одарила его натянутой улыбкой и, попрощавшись, направилась обратно в больницу. Проигнорировав лифт, Грейнджер медленным шагом поднялась на третий этаж и, преодолев несколько коридоров, оказалась в приемном покое психотерапевтического отделения. Подойдя к дивану, на котором сидя дремал ее отец, она оглядела напряженного даже во сне мужчину, принудительно подавив новую волну слез, грозившуюся затопить все помещение больницы. Он выглядел гораздо хуже нее. Гермиона хотя бы примерно представляла, что могла вспомнить ее мать, чтобы это могло отразиться на ней таким образом, но он не имел ни малейшего понятия об этом. Он тоже вспоминал постепенно, но в его памяти воскресали какие-то мелочи, которые положительно влияли на его эмоциональное состояние. К нему приходили забавные фрагменты ее детства, заставляющие его расплываться в такой счастливой улыбке, которую Гермиона не видела множество лет. И тем больнее было видеть эту улыбку при их отстраненных разговорах в процессе ожидания, зная, что за несколькими от них стенами их родной человек пытается что-то рассмотреть на потолке. Роджер открыл глаза, каким-то невероятным образом почувствовав присутствие Гермионы, и окинул ее вопросительным взглядом. Чуть сдвинувшись, он освободил ей больше места, и она присела рядом, тут же прижимаясь к его боку, и, сбросив обувь, подогнула под себя ноги. — Тебе нужно домой, — мягко произнесла Гермиона, легко коснувшись уже ставшей видимой щетины на его щеке. — Ты перестаешь выглядеть как квалифицированный врач, всеми уважаемый в этой больнице. — Завтра, — устало ответил он, и Гермиона почувствовала теплую ладонь на своем плече. Придвинувшись ближе, она позволила ему прижать себя максимально близко и опустилась щекой на его грудь, прикрывая глаза и прислушиваясь к размеренному стуку сердца. — Все будет хорошо, — прошептала Гермиона, пытаясь убедить в этом не только его, но и себя. — Обязательно, — уверенно ответил ее отец. — Поспи. И Грейнджер позволила своему сознанию раствориться в сонной неге, ощущая легкие поглаживания по волосам.

* * *

Секундная стрелка отсчитывала мгновения, громко стуча по вискам и разделяя постоянно возникающие в голове предложения на отдельные слова, долбящие по стенкам черепа. Тик. Маленькая. Так. Подлая. Тик. Эгоистичная. Так. Трусливая. Тик. Дрянь. Так. Драко бросил раздраженный взгляд на Криса, не отвлекающегося от часов, висящих над выходом с кухни, и отбивающего по столу пальцами ритм, точно соответствующий вспыхивающим в его мыслях словам. Но Малфой принудительно подавил любые желания грубо высказать свое мнение о звуке, который злил еще больше. Хотя больше, как он думал, уже некуда. Сейчас та пустота, что накрыла его с головой, следовало прозвучать последним словам Криса об отлете Грейнджер, казалась самым желанным чувством на свете. Прострация и полное непонимание легко поддавались контролю. Они просто были, а Драко бродил в своих мыслях, пытаясь нащупать тот ключевой момент, который заставил Грейнджер исчезнуть подобным образом. Он верил, что она не могла так поступить без веской причины. Просто не могла. Верил первые несколько часов. Но потом обухом по голове садануло то, что не там Драко искал причину. Нужно было понять, когда случился тот ключевой момент, в который он решил, что Грейнджер на такое неспособна. Напротив, именно на это она и была способна. Всегда. Однако она умела казаться невинной. Непогрешимой. Разумной. И где-то там, в моментах, в которых он терял себя в ее глазах, он забыл о том, кем она была на самом деле. Маленькой. Подлой. Трусливой. Эгоистичной. Дрянью. В отдалении раздался хлопок двери, и Крис встрепенулся, устремив взгляд на выход с кухни. А по венам Драко побежало предвкушение возможности сорвать злость хоть на ком-то причастном. На ком-то, кто знал больше и поддержал ее решение. Ожидаемо поддержал и, скорее всего, умышленно ему поспособствовал. Малфой думал, что ему никогда не захочется по-настоящему причинить кому-то вред после всего, что он видел. Ему казалось, что у него в принципе атрофировалось любое чувство, которое может заставить кого-то ненавидеть настолько сильно. Но выяснилось, что все, что он себе надумал, — полная херня. Не только о себе. Но и о ней. В проходе показался Джим и, оглядев присутствующих, понимающе усмехнулся, махнув рукой. Оглянувшись за спину, он дернул головой в сторону кухни и, развернувшись, удалился, оставляя двух ждущих человек лицом к лицу с третьим. Который мог хоть что-то прояснить. И снизить желание послать нахер все обстоятельства приговора, принуждающего Драко уделять слишком много внимания надвигающейся защите диплома, прямо сейчас отправиться в Австралию, найти Грейнджер среди пятимиллионного населения города, в котором она спряталась, и задушить собственными руками. Теперь уже в прямом смысле этой фразы. Люк перегнулся через косяк и, нахмурившись, посмотрел сначала на Криса, затем на Драко. Ни разу не смутившись под двумя не самыми доброжелательными взглядами, он лишь покачал головой. — А я-то надеялся, что хоть сегодня высплюсь, — проговорил Уокер настолько устало, словно ему все последние дни приходилось носить целый мир на своих плечах. Сбросив дорожную сумку на пол, он сделал еще шаг и, опершись плечом на косяк, скрестил руки на груди. — Привет. — Привет, — ответил ему Крис настолько ядовито, будто через его голосовые связки пробегала кровь Драко. Точно такая же отравленная. Люк опустил голову, посмотрев себе под ноги, и шумно выдохнул. Помолчав несколько мгновений, он вновь перевел взгляд на пытливо разглядывающих его парней. — Крис, хватит, — твердо произнес Уокер и, развернувшись, прижался спиной к косяку. Скрестив ноги, он запрокинул голову и прикрыл глаза. — Ты, конечно, молодец, что продумал сразу все варианты и решил быстренько подготовить почву к тому, чтобы я в очередной раз мог блеснуть своими мудаческими талантами, но, честное слово, в этот раз твоя инициативность вообще была не к месту. — Уверен? — спросил Крис. — Абсолютно, — хмыкнул Люк, и на его губах появилась грустная улыбка. — Про постель было забавно. В контексте того, что мы не очень хорошо распрощались, особенно. — Мы вообще больше ни о чем не молчим? — уточнил Крис, вопросительно вскинув бровь. Драко медленно перевел на него взгляд, уловив, насколько быстро изменился его голос. Больше никакого яда. Осуждения. Подозрения. Лишь спокойствие, которое тут же направило его мысли в том направлении, которое, судя по всему, было за все последнее время единственным по-настоящему правильным. Твою ж херову мать. — А смысл? — пожал Люк плечами. — Если он до сих пор сам не допер, сейчас точно понял, — Уокер открыл глаза и посмотрел на Драко. Заметив что-то на его лице, он слегка склонил голову влево, будто извиняясь, а следом опустил взгляд на свои ступни. — Кто б знал, как меня все это достало. — Значит, все? — снова подал голос Крис. — Все, — едва заметно кивнул Люк, не отрывая взгляд от пола. Крис посмотрел на Драко и расплылся в извиняющейся улыбке. Но почти сразу, проигнорировав осуждение, плескавшееся в глазах Малфоя, он снова уделил внимание другу. — Клиффорд ждет тебя завтра, ему нужно какое-то заявление от Гермионы. — Я в курсе, мне Томпсон звонил перед самолетом, — ответил Уокер. — Почему ты ее не отговорил? — продолжил допрос Крис, пока Драко переводил взгляд с одного на другого, пытаясь переосмыслить весь учебный год. Пытаясь понять, было ли хоть что-то настоящее в том, что происходило в последние месяцы. — Потому что я бы не смог, что бы ни сказал, — раздраженно процедил Люк. — Единственное, чего бы я добился, — это еще одного конфликта, и я бы, может, и пошел на это, если бы все не было настолько серьезно. Она и так практически ничего сейчас не соображает, ей только моих необоснованных психов не хватало, я вообще не имею права ей что-то предъявлять, — подняв взгляд и посмотрев на Криса, он устало вздохнул. — Давай с подробностями позже, я за последнюю неделю спал от силы часов пятнадцать. — Что случилось? — задал новый вопрос Крис. — Джин, — коротко проговорил Люк. — То же, что с моей матерью. Реакция только очень странная. — Как Гермиона? — напряженно поинтересовался Крис. — Сам как думаешь? — ответил Уокер таким тоном, будто его спросили о том, на самом ли деле Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. — Как с ней связаться? — немного раздраженно произнес Крис. — Пока только через отца, — пожал плечами Люк, и воцарившаяся тяжелая тишина заставила его нахмуриться. Он склонил голову, посмотрев на друга еще внимательнее, а затем повернулся к Драко, окинув его таким же взглядом. Зависнув буквально на несколько секунд, Уокер тихо рассмеялся, но этот смех насквозь пропитался отчаянием. Через несколько секунд его смех резко оборвался, и Люк вперился в непонимающе хмурящегося Криса колким взглядом, впервые за сегодняшний день напоминая привычного себя. — Серьезно? — язвительно протянул Уокер, выплюнув это слово вместе с таким количеством осуждения, словно разговаривал с по-настоящему страшными людьми. — По одной моей фразе о том, что пока до нее не дозвониться, ты решил, что она до такой степени рехнулась? — он перевел взгляд на Драко и посмотрел на него с еще большим осуждением. — А ты поверил его предположениям на слово? Ты так и не понял, что он вечно драматизирует? — Люк дернул голову в сторону тихо стонущего Криса, видимо полностью осознавшего, что завел всех своим предположением о глупости Грейнджер совершенно необоснованно. — Ей что, двенадцать? — риторически спросил Уокер, оттолкнувшись от стены. Подойдя к столу, он тяжело опустился на стул и, отставив локоть, устало уронил на ладонь голову. — Почему вас все считают умными, не понимаю, — пробормотал Люк себе под нос и, посмотрев на Криса серьезным взглядом, продолжил: — У нее проблемы какие-то, на входящие телефон через раз реагирует, но она не может уйти из больницы сейчас на долгое время, чтобы это исправить. — Звонить Роджеру, значит, — вяло сделал вывод Крис. — У них там ловит так себе, так что не факт, что дозвонишься, — отстраненно проговорил Уокер, кинув взгляд в окно, за которым начинал брезжить рассвет. — Она сама наберет, когда мысли в порядок приведет. Пока ей не до разговоров, будь уверен. — Она вообще больницу не покидает? — впервые сорвавшись на обеспокоенный тон, спросил Крис. — Практически, — равнодушно ответил Люк и, посмотрев на Драко, сдвинул брови. Вновь встретившись взглядом с Крисом, он проговорил непреклонным, больше напоминающим приказной, тоном: — Иди спать. Тот, посмотрев сначала на одного, потом на другого, очень быстро поднялся и скрылся без единого возражения, и Драко показалось, что сделал он это исключительно потому, что умудрился за несколько дней ожидания своими вскользь брошенными рассуждениями поднять злость Малфоя на такой уровень, что сейчас ее ничто не могло уравновесить. Хотя не факт, что это не было сделано специально. Сейчас Драко вообще не понимал, с какого времени его начали целенаправленно бесить, постоянно направляя его мысли на то, что Люк — полный ублюдок, который воспользуется любым подходящим моментом, чтобы вернуть Грейнджер в свои объятия. А в том, что происходило именно это, у Малфоя не осталось ни единого сомнения. — Надо пояснять или сам все сложишь? — дождавшись, когда шаги Криса перестанут раздаваться, затихнув на втором этаже, спокойно спросил Люк, откинувшись на спинку стула и встретившись с его колючим взглядом. — Зачем? — Стимул, — пожал Уокер плечами. — Идея Криса, моя реализация. Он не одобряет мои методы, но Гермиона ему очень доступно объяснила, почему это работает, так что он отключил вечную королеву драмы и, когда было нужно, подыгрывал. — Ссоры между вами тоже не было? — нахмурился Драко, вспоминая все случайно брошенные фразы, которые заводили его больше всего, и пытаясь определить, кто был вовлечен. Судя по всему, все. Его ушей постоянно касались какие-то порой совершенно отстраненные реплики, но каждая из них неизменно наталкивала на мысли, что Люк не побрезгует ничем для достижения своей цели. Он ничего не знал о человеке, сидящем напротив. Как и говорила когда-то Грейнджер — ни единого слова правды. — Была, почему же, — поморщился Люк. — Я изначально не хотел принимать в этом участия, но Мел бывает очень убедительна и слишком легко может повлиять на мои решения, когда действительно этого хочет. Я пятнадцать лет пытаюсь научиться не прогибаться под ее мнение, но эта девушка всегда добивается того, чего хочет, — он закинул ногу на ногу и, положив лодыжку на колено, постучал пальцами по столу, отвлекая Драко от активной мозговой деятельности в попытке сопоставить все, что Малфой видел и знал. — Очень легко поддерживать иллюзию того, что я все еще настроен против тебя, когда об этом постоянно упоминают мои друзья, правда? — Драко отстраненно кивнул, потеряв за удивлением весь свой настрой выплеснуть ярость хотя бы на ком-то, раз пока у него не было возможности сделать это на той, кто это заслужил. — Негативом управлять просто. Легче всего предсказать поведение человека, когда он злится, кого-то ненавидит… или ревнует и считает, что кто-то может умышленно пользоваться своим положением рядом с девушкой, которая имеет значение, — Люк перевел взгляд в окно и отрешенно закончил: — Еще легче предсказать, как обернутся сказанные вовремя слова, когда человек реагирует на все это точно так, как реагировал бы сам. — Можно было не усложнять все настолько, — жестко прокомментировал все озвученное Драко. — Ты бы поверил? — резко повернувшись к нему, тем же тоном спросил Люк. Малфой не стал произносить очевидный ответ. Он бы в жизни не допустил возможности того, что человек, когда-то ему угрожавший, в один момент перестал видеть в нем худшее, что могло случиться с Грейнджер. И даже не потому, что его постоянно настраивали против Уокера. Собственное эго не позволило бы это признать, и Драко это очень хорошо понимал. — Именно, — прочитав ответ в его глазах, уверенно кивнул Люк. — Ты бы никогда не прислушался к моим словам, скажи я их просто так. Ты изначально видел во мне соперника, и ты бы собственный язык проглотил, но никогда не признал, что я прав. — У меня были причины. — Были, — не стал ничего отрицать Уокер. — Я предупреждал тебя, что так и будет. Мало того, я тебе даже причины прямым текстом озвучил. — Если все было предрешено, вопрос «зачем» вновь становится актуальным, — Драко сжал ладони в кулаки, пытаясь не зацикливаться на звучащих словах и не позволять им проникать слишком глубоко, даже если понимал, что в этом нет никакого смысла. Раз уж начался откровенный разговор, ему придется сегодня выслушать все, чтобы получить нужную ему информацию в ответ. — Мел почему-то решила, что у тебя действительно есть шанс. А я привык доверять ее умению чувствовать людей. Но она не знает о тебе того, что знает Гермиона. Глупо ее винить, — пожал плечами Люк и нахмурился. — Мне жаль, я надеялся, что тебе хватит времени. Кто ж знал, что все случится вот так, — он сделал два оборота рукой, отставив указательный палец, словно один простой жест мог отразить всю происходящую ситуацию. — Ее мать, значит, — ухватился Драко за самую важную прозвучавшую сегодня новость, на которую раньше не обратил должного внимания. Уокер молча кивнул. — Вспомнила или забыла? — Вспомнила, — ответил Люк. — Что? — осторожно спросил Малфой, пристально следя за выражением его лица. Вопрос являлся очень опасным, но ему необходимо было понять, насколько глобально произошедшее, чтобы найти хоть какие-то оправдания поступку Грейнджер. Злиться на нее было просто. Понять, почему она так поступила, гораздо сложнее. Но в это же время гораздо важнее. — Никто не знает, — напряженно проговорил Уокер. — Джин сейчас находится в больнице и не реагирует на внешний мир. Не разговаривает ни с кем, почти все время смотрит в одну точку и словно не осознает реальность. Есть подозрения на то, что воспоминания как-то повредили ее психику и, возможно, очень серьезно. Разрешение на ее участие в программе они смогли получить без одобрения Гермионы, потому что там сама Джин выступила инициатором, но в том случае, если она становится недееспособной, решения за нее принимает семья. А Роджер в жизни бы не дал это разрешение в таких обстоятельствах, не посоветовавшись с Гермионой. А Гермиона… — он замолчал, многозначительно вскинув брови. — Не дала бы разрешение удаленно, не зная всех мелочей, — закончил за него Драко, и тот кивнул. — Это ее мать. Ты поступил бы иначе, окажись твои родители в такой же ситуации? Малфой хотел бы ответить, что он никогда не повел бы себя так, как Грейнджер. Эти слова громко скандировал внутренний голос, постоянно напоминающий, что с ним никто не имел права так поступать. Но мог ли он уверенно сказать, что на самом деле не поступил бы так же, если даже примерно не мог представить, как чувствовал бы себя на ее месте? — Как она умудрилась договориться о переводе? — сменил тему Драко, не желая акцентироваться на прозвучавшем вопросе. — Пригрозила Томпсону, что подаст заявление об отчислении, если он ей не позволит, — улыбнулся Люк, и в его ответе было столько восхищения, что Малфой поморщился. — Он никогда бы не допустил потерю такого ценного кадра. — Почему ты так к ней относишься? — спросил Драко, решив по максимуму воспользоваться обстановкой настоящей честности от человека, который никогда не говорил правду просто так. — Как? — непонимающе нахмурился Уокер. — Ты ее боготворишь. — Это так кажется со стороны? — недовольно скривился Люк, и Драко уверенно кивнул. — Я ее не боготворю. Я, наверное, лучше всех осознаю все ее недостатки. Но я их принимаю, как она принимает мои, — пожал Уокер плечами. — Я хреновый человек и прекрасно это понимаю. Но она всегда вставала на мою сторону и ни разу меня по-настоящему не осудила, что бы я ни делал, а видит Бог, я заслуживаю осуждения, наверное, больше, чем любой человек на планете. За множество вещей. Если бы не она, кто знает, что бы со мной стало в тот период моей жизни, когда мы познакомились, и добился бы я хоть чего-то из того, что имею сейчас, — Люк склонил голову, пристально рассматривая Малфоя, а следом на его губах отразилась тень характерной ему ухмылки. — Очень знакомое чувство, правда? Драко отвел взгляд, не желая признавать очевидного. Но хотя бы себе не следовало лгать. Главное, что было в Грейнджер, — понимание. Ведь именно это завораживало в ней больше всего, правда, Малфой? Несмотря на все их прошлое, на то, что их связывало до этого года, от нее не наблюдалось никакого осуждения за те его поступки, за которые его действительно стоило винить. Она принимала все как должное, словно в этом никогда не было ничего страшного. Даже то, за что сам Драко не мог себя простить, она простила без оглядки на то, что ей самой пришлось из-за него пережить. — Я могу осуждать этот ее поступок, потому что неоднократно просил ее не запускать все до такой степени и постоянно напоминал о том, что именно так ей и придется себя повести, — вновь привлек его внимание Люк, и Драко перевел на него взгляд. — Но имеешь ли ты на это право? — указав на него ладонью, спросил Уокер. — Это ведь именно ты подтолкнул ее к тому, чтобы все зашло настолько далеко. Люк встал и под пристальным, ловящим каждое его движение, взглядом медленным шагом подошел к окну. Позволив утренним рассветным лучам осветить свое лицо, он скрестил руки на груди, задумчиво уставившись вдаль. — Она очень сильный человек. По-настоящему сильный, я не встречал никого, кто был бы похож на нее. Но она настолько устает от этой силы, что перед такими же сильными людьми теряется и позволяет слабостям выплывать наружу, — развернувшись, Уокер полуприсел на подоконник и посмотрел на Драко серьезным взглядом. — Ты использовал эти ее слабости. И продолжил ими пользоваться и после того, как я просил тебя этого не делать, и после того, как сама Гермиона рассказала тебе о родителях. — Малфой недовольно нахмурился на озвученные слова, но Люк предостерегающе цокнул языком. — Мне Мел рассказала, не находи еще больше причин ее ненавидеть, — пояснил Уокер свою информированность об этом аспекте их с Грейнджер взаимоотношений. — Прежде чем винить Гермиону, подумай о том, кто поставил ее в условия, в которых ей пришлось сделать кому-то больно. И о том, не поступил ли ты точно так же, когда решил без учета ее мнения триггернуть ее на прошлое. Принимая это решение, ты хоть на секунду засомневался? — Естественно, — процедил Драко. — Почему ты сомневался? — с намеком спросил Люк, и Малфой еще острее почувствовал себя так, будто он сидел на кресле в кабинете Снейпа, который в это время отчитывал его за поступки, как неразумного подростка. Захотелось позволить все еще медленно плывущей по венам ярости выйти наружу. Но ответ на озвученный вопрос изменил ее течение, направив в другом направлении. Потому что Уокер был прав. Драко ни разу не задумался о том, как Грейнджер отнесется к этому решению. Он сомневался только потому, что не знал, как это отразится на них. И хоть он и был прав в том, что сделал, в его голове ни разу не возникло вопроса: а следовало бы спросить ее об этом? Конечно, она сказала бы «нет», и именно поэтому этот вопрос и не требовался. Но у него не появилось ни единой мысли о том, что его решение неправильное не из-за того, что Грейнджер может его за это не простить. — Неважно, что это помогло, — снова заговорил Люк. — Могло ведь и навредить, но ты это проигнорировал. Я не могу тебя осуждать, потому что поступил бы так же, но я достаточно с собой честен, чтобы признавать вслух, что, если мы с тобой считаем этот твой поступок необходимым, это не делает его хорошим. И самым важным в этом является то, что для тебя стало приоритетным твое мнение, а не ее. Как и все это время для тебя в приоритете стояло собственное желание быть рядом с ней, а не то, чем потом это обернется, — Уокер снова подошел к столу и посмотрел на Драко прямым взглядом. — А теперь подумай, не стал бы ты снова на нее давить, если бы она сегодня прилетела со мной и сообщила, что возвращается домой? — Не стал бы, — твердо ответил Малфой, отгоняя любые сомнения. Ведь не стал бы? — Уверен? — Малфой кивнул, но даже для него это движение показалось больше неловким, чем убежденным. — Я тоже был уверен, что не стал бы. А потом целый год оправдывал себя за то, что стал, когда передо мной маячила возможность на самом деле ее потерять. Никогда не говори, что не сделал бы чего-то, если перед этим выбором не становился, — очень яро проговорил Люк, но затем осекся. — Если ты будешь с собой честен, ты признаешь, что виноват в том, как все закончилось, не меньше, чем она. Вы оба знатно накосячили за все это время. И этот конец был самым ожидаемым, потому что отношения, в которых слишком много тайн, давления и эгоизма, обязательно закончатся отвратительно. Теперь ты понимаешь это не хуже, чем я. Уокер произнес это спокойно, практически не спотыкаясь на сказанных словах, но Драко все равно заметил те моменты, которые вызывали в душе слишком откровенного для привычного образа парня самый большой отклик. Люк отвел взгляд и, подойдя к выходу с кухни, подхватил с пола оставленную там ранее сумку. — Ты можешь позвонить ей сразу, как у нее появится связь с внешним миром. Я сам дам тебе номер, если ей придется его сменить, потому что понимаю, как сильно тебе хочется высказаться. Я даже могу дать тебе ее адрес, если все это тебе хочется сказать лично, — произнес Уокер, смотря прямо перед собой, а затем обернулся через плечо. — Но я прошу тебя не делать это до того момента, как хоть что-то станет ясно с ее матерью. Чувство вины — отвратительная штука, которая слишком сильно влияет на мышление и заставляет делать глупости. Одну глупость она уже сделала. Не вынуждай ее делать то, за что она никогда себя не простит. Люк ушел, а Драко так и остался на кухне, забыв о том, что за последние дни спал вряд ли хоть немногим больше, чем Уокер. Он пытался уложить в голове весь пласт той информации, что сегодня узнал, но с каждой новой минутой запутывался в себе все больше.

* * *

— Это очень интересно, но я практически ничего не поняла, — нахмурившись, Алексис подняла взгляд от переплетенных шелковыми нитями листов итоговой методики, разработанной Гермионой и Люком, и, посмотрев на Грейнджер, поправила съехавшие с переносицы очки. — Ты сможешь мне как-то подробнее это разъяснить? — спросила она, прикрыв папку. — Немного позже, — уклончиво ответила Грейнджер, не обозначая каких-либо конкретных сроков. Она бросила беспокойный взгляд в сторону больницы, возвышающейся через дорогу от того кафе, в которое ей пришлось выбраться, чтобы встретиться с женщиной, которая возникла на пороге приемного покоя прошлым вечером, видимо поговорив с министром и узнав о ее возвращении и достигнутых успехах. Алексис бескомпромиссным тоном сообщила, что ей необходимо увидеть методику, которая дала результат, и, назначив время и место, удалилась, не позволяя Гермионе вставить ни единого возражения. Следовало поблагодарить ее хотя бы за то, что позволила встрече состояться как можно ближе к больнице, от которой Грейнджер по возможности по-прежнему старалась значительно не отдаляться. Томпсон разрешил ей взять несколько недель полного отдыха, позволив изучить остатки непройденного курса удаленно. Он пошел ей навстречу после того, как просмотрел все заключения на ее мать, о состоянии которой все еще не было ничего ясно, и согласился, что сейчас Гермионе лучше всего находиться поблизости, чтобы постоянно мониторить изменения и, в случае чего, вовремя отреагировать на смену состояния матери. Врачи предполагали, что ее мать просто закрылась от внешнего мира, переживая стресс, но никаких катастрофических последствий не ожидали после того, как были закончены тесты. Не обнаружили ни единого повреждения мозга, и главной стала гипотеза о том, что Джин Грейнджер просто изолировала себя на время от внешних факторов. Что она просто не желает ни с кем общаться. Отец Гермионы постепенно возвращался к прежней жизни, выйдя на работу и прибывая в больницу ежедневно только по вечерам на несколько часов, но сама Грейнджер старалась отлучаться исключительно на непродолжительное время, чтобы точно не упустить момент, когда мама придет в себя. Но сегодня ей пришлось с самого утра отправиться в университет, и то огромное количество часов, что она находилась в неизвестности, оказались для нее невыносимыми. — Мне бы человечка, который смог бы это адаптировать к нашим ребяткам, — задумчиво проговорила Алексис, и Гермиона резко к ней повернулась. — Я говорила, что у меня магистратура на носу и я от нее не откажусь, — ровно произнесла Грейнджер, уже не в первый раз за сегодняшний день отбиваясь от весьма прозрачных намеков женщины на то, что ей следует отдать предпочтение колдомедицине, а не магловской психотерапии. — Да я и не про тебя, — беззаботно улыбнулась Алексис, поднимаясь. Бросив на стол деньги за свой кофе, она одарила Гермиону более широкой улыбкой. — Я пытаюсь набрать группу хоть что-то соображающих учеников, но найти кого-то талантливого сейчас очень сложно, — она обиженно надула губы, и Грейнджер, покачав головой, тихо рассмеялась. Алексис была практически в два раза старше ее, но иногда напоминала только-только перешагнувшую линию подросткового возраста девушку, которая периодами вела себя как заводная игрушка на очень мощных батарейках. — Говорю этим кретинам из образовательного отдела, что нужно внедрять колдомедицину еще на этапе школьного обучения, чтобы хоть какой-то интерес детям привить, а они уперлись, как дромароги, со своими защитными заклинаниями, — широко распахнув глаза, Алексис прикрыла рот ладонью и огляделась, проверяя, не услышал ли их кто-то из маглов, но расстояние до ближайших людей было слишком внушительным. Посмотрев на Гермиону, она указала на нее ладонью с двумя отставленными пальцами, и покачала папкой, зажатой в другой руке. — Раз ты перестала бегать от сама-знаешь-чего, в следующий раз мы встречаемся в моем любимом кафе. Там мне и объяснишь разницу в этих ваших методах. — Договорились, — улыбнулась Грейнджер. — Чувствую, в этом году мне снова придется пытаться сделать из настоящих глупцов хоть кого-то полезного, — вновь начала намекать на очевидное Алексис, подхватив сумку со спинки стула. Убрав документы, она посмотрела на Гермиону. — Мне бы тебя или кого-то вроде тебя. Столько всего можно было бы провернуть. Есть у меня идейка попробовать проверить, как отреагируют пострадавшие от Круциатуса, если с ними объединенными методами позаниматься, — она расплылась в улыбке, которая напомнила Гермионе фильмы о сумасшедших ученых. — Я все же надеюсь, что когда-нибудь ты передумаешь. Не зря ваш главный мне говорил, что ты самая талантливая из сама-знаешь-кого. Ты точно у нас бы прижилась. — Кто знает, — пожала плечами Грейнджер, поднимаясь. Расплатившись за свой кофе, она накинула легкую кофту, чувствуя, как приближающийся июнь стал облизывать кожу прохладным воздухом. — Спасибо, что нашла время, — став серьезной, поблагодарила Алексис. — Когда станет попроще, выдели мне побольше получаса, хорошо? — Обязательно, — кивнула Гермиона, и та, бросив прощание, быстрым шагом направилась за угол, явно выискивая любую возможность поскорее трансгрессировать в привычный для нее мир. Вернувшись в больницу, Грейнджер подошла к стойке регистрации, тут же уловив оживление среди принимающего клиентов персонала. Одна из самых молодых девушек, которая большую часть времени отмечала прибытие и отбытие Гермионы, поймала ее взглядом и расплылась в возбужденной улыбке. — Гермиона, тебя Нильсон искал, — уведомила она, стоило Грейнджер подойти ближе. — Это очень-очень срочно, — с намеком проговорила девушка, имя которой Гермиона за всеми происходящими событиями так и не запомнила. — Врешь, — с надеждой сказала Грейнджер, и та покачала головой. — Весь третий этаж на ушах стоит с самого утра, — произнесла девушка, всего несколькими словами воскресив ее надежды. — Но с тобой невозможно связаться. — Тогда я пошла, — поморщившись от становящихся все более неприятными проблем из-за отсутствия телефона, Гермиона быстро оставила свою подпись на регистрационном бланке и, направившись к лестнице, практически моментально поднялась на нужный этаж. Добравшись до кабинета главного терапевта, Грейнджер постучала в дверь и, дождавшись ответа, заглянула внутрь. — Гермиона, вы вернулись, — констатировал Нильсон ее приход, на мгновение отвлекшись на потревожившего ее человека, и вновь опустил взгляд в листы, в которых она сразу узнала результаты тестирования ее матери. — Входите. Грейнджер прошла внутрь и опустилась в кресло напротив, пытливо рассматривая лицо мужчины и пытаясь понять, к каким новостям следует готовиться. Тот, нахмурившись, просмотрел последний лист и, отложив его, поднял на нее взгляд. — Джин начала разговаривать, — поведал ей Нильсон, и от нескольких слов кровь в ее венах забурлила, словно моментально достигла температуры кипения. — Она звала вас. Мы провели сразу несколько простых тестов, и по результатам я не могу констатировать какую-либо опасность вашей встречи, но вы сами понимаете, что случай очень специфический. Она выглядит нормально, и я уверен, что ей это не навредит, но я не могу принимать такое решение без вашего одобрения. Так что решить, что нужно делать, придется вам. Гермиона опустила взгляд на свои ладони, нахмурившись. Раньше, еще до всех событий последнего года, она не задумываясь выждала бы больше времени, необходимого ей, чтобы перебороть страх совершить ошибку. Она в первую очередь задумалась бы о перспективе поражения, не прислушиваясь к тому, что возможность успеха являлась более вероятной. Раньше Грейнджер испугалась бы встретиться лицом к лицу с матерью, которая, быть может, прямо сейчас ее уже возненавидела, вспомнив, кто она на самом деле. Но сейчас страха не было. — Хорошо, — уверенно проговорила Гермиона, посмотрев на Нильсона, и тот кивнул. — Мне нужна ваша подпись о том, что вы осознаете риски и принимаете это решение, зная всю информацию, — он протянул Грейнджер нужный бланк, и она быстро оставила там свое согласие лежащей рядом ручкой. — Можете идти, у нее сейчас медсестра, она уведомлена, что вы можете появиться. Дождитесь меня, я понаблюдаю на всякий случай. Я освобожусь через пятнадцать минут. Выйдя из кабинета Нильсона, Гермиона спустилась на первый этаж, воспользовавшись выделенными ей минутами ожидания. Добравшись до телефона для посетителей, она по памяти набрала номер и, дождавшись ответа, прикрыла глаза, готовясь сообщить новости. — Пап, она заговорила, — практически на грани шепота произнесла Грейнджер, чувствуя, как к горлу подступают слезы облегчения. — Я выезжаю, — тут же выпалил Роджер, и она улыбнулась, слыша в его голосе искреннюю радость. — Она хочет увидеть меня, — продолжила Гермиона, сжав трубку в ладони до онемения пальцев. — Я подписала свое согласие, не посоветовавшись с тобой. Я почти не задумалась, но сейчас я… — Боишься? — спросил отец, не окрасив тон ожидаемым ей осуждением. Грейнджер всхлипнула, и он сразу снова заговорил: — Гермиона, если бы была опасность, врачи никогда бы этого не допустили, не проверив все еще раз. Ты и сама это знаешь. — А что, если… — Гермиона, — настойчиво перебил ее отец. — Джин пошла на участие в программе, осознавая все риски. Тебе нужно принять, что она врач и понимает все не хуже тебя. Если она готова так рисковать ради этих воспоминаний, ты должна учесть ее позицию. Это не только твое решение, но и ее, — он помолчал несколько мгновений, в которые Грейнджер не знала, что еще сказать. — Для нее гораздо невыносимее мысль о том, что она окончательно тебя забудет, чем то, что она как-то может пострадать. Все это время она мучается, теряя то, что для нее важнее всего. Не лишай ее этого, если она сама об этом просит. Я прошу тебя в этот раз побыть не тем, кто пытается ее вылечить, а просто ее дочерью. Пожалуйста. — Хорошо, — сдалась Гермиона, стерев выступившие в уголках глаз слезы. — У меня около десяти минут. — Я приеду сразу как смогу, — пообещал Роджер, и Грейнджер повесила трубку. Вернувшись на третий этаж, Гермиона прошла к палате матери и остановилась в проходе таким образом, чтобы ее не было видно из окна палаты, не до конца прикрытого плотными жалюзи. Скрестив руки на груди, она с улыбкой наблюдала за тем, как ее мать, сидя на кровати, перелистывала книгу, время от времени что-то говоря медсестре, которая сидела в кресле рядом. За все это время Гермиона видела мать лишь однажды, и тогда та просто лежала, не реагируя на тех, кто появлялся за окном из палаты. Нильсон тогда сказал, что лучше ей больше не оказываться в такой близости на случай, если кто-то из медперсонала не закроет жалюзи и Джин сможет ее увидеть. Тогда ее мама выглядела болезненно. С мертвенно бледным лицом, не искаженным ни единой эмоцией, она напоминала мертвеца, бездумно смотрящего в потолок. Но сейчас Джин действительно выглядела так, будто не было этих бесчисленных дней ожидания, в которые никто ничего не понимал. — Готовы? — раздался за ее спиной голос Нильсона, и она, шумно выдохнув, кивнула. Почувствовав ободряющее прикосновение к плечу, Гермиона натянуто улыбнулась. За долгие годы постоянного пребывания в этой больнице и многочисленное количество практик, проходимых именно здесь, персонал успел привыкнуть и к ней, и к ее родителям. Если бы факт того, что ее узнавало каждое лицо в этой больнице, не был таким тоскливым, это казалось бы ей даже забавным. Подойдя к палате, Гермиона замешкалась на несколько мгновений, прежде чем открыть дверь и сделать решительный шаг. Словно в замедленной съемке Джин повернула голову на звук, и у Грейнджер резко испарился весь воздух из легких, когда она увидела в ее глазах узнавание. Не ту эмоцию, которую мама постоянно демонстрировала раньше, зная, что стоящая перед ней девушка — ее дочь. Сейчас она на самом деле видела перед собой своего ребенка. — Лиззи, оставь нас, пожалуйста, — привычным для Гермионы менторским тоном проговорила Джин, разглядывая дочь пристальным взглядом, медленно скользнувшим вниз по ее силуэту и снова поднявшимся к глазам. Улыбнувшись, медсестра поднялась с кресла и, дождавшись, пока Грейнджер неловко отойдет от прохода, покинула палату. — Джонатан наблюдает, верно? — спросила Джин, стоило им остаться в палате наедине. Гермиона кивнула, подтверждая, что мимо глаз Нильсона не пройдет ничего, что здесь происходит. — Он может слышать, что мы говорим? — Палаты по-прежнему абсолютно неприкосновенны, — хрипло ответила Гермиона и прочистила горло, сглотнув вязкую слюну. — Ты выросла, — склонив голову, улыбнулась Джин. — Присядь. Гермиона сделала несколько шагов к креслу, но Джин покачала головой и чуть сдвинулась, освобождая ей место сбоку от себя. Смирившись, Гермиона подошла к кровати и аккуратно присела рядом с матерью, чувствуя, как неловкость плотной сеткой обвивает горло, сдавливая дыхание. Склонившись к ней чуть ближе, Джин всмотрелась в ее глаза. — Скажи, что я не сумасшедшая, — попросила она, и только сейчас ее голос перестал быть спокойным, пропитавшись паникой. — Я все это время не могла сказать ни слова, потому что не понимала, что правда, а что мои фантазии, — Джин перешла на отрывистый шепот. — Я знаю, что не должна никому об этом рассказывать, потому что это тебе навредит, но не могу вспомнить почему и понять, правда ли это вообще. Я помню какие-то разрозненные фрагменты, совершенно абсурдные, но я уверена, что все это правда. Скажи, что это правда. — Все это правда, мам, — всхлипнув, проговорила Гермиона, понимая, что она имеет в виду. — Ты не сумасшедшая, это все правда. — И ты на самом деле участвовала в войне? — на грани слышимости произнесла Джин. — Ты на самом деле могла погибнуть и спасла нас единственным известным тебе способом? Ты на самом деле вернулась в таком состоянии, что я не могла спокойно на тебя смотреть без слез? Ты на самом деле кричала каждую ночь и постоянно вздрагивала от каждого лишнего звука? — с каждым словом она говорила все быстрее, и слезы, наполнившие голос, становились все отчетливее. — Ты на самом деле, однажды не выдержав, рассказала мне, как тебя пытала сумасшедшая дрянь, которая чуть тебя не убила? И мы на самом деле испугались всего этого до такой степени, что стали тебя забывать и бросили одну с этим справляться? — Вы меня не бросали, — прошептала Гермиона и, больше не сдерживаясь, опустила лицо в ладони, пряча от матери слезы. Но практически тут же почувствовала, как ее притягивают ближе теплые руки, а следом ее собственные всхлипы пропали за рыданиями и извинениями еще одной бесконечно несчастной женщины, которая наконец могла обнять ее и по-настоящему чувствовать, кто она, а не просто об этом знать.

* * *

— На этом все, через неделю жду вас на предэкзаменационной консультации, — проговорил преподаватель, заканчивая лекцию. Под шум копошения остальных студентов, собирающих вещи, Драко, не нашедший смысла даже на то, чтобы доставать ручку на абсолютно бесполезном последнем занятии, поднялся со своего места и покинул аудиторию, проигнорировав оклик Джейса. В последнее время разговаривать ни с кем не хотелось. С ним особенно. Он постоянно задавал вопросы, на которые Малфой даже себе ответить не мог, бесконечно прокручивая в голове все моменты последнего года и пытаясь понять, когда необходимо было поступить иначе, чтобы сейчас не чувствовать себя так, словно ничего не имело смысла. Ни окончание года. Ни защита диплома. Ни возвращение домой. Будущее было неотвратимым, но оно стало просто досадным пустяком, который не мог перетянуть на себя его внимание. Единственным важным вопросом было то, что он мог изменить, чтобы не оказаться в этом моменте. За прошедшие недели Драко смог принять, что в том, что Грейнджер улетела, нет ничего, за что он мог бы ее осудить. Ее родители всегда стояли для нее на первом месте, да и даже если бы это было не так — сам факт того, что она сорвалась с места сразу, как ее мать оказалась в очень тяжелом состоянии… Так поступил бы любой нормальный человек, относящийся к своим родителям с любовью. Сам Драко, если бы ему сейчас сообщили подобное о Нарциссе, но по-прежнему запрещали возвращаться в магический мир до конца учебного года, точно наплевал бы на все условности и перевернул все вверх дном, но в кратчайшее время встретился бы с ней. Даже если бы ему грозил за это Азкабан. Без вариантов, он поступил бы именно так, у Драко было много свободного времени, чтобы смоделировать ситуацию во всех подробностях. Но Малфой никогда бы не оставил Грейнджер без ответов. Неужели она на самом деле так сильно боялась, что он не поймет всей серьезности ситуации и сделает… что? Да, он давил на нее множество раз. С самого начала он пользовался тем, что ей было слишком сложно сказать ему «нет», инициируя их сближение все больше и больше, и это, конечно, его не красило. Возможно, где-то он перегнул, заставив ее отойти от своих первоначальных убеждений в том, каких отношений им стоило придерживаться. Но Грейнджер не выглядела особо несчастной из-за этого. И последние месяцы были другими… Почему она ушла вот так? Заметив стоящего напротив входа в аудиторию Поттера, Драко на секунду замер, отчего ему в спину врезался идущий следом студент. Бросив через плечо извинение, Малфой подошел к в очередной раз внезапно появившемуся в его жизни человеку. — Ты что тут забыл? — без приветствия начал Драко, не удостоив Поттера взглядом дольше, чем на секунду. — Мне нужно попасть в спальню Гермионы в отсутствие ее друзей, — пояснил тот, вновь заводя ярость, только-только начавшую успокаиваться в последние дни, когда трезво мыслить стало хоть немного проще. Одного упоминания имени было достаточно. — Зачем? — сквозь зубы процедил Драко, так и не удосужившись отвлечься от разглядывания улицы за большим окном. От во всю цветущей природы, стремительно подготавливающейся к наступлению лета, стало еще более тошно. — У нее остались там магические вещи, — понизив голос, проговорил Поттер, и Малфой хмыкнул, активно делая вид, что его это вовсе не касается. — Я могу, конечно, проникнуть туда, вообще никого не уведомляя, и мне за это ничего не будет, но мне показалось это неэтичным, — беззаботно продолжил Поттер, небрежно пожав плечами. — Пошли, — процедил Драко, развернувшись в ту сторону коридора, которая вела к выходу. Глупо было игнорировать «просьбу» человека, который через две недели станет активным участником в его пока еще совершенно непредсказуемой судьбе. — Сейчас? — удивленно бросил ему в спину Поттер. — Они будут на парах еще несколько часов, а я менее педантичен и не вижу в прогулах ничего особенного, — оглянувшись через плечо, сказал Драко. Заметив, как тот недоверчиво хмурится, он закатил глаза. — Поттер, если ты так сильно переживаешь за мою успеваемость: год почти кончился, все оставшиеся занятия больше формальные, чем полезные. Мне почти все экзамены уже поставили, не волнуйся, надзиратель, главное требование я выполню и университет закончу, так что премии тебя не лишат. — Идиотом был, идиотом остался, — пробормотал Поттер, двинувшись вслед за ним. — Взаимно. Весь путь до дома они не обмолвились и словом, но Драко едва сдерживался, чтобы не задавать какие-то вопросы. Знал ли Поттер о том, что сейчас было с Грейнджер? Ее друзья роняли какие-то случайные мелочи в его присутствии, но он пытался не прислушиваться, даже если делал это инстинктивно, словно его мозг прочно настроился на то, чтобы вылавливать любые крохи информации о ее новой жизни. Малфой знал, что ее мать начала воспринимать мир и спустя неделю ее отпустили домой. Но о том, что она вспомнила, никакого представления у него не было, что наталкивало на мысли, что речь все же в самом деле шла о магии. Вряд ли иначе австралийцы не обсосали эту тему вдоль и поперек за очередным завтраком. Но они разговаривали о других вещах. О Гермионе речь заходила только тогда, когда в очередной раз кто-то с ней созванивался, а потом рассказывал, как она зашивается, пытаясь освоить остатки программы самостоятельно и практически не отлучаясь от родителей, которые вовсе перестали ее от себя отпускать, начав вспоминать. Ее мать однозначно вспомнила о магии. Он был уверен. И его так и распирало желание задать нужный вопрос Поттеру. Но он не стал, не уверенный, что, если узнает, насколько тесно они продолжили общение, это не вызовет новую волну злости, которая и так уже постепенно набирала обороты. Ведь то, что Поттер пришел забрать ее вещи, уже означало, что с ним-то она попрощаться соизволила. Оказавшись в комнате Грейнджер, Драко пропустил Поттера вперед и, зайдя вслед за ним, неловко прикрыл дверь, стараясь не слишком оглядываться. Он ни разу здесь не был с последнего визита, проведенного вместе с ней в ее постели, и видеть обстановку, в которой больше не чувствовалась Грейнджер, казалось невыносимым. Но взгляд даже без его желания отмечал эти мелочи, которые изменили все. Картины больше не было, видимо, Ким временно забрала ее себе. На полках больше не стояли фотографии и книги, которые хоть что-то могли рассказать о временной хозяйке комнаты. От нее не осталось ничего. Поттер подошел к шкафу и, открыв дверь, уселся на корточки. Сделав несколько пассов палочкой, он, судя по звуку, убрал половицы, и, достав небольшую коробку, подошел к столу. — «История Хогвартса»? — спросил Драко, зацепившись взглядом за первый появившийся на виду предмет. — Ее любимая книга, — пояснил Поттер, откладывая ее от себя и снова уделяя внимание коробке. — Хранилась у меня несколько лет, она ее забрала только в тот день, когда… — он не стал продолжать, но Малфой и без того понял, что за день имелся в виду. Отведя взгляд, Драко продолжил мазохистское рассматривание бывшей комнаты Грейнджер, то и дело отвлекаясь на голую без покрывала и постельного белья кровать. — Что-то важное? — привлек его внимание Поттер через минуту. Драко мазнул по нему взглядом и, заметив книгу в его руках, тут же узнал ее по яркой обложке. — Ей отец ее подарил, — пояснил Малфой, снова возвращаясь к своему «приятному занятию». — Зачем прятать ее вместе с волшебными вещами? — непонимающе проговорил Поттер. — Ты у нас спец по слишком умным гриффиндоркам, — огрызнулся Драко, посмотрев на него. Наблюдая за тем, как тот перебирает какие-то вырезки из магических газет, раскладывая их по разным стопкам, Малфой все же не смог удержаться от вопроса, поняв, что инструкции о том, как нужно распорядиться этими вещами, явно получены не при мимолетном разговоре: — Вы часто общаетесь? — Не особо, она сейчас зашивается, — пожал плечами Поттер, нахмурившись и приблизив к глазам одну из вырезок. — Но я был у нее позавчера. — Естественно, — язвительно протянул Драко, поняв, что даже не удивился этой информации. Гарри резко отвлекся от своего занятия, уставившись на него непонимающим взглядом. — Ты на нее злишься? — А я не должен? — вскинув бровь, едко проговорил Малфой. — Так, стоп, — резко бросил Поттер, откладывая от себя вещи Гермионы. Повернувшись к Драко, он скрестил руки на груди. — Что между вами произошло? — Твоя трусливая подружка тебе не рассказала? Поттер нахмурился, и Малфой мог поклясться, что в реальности слышит, как шестеренки крутятся в его голове, пока он пытается что-то понять. Что Грейнджер рассказала ему об их отношениях? — Вы больше не общаетесь? — ошарашенно сделал вывод Поттер по каким-то своим мыслям, и Драко едва заметно кивнул. — Странно, она просила помочь тебе любым способом и попросила держать ее в курсе о том, как будет проходить твоя адаптация. И ни разу не упомянула, что между вами что-то произошло, — он задумчиво нахмурился, медленно покачивая головой из стороны в сторону. — А между нами ничего и не произошло, она просто трусливо сбежала. — Она не сказала тебе, что улетает? — сделал вывод по его словам Поттер, и Драко снова кивнул. — В жизни не поверю, что Гермиона просто улетела, ничего не объяснив, — скептически проговорил Гарри. — Видимо, ты не очень хорошо знаешь свою подружку. — Мы разговаривали о тебе, пока она еще в Дареме была. — Как интересно, — едко протянул Драко. — И что же было в этом разговоре? Поттер глубоко вдохнул и, отойдя к окну и посмотрев на улицу, ответил: — Гермиона позвонила мне сразу, как у ее матери начались проблемы. Она сказала, что ей срочно нужно в Австралию, и попросила, если у нее не выдастся возможности вернуться, любыми способами посодействовать тебе после твоего возвращения. Но я ей сказал, что вряд ли ты в этом нуждаешься с твоим-то ко всему этому отношением. — Ты сказал ей… что? — на последнем слове Драко сделал акцент, чувствуя, что вот он — ответ. Она не планировала улетать насовсем. Или, по крайней мере, не была до конца уверена. До этого разговора. Гарри взъерошил волосы, нахмурившись и, возможно, самостоятельно поняв, что он натворил, и посмотрел на Драко таким взглядом, который прозрачно намекнул, что то, что он сообщил Грейнджер, ему явно не понравится. Малфой мысленно перебрал все, что гипотетически мог, не подумав, бросить Поттер, вынудив Грейнджер поступить как последняя идиотка и оставить все так. Было не так много вещей, которые могли повлиять на ее мнение таким образом. На самом деле, существовала всего одна вещь, которая по-настоящему заботила Грейнджер, когда речь шла о нем. Та самая вещь, сказанная им множество месяцев назад, еще когда его представления не успели до конца сформироваться, которая в момент осознания замигала в сознании ярко-красным под аккомпанемент громко орущего внутреннего голоса: «Я же предупреждал, что Сыворотка Правды обязательно выйдет тебе боком!» — Стой, дай я сам расшифрую, — ядовито прошипел Драко, посмотрев на Поттера, который под его взглядом будто стал на несколько десятков сантиметров ниже — настолько он стушевался. — Ты сказал ей, что я ставлю ее в приоритет над своим возвращением домой, и приплел к этому отношение ко мне со стороны общества, ведь так? — Не это было основным посылом, но из моих слов она могла сделать такой вывод. — То есть ты сказал девушке, которая из-за тебя всю свою жизнь жертвовала собой, что я пожертвую ради нее своим положением в магическом мире, я все правильно понял? — четко проговаривая каждое слово, перефразировал Драко сказанное на понятный для себя язык, не в силах поверить, что все оказалось настолько просто. — Еще и акцентировал внимание на том, что я сказал об этом под Сывороткой Правды, чем сделал мои слова, которые ты исковеркал, чертовой истиной в первой инстанции. Поттер ничего не ответил, отведя взгляд, и Малфой, отбросив голову и не сильно приложившись макушкой о подпираемую им все это время дверь, прикрыл глаза. — Тебе на роду написано поганить мне жизнь? — риторически спросил Драко. — Ты понимаешь, что она только-только начала осознавать, насколько такая жертвенность противоречит всем понятиям правильной жизни, и ты прямым текстом ей сказал, что я собираюсь поступить тем самым способом, отвращение к которому все это время у нее развивал? — снова посмотрев на Поттера, он презрительно продолжил: — У тебя мозги вообще есть? — оттолкнувшись от двери, Драко прошел вглубь комнаты и обессиленно опустился на кровать. — Естественно, она решила, что я нашел себе весомый повод, чтобы компенсировать свои слабости за ее счет, — устремив взгляд на свои ладони, Малфой покачал головой. — Она явно такая идиотка из-за тебя. Видимо, кретинизм передается по воздуху при долгом контакте. — Не поверю, что ты просто ее отпустил бы. — Конечно нет, — резко вскинув голову, рявкнул Драко. — Но я не собирался ничего ей предлагать до тех пор, пока не разберусь в своей жизни, потому что знал, что Грейнджер не примет возможность наших отношений, пока у меня есть что-то, что я должен обязательно решить. Потому что, в отличие от тебя, ее гребаного лучшего друга, понимаю, как она думает. — А ты не подумал, что ей нужно знать о твоей позиции? — зло ответил Гарри. — Она не выглядела как человек, который вот это вот все знает. — Могла спросить, — выплюнул Драко. — Мог рассказать, — тем же тоном парировал Поттер. Малфой тяжело вздохнул, прикрыв глаза. О чем там они договаривались в определенный момент времени, который, казалось, все изменил в их отношениях? О настоящей честности? Следовало признать, что попытка провалилась. По всем фронтам и с обеих сторон. Они так и не смогли прийти к полному пониманию, потому что ни разу по-настоящему не были откровенны. Ни один из них. Драко все это время боялся ее спугнуть, и именно это и было его главной ошибкой. Следовало послать нахер все опасения уже давно и выбить из ее головы все вот эти поганые мысли, которые мешали ей воспринимать доносимые слова так, как они звучали на самом деле, а не так, как она боялась их услышать. Малфой открыл глаза, посмотрев на отвернувшегося к окну и очень напряженного Поттера. Ни хрена. Вся проблема оказалась в том, как именно до нее дошли эти слова. Если бы он сам сказал их так, как они звучали на самом деле, Грейнджер бы прислушалась. Может, какое-то время построила бы из себя со всем несогласного человека, но она бы оценила перспективы в контексте того, как все это планировалось. Если бы ей не было до него никакого дела, она вот так бы не психанула, сотворив лютую хрень на фоне того, что испугалась того, что он наделает тех же ошибок, которые всю жизнь делала она. Поттер же донес их таким образом, чтобы она среагировала так, как среагировала. Подери Салазара, он сам все это время прививал ей мысли, что подобное нельзя допускать. Чего еще стоило ожидать? Думай, Малфой, что ты теперь будешь делать со всей этой информацией. Он медленно поднялся и подошел к Поттеру, который тут же отреагировал, встретившись с ним взглядом. — Если до ее ушей дойдет хоть слово из нашего сегодняшнего разговора, клянусь, Поттер, взяв в руки палочку, я очень быстро вспомню все руны Непростительных, — угрожающе проговорил Драко, встав к нему вплотную. — И если ты еще хоть раз посмеешь влезть в мою жизнь, я обязательно забуду, что ты Избранный, и проверю наверняка, действительно ли ты неуязвим перед Авадой. После озвученных слов или из-за того тона, которым они были произнесены, на секунду в глазах Поттера мелькнул тот парень, которого он помнил еще со школы. Такой же ничего не понимающий в жизни и растерянный. То, что Поттер тоже все это время прятался за чем-то напускным, точно так же не справившись со своим прошлым, показалось Драко забавным, что он обязательно рассмеялся бы, не мешай этому осязаемое желание прикончить стоящего напротив парня, настолько реальное, что его можно было соскрести с кончиков пальцев. — Загремишь в Азкабан, — совладав с собой, ответил Поттер, но больше он не мог обмануть его жесткостью в глазах. Драко слишком хорошо теперь понимал, насколько все они, прошедшие через войну, ненастоящие. — А мне глубоко на это наплевать, — с расстановкой проговорил Малфой, делая акцент на каждом слове. — С Грейнджер я разберусь позже, когда пойму, что смогу не прикончить ее сразу, как увижу, но тебе я таких поблажек не дам. От твоей потери, в отличие от нее, мир не обеднеет. Сделав шаг назад, Драко заметил, как Поттер глубоко вдохнул, словно его близкое присутствие на самом деле заставило его паниковать, и это разлилось удовлетворением под кожей. Хоть что-то. Отойдя к столу, он развернул стул спинкой вперед и, усевшись, уставился на Поттера. — Как ее родители? — более спокойно спросил Малфой. Поттер вскинул бровь, и Драко сцепил зубы, чтобы в очередной раз не перейти на раздраженный тон. Ему порядком надоело постоянно выходить из себя. — Ты уже достаточно накосячил. Выкладывай, — сложив предплечья на спинку стула, настойчиво проговорил Малфой. — С мамой после того, как пришла в себя, лучше, истерит, конечно, время от времени, — сдался Поттер, присев на подоконник, и Драко довольно ухмыльнулся. Было во всем этом хоть что-то хорошее. На чувстве вины Поттера можно выезжать бесконечно, вытягивая из него информацию о Грейнджер до тех пор, пока у него не имелось возможностей узнать все самостоятельно. — Гермиона делает вид, что ее раздражает, что та постоянно ее обнимает и плачет из-за того, что вспомнила об участии дочери в войне, но ей нравится такое внимание, я знаю. Когда она об этом говорила, она выглядела хоть немного счастливой, — Поттер слабо улыбнулся, неловко взъерошив волосы. — С отцом сложнее. Он тоже вспоминает, но все больше какие-то мелочи. Им пришлось рассказать ему о магии, потому что он у нее мужик весьма специфический и в покое бы все равно их обеих не оставил. Он не забывает эту информацию, но иногда ему начинает казаться, что это не правда, а просто его фантазии, и он твердит, что у него развивается шизофрения. Так что Гермионе приходится почти каждый день напоминать ему, что она волшебница. Ну хоть так магию использует. Несмотря ни на что, слышать это было приятно. Именно эти слова впервые за долгие дни вызвали хотя бы какой-то намек на положительные эмоции. Грейнджер все же добилась того, на что положила всю свою жизнь, однажды оступившись. — Значит, она счастлива? — спросил Драко, не зная, какой ответ хочет услышать. Какой понравился бы ему больше всего. — Нет, не счастлива, — покачал головой Поттер, выразительно его оглядев. Малфой обвел взглядом комнату, в которой провел немалое количество дней и ночей, которые даже сейчас казались ему лучшими мгновениями его жизни. — Как можно быть такой гениальной и такой дурой одновременно? — спросил он у воздуха, на мгновение забыв, что находился в спальне Грейнджер не один. — Я задавал себе этот вопрос множество раз, — напомнил о себе Поттер, и Драко, вынырнув из прострации, вновь посмотрел на него. Тот вернулся к столу и, подхватив все вещи Гермионы, протянул ему единственный магловский предмет. — Можешь передать ее друзьям или оставить себе, — небрежно пожал он плечами, когда Драко забрал из его рук книгу. — Пока, Малфой. Увидимся через две недели. — Не скажу, что буду рад этой встрече, — вместо прощания бросил Малфой и, услышав за спиной хлопок двери, внимательно посмотрел на книгу в своих руках. Перелистнув страницы, Малфой проследил взглядом, как на пол падает плотный лист картона, выпавший из-за его неосторожного обращения. Наклонившись, он перевернул его и замер, ощупывая взглядом то, что оказалось фотографией. Выпрямившись и отложив книгу на стол, Драко оперся предплечьями на спинку стула, внимательно рассматривая замерший фрагмент их-теперь-уже-прошлого, зажатого в его пальцах. Ноябрь был так давно, но ощущения от фотографии, сделанной в конце осени, остро напомнили об их последней встрече чуть менее месяца назад. Грейнджер все еще казалась ему красивой. Ее взгляд, устремленный в его сторону, все еще выглядел теплым. Ее тела все еще хотелось касаться, а губы целовать. А вот пустоты и неопределенности, пожирающих его изнутри на протяжении последних недель, больше не было. Драко прикрыл глаза, выдохнув. Она очень сильно ошиблась, если подумала, что может вот так просто исчезнуть, ничего не объяснив и надумав непонятно чего о его поступках. Конечно, у нее были причины посчитать, что он на самом деле настолько сбрендил, чтобы выкинуть то, что являлось для нее неприемлемым. Они оба не особо отличались здравым мышлением, когда дело касалось друг друга. Но он будет не собой, если просто смирится с тем, что Грейнджер посчитала его настолько слабовольным и безответственным. Он разберется со всем, что ждет его после защиты и возвращения в магический мир. А после обязательно найдет ее, где бы она сейчас ни пряталась, и заставит пожалеть о том, что слушала не тех людей и делала ошибочные выводы, не обсудив это с ним.

* * *

— Я надеялась, что у тебя получится, — задумчиво и немного жалко пробормотала сидящая на его столе Мел, болтая ногами. Взглянув на сохранявшего молчание Драко, занявшего место у подоконника и смотрящего пустым взглядом в окно, она нахмурилась. — Не знаю, на что я рассчитывала. Гермиона всегда была такой. Когда она попадает в условия серьезных решений, она постоянно принимает их самостоятельно, словно ей кажется, что кроме нее никто не может разобраться. Будто если она не примет решение, кто-то обязательно умрет и это останется на ее совести. Драко усмехнулся, покачав головой. С течением дней, недель и почти закончившегося месяца воспоминания о Грейнджер постепенно переставали сковывать мышцы всепоглощающей злостью, вызванной обидой, и теперь оценивать ее поведение получалось здраво. Разобраться в ее мотивах тоже стало гораздо проще. До этого поступка он не до конца понимал склонности Грейнджер к тому, чтобы постоянно все взваливать на себя. Конечно, он адекватно воспринимал множество причин, которые толкали ее на это, но главную из них сейчас озвучила Мел, сама того не осознавая. Как долго Гермиона училась тому, чтобы принимать решения быстро и без сомнений? Сколько ошибок в своем детстве она допустила, прежде чем у нее сформировалось понимание, что она не имеет права оступиться, потому что от каждого ее решения зависит жизнь Поттера и дальнейшая судьба волшебного мира? Все годы в Хогвартсе, когда их троица оказывалась в опасной близости к смерти, большинство экстренных решений принадлежали именно Грейнджер. Она сама неоднократно рассказывала об этом, даже сама не замечая, как часто говорила: «я сделала», «я придумала», «я решила, что только так мы справимся», «Гарри не мог разобраться с этим сам, потому что всегда был очень импульсивен, принимая решения эмоциями, а не здравым умом». Грейнджер никогда не могла позволить себе сомнений. Сомнения порождали неуверенность, а неуверенность мешала вовремя выставить палочку и произнести нужное заклинание перед лицом опасности. Сомнения в военное время приравнивались к смерти. И Гермиона понимала это лучше всех. Малфой пытался представить, каково это — искренне верить в то, что каждое решение должно быть принято им и каждое из них обязательно должно быть верным. Но до конца так и не смог представить себя на ее месте. Во многом они с Гермионой были похожи. Он тоже стремился сам решать то, как будет развиваться его жизнь. Но он не боялся ошибиться, поэтому продумывал возможность их совместного будущего с учетом всех обстоятельств. Она боялась ошибиться и отвергала то, что вызывало у нее сомнение, которое еще со времен войны ассоциировалось у нее с опасностью. И они так и не обсудили это друг с другом. Они оба ошиблись, упустив этот важный факт. Раздался осторожный стук в дверь, отмеривший последние минуты нахождения австралийцев в этом доме и в его жизни. Они улетали, а следом предстояло всего несколько дней, защита диплома и возвращение. К которому теперь он действительно был готов. — Прощай, Драко, — мягко произнесла Мел, спрыгивая со стола. Посмотрев на него добродушным взглядом, она улыбнулась. — Надеюсь, ты все же меня не ненавидишь. Не хотелось бы думать, что я настолько плохой человек. — Не ненавижу, — покачал головой Драко, и она, расплывшись в еще более радостной улыбке, кивнула. — Мел, — окликнул он ее, стоило ей подойти к двери и ухватиться за ручку. — Спасибо, — поблагодарил Малфой, когда она обернулась. — За такое не благодарят, — с небольшим налетом горечи проговорила Мел. — И все же, — настоял Драко, и она, кивнув и отвернувшись, открыла дверь. — Мне нужно две минуты, — раздался за стеной голос Люка, когда девушка вышла, и следом показался и сам парень, несколько раз постучав кулаком по косяку. — Можно? — спросил он, и Драко, кивнув, подошел к столу. Развернувшись к нему спиной и упершись в него бедрами, Малфой скрестил руки на руки, дожидаясь, пока Уокер встанет рядом. Тот, отразив его позу, достал из кармана конверт и, зажав его между пальцами, продемонстрировал Драко. — Она сказала, что этим… — он качнул ладонью, — выбирает не тебя, а себя. Не уверен, что правильно понял ее слова, но почему-то мне кажется, что она не смогла сказать это лично не только потому, что у нее банально не было времени возвращаться в Британию, а по телефону это прозвучало бы еще более отвратительно, чем если бы она вообще ничего не стала говорить. Драко вытянул конверт из его пальцев и приложил максимум усилий, чтобы тут же устремившиеся по пальцам покалывающие ощущения не отразились на его лице. Он нахмурился, разглядывая выведенное на конверте знакомым почерком имя, ощущая, как по рукам распространяется ее магия. Когда Малфой чувствовал магию Грейнджер на кончиках ее пальцев несколько месяцев назад, это ощущение казалось ему очень ярким, но оно ни в какое сравнение ни шло с тем, что распространялось мягкой волной под его кожей сейчас. Насколько же сильной была Грейнджер, если обычное Маскирующее, а Драко не сомневался, что это именно то заклинание, которое искривляет текст написанного ото всех, кроме него, ощущалось так ярко? — Следует сказать, что я отговаривал ее от этого. По мне, раз уж она все равно решила не говорить этого лично, тебе было бы гораздо проще, если бы она вообще ничего не объясняла, как и хотела изначально. Быстрее смог бы ее забыть, — Люк засунул руки в карманы джинсов, разглядывая обстановку, но его взгляд казался больше отстраненным, чем заинтересованным. — Но я пообещал его передать. — Почему только сейчас? — спросил Драко, не спуская взгляда с конверта. Все это время, пока он ломал себе голову, почему Грейнджер так поступила, ответ был рядом. Всего через одну пустую комнату, которую на протяжении месяца он обходил стороной, стараясь не соприкасаться взглядом с дверью, за которой больше не жила та, о которой он все равно думал гораздо чаще, чем ему хотелось. Все время, если быть честным. За все эти дни он обдумал множество вариантов. Определил огромное количество вещей, которые смогли объяснить хотя бы какую-то часть ее поступка. Но все это были лишь его предположения, а не ее видение. А ответ всегда лежал практически перед его носом. — Я догадываюсь, что она написала, — пожал плечами Люк. — Все это время я пытался решить, заслуживаешь ли ты это знать. Драко перевел на него взгляд и столкнулся с легким весельем, отражающимся в голубых глазах. Уокер снова, как и на протяжении всего последнего полугодия, словами бил именно туда, где они получали больший отклик. Но в этот раз он не скрывал, что делал это. После разговора, произошедшего месяц назад, они мало общались. Уокер вообще практически не появлялся на виду, разгребая те проблемы, что свалились на него в отсутствие Грейнджер, а Малфой… в принципе не поддерживал контакт с проживающими в доме. Мел иногда рассказывала ему о том, что происходило у Гермионы в Австралии, подкрепляя эти новости рассуждениями о том, как все можно было бы изменить, но Драко всегда оставлял такие разговоры односторонним. Беседовать с самим собой и задавать себе те же вопросы оказалось проще. Да и люди, постоянно находящиеся рядом, вызывали слишком много ассоциаций. Но, несмотря на отсутствие диалогов, Драко понимал, что вражда между ним и Люком, которая, оказывается, никогда и не была враждой, закончилась. — Ее заслуживаешь только ты, да? — усмехнулся Малфой, поддерживая разговор в этом направлении, даже если понимал, что сказанное вновь было всего лишь ложью. — Я тем более ее не заслуживаю, — язвительно протянул Уокер и, склонив голову, тихо рассмеялся. — Согласись, до определенного момента это было весело. Если бы не обстоятельства, быть может, мы даже смогли бы стать друзьями. — Это вряд ли, — скептически ответил Драко. — Точно, — не стал возражать Уокер. — Но наше знакомство все равно вышло весьма занятным. Малфой оглянулся и, отложив конверт и подхватив лежащую на краю стола книгу, протянул ее Люку. — А мы не могли ее найти, — забрав книгу, Уокер раскрыл ее на форзаце, на котором отпечатались немного выцветшие буквы. — Читал? — спросил он, посмотрев на Драко, но Малфой лишь покачал головой. Он так и не решился снова ее открыть после того, как принес из комнаты Грейнджер. — У нее таких пять штук. Оставь, тебе стоит ее прочитать. Забавная книжка, — Люк захлопнул книгу и протянул ее обратно. — Она ее любит, — возразил Драко. — Я возьму удар на себя, — Уокер отложил книгу на стол и направился к двери. — Люк, — окликнул его Малфой, прежде чем тот вышел, оставив о себе лишь воспоминание. — Почему на самом деле только сейчас? — покачал он вновь взятым в руку конвертом. — Чтобы ты воспринял то, что она написала, правильно, — оглянувшись, с улыбкой ответил Уокер. — Я тебе уже говорил — негатив предсказать проще всего. Пока ты злился, ты воспринял бы все ее слова в штыки. Если вообще стал бы читать. Сейчас ты уже все обдумал, признал свои ошибки и теперь готов хотя бы попытаться ее понять. А я не хочу, чтобы у тебя остались о ней только плохие воспоминания. Она тоже этого не хочет. Гермиона, конечно, поступила не самым лучшим образом, но она не плохой человек, хоть и считает себя таковым. Она просто не умеет жить иначе, — он вздохнул, на секунду прикрыв глаза. Но следом снова посмотрел на Драко и продолжил: — Спасибо за то, что не стал вываливать на нее свое отношение, как бы сложно для тебя это ни было. — Ей лучше? Люк цыкнул, покачав головой. — Не особо. Родители стабильно мотают ей нервы, да и с университетом там не все гладко, — Уокер нахмурился, скорее всего обдумывая то, что ждет его дома. Но следом на его губах появилась улыбка, и он вновь посмотрел на Драко. — Но она справится со всем, если захочет. А после встречи с тобой она действительно хочет. Когда дверь за Люком закрылась, пустота дома показалась оглушительной, даже если за стенами все еще находились люди, которые должны были исчезнуть лишь через несколько минут. Малфой не думал, что успел настолько к ним привыкнуть, но это оказалось именно так. И сейчас их отлет ощущался так, словно из его жизни уходила какая-то важная ее часть. Возможно, потому что из его жизни уходили последние напоминания о Грейнджер. Взяв книгу, лежащую рядом с ним, Драко пробежался взглядом по фиолетовой обложке, украшенной золотыми тесненными буквами. Открыв ее на первой попавшейся странице, он тут же зацепился взглядом за фразу: Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил. — Действительно, очень забавная, — раздраженно процедил Драко, отбрасывая книгу на стол. Вновь переведя взгляд на конверт, искрящий таким количеством магии, словно Грейнджер отправила ему свою палочку, он глубоко вдохнул, пытаясь определиться, готов ли к тому, что она хотела сказать.

* * *

Это девятый вариант этого письма. Восемь предыдущих лежат передо мной в глубокой тарелке и тлеют под воздействием моей магии. Забавно, что первый мой огонь был агрессивным, а этот… мягкий, что ли. Ты бы оценил. Все прошлые варианты я начинала с приветствия. Каждый раз оно было разным, но ни одно меня не удовлетворило, поэтому в этот раз я обойдусь без него. Как и без извинений, которые украшали почти все исписанные мной листы. Я извинялась за многое. За то, что улетаю. За то, что однажды все это допустила. За почти каждый проведенный вместе день. За то, что множество раз говорила, что ты и я — это ошибка. Но правда в том, что я не жалею ни о чем. Ни об одном дне и ни об одном совершенном мной поступке. Поэтому и извиняться нет никакого смысла. Я это я, и, видимо, ты совершенно больной, раз я нравлюсь тебе такой. Да и вряд ли у нас что-то получилось бы, не будь мы оба теми, кем являемся. Мы не просто люди, мы последствия войны. Одни из самых ярких, я думаю. И именно в этом вся суть и главная проблема наших отношений. Думаю, ты и сам это понимаешь. Причем уже давно. Я не буду долго говорить о причинах отлета. Если ты сам не понимаешь, почему мне сейчас необходимо быть рядом с родителями, мои слова все равно тебя не убедят, а оправдываться за то, что не смогла сказать «нет» отцу, когда он просил меня вернуться, потому что в одиночку просто не знает, что делать, я не хочу. Они моя семья, и сейчас у них сложный период. Да и я уже нарушила все свои договоры с волшебниками Австралии, до сих пор не сообщив им, что мои родители стали вспоминать. Я должна объяснить, почему я не смогла сказать это с глазу на глаз и почему не собираюсь возвращаться даже тогда, когда все наладится. В предыдущих письмах я придумывала множество оправданий тому, что не делаю это лично. Я упоминала и то, что у меня нет времени, и то, что моей матери слишком плохо, и много чего еще… Но это снова не было правдой, мы оба знаем, что я все еще волшебница и, если бы захотела, нашла бы способ появиться в Британии, чтобы объясниться. Много времени это не заняло бы. Но я этого не сделала. Я признаю, что бегу от прямого разговора. Сбегаю, как последняя трусиха, потому что понимаю, что он не обернется для меня тем, что будет лучше для меня и моей семьи. В твоем присутствии я не могу здраво рассуждать и принимать взвешенные решения, да и я слишком боюсь твоей реакции на этот мой выбор. Потому что ты можешь заставить меня передумать, и тебе даже делать для этого ничего не придется. Я все сделаю сама. Вот настолько я слаба перед тобой и именно поэтому говорю тебе об этом таким образом. Потому что иначе у меня просто не выйдет сказать тебе всю правду, а ты должен ее знать. Вот ведь ирония, правда? Я бегу от тебя, потому что не уверена в своих поступках. И видит Мерлин, если бы дело было только в том, что я хочу быть с тобой, я нашла бы выход. Выход ведь есть всегда? Но дело не только в этом. Обдумывая возможности поговорить позже, когда все снова станет стабильно, я поймала себя на мысли, что слишком сильно хочу остаться рядом с тобой. Но причинами для этого решения оказалось очень много неправильных вещей. Тех вещей, которые не смогла бы принять не только я. Их не смог бы принять и ты. Я поняла, что ради тебя могу пожертвовать тем, что стало моей новой жизнью. Пожертвовать той частью себя, которая для меня важна. Но ты всегда хотел, чтобы я перестала жертвовать собой, и я пытаюсь это сделать, пусть и пока только вот таким способом. Но самое худшее не это. В общем-то, наверное, в таком желании и нет ничего плохого. Мама как-то сказала мне, что пожертвует ради папы всем. И мне казалось, что в тот момент я ее понимала. Но сейчас я не понимаю ничего. Я запуталась в себе до такой степени, словно мне снова тринадцать и я вообще не знаю ничего о жизни. Наверное, так и есть, я впервые воспринимаю мир не в контексте того, что все зависит от меня, но жить в таком мире я абсолютно не умею. Самым худшим является то, с чего начались наши отношения. Ты сам про это говорил. В моем доме. Что изначально я привлекала тебя, потому что тебе рядом со мной становилось легче. Со мной та же история. Но я никогда об этом не задумывалась по-настоящему. Не задумывалась, на что готова пойти ради этой компенсации. Да, сейчас все иначе, конечно, но первая причина никуда не делась. И я очень хорошо это поняла, когда поговорила с Гарри. Он мне рассказал про часть твоего допроса. Про ту, которая о магловском мире и причинах, из-за которых он тебе нравится. И ты даже представить не можешь, как я была счастлива это слышать. Именно моя реакция решила все. Потому что дело не только в том, что я пошла бы за тобой куда угодно, забыв о важных вещах. Если бы ты захотел сделать то же самое ради меня — я бы позволила. До этого разговора с Гарри я ни разу не допускала возможность такого поступка с твоей стороны. Мы ни разу ничего не обсуждали, и я не позволяла себе серьезно обдумать такой вариант. Он возникал в моих мыслях, конечно, как и множество других, но никогда не относился к категории «что-то реальное». А в тот момент он вошел в эту категорию, и это решение понравилось мне больше всего. И ты должен знать, что я настолько отвратительна, что я все еще о нем думаю, и оно нравится мне до сих пор. Я уверена, что ты вряд ли поступил бы настолько безрассудно, но сам факт того, что я хочу этого, не позволяет мне принять то, кем я являюсь сейчас, и пустить в свою жизнь хоть кого-то, пока я не могу здраво выстраивать личные отношения. А сейчас я этого не могу. Нельзя начинать отношения тогда, когда готов пожертвовать не только собой ради этих отношений, но и другим. Я, как и ты, пытаюсь не повторять ошибки, которые сделала однажды, поэтому я не стану поддерживать в себе эти эгоистичные, извращенные и аморальные мысли. Я больше не хочу пользоваться чужими слабостями, потому что впервые понимаю, что для того, чтобы прийти к хорошим отношениям хоть с кем-то, я должна наладить отношения с самой собой. Я множество лет пряталась от одиночества в других людях, заменяя ими те части своей души, которые сама у себя вырвала, и ты уже стал для меня таким человеком. Забавно, что пока я не оказалась перед лицом выбора, то не понимала этого до конца. Однажды мне сказали, что не следует говорить, что не сделаешь чего-то, пока возможности реально это сделать не было. Все это время я думала, что веду себя правильно, ставя твое и свое будущее выше нашего общего, но оказалось, что я просто лицемерила. Когда пришло время на самом деле между ними выбирать, мне захотелось выбрать не то, что правильно. И я не хочу этого принимать. Я допустила с тобой уже слишком много ошибок, и эти мои мысли и желания могут заставить меня сделать еще одну. И тогда мы с тобой действительно превратимся во что-то неправильное. Это главная причина того, почему я сейчас не готова с тобой встретиться и сказать, что улетаю, смотря тебе в глаза. Я просто не смогу признаться в том, что написала, вслух, потому что уже давно перестала быть сильной и смелой. И я надеюсь, что ты не возненавидишь меня за эту трусость, а если возненавидишь… значит, такова судьба. Но эта причина, конечно, не единственная. Мы оба слишком часто ошибались в этих отношениях, пока пытались друг к другу привыкнуть. Я больше, конечно, но ты тоже должен признать, что множество раз переносил на нас то, что с тобой сделала война. Ты на меня давил, бесконечное количество раз нарушал все мои запреты, не считался с моим мнением, и мы оба знаем, почему ты это делал, правда? Когда-то давно я тебе говорила, что считаю, что твоя слабость перед сложными девушками полностью определяется тем, что ты не можешь ничего контролировать в своей жизни, но без иллюзии возможности распоряжаться своей судьбой существовать нормально не можешь. Я ведь оказалась самым сложным человеком в твоей жизни, верно? И ты знаешь, что тебе нужно сделать, чтобы перестать искать это чувство таким образом. Как бы прекрасно ни было то, к чему мы в итоге пришли, все равно нельзя построить что-то настоящее на той иллюзии, что мы создали. На всех тех ошибках, что мы совершили, и на том, что нас на эти ошибки толкнуло. Ты говорил, что у таких, как мы, тоже есть надежды на счастливое будущее, и да, они есть. Но чтобы оно стало реальным, реальными должны стать мы. Я бы могла сказать, что все кончено, потому что я так решила. Раз уж я говорю все совсем честно, в первых четырех письмах эта формулировка встречалась. Но она меня не устроила, потому что это тоже вранье. Это не может закончиться, даже если я так скажу. Чего-то оговоренного между нами никогда не было, а то, что нас связывает, от моих слов существовать не перестанет. Я скажу лишь то, в чем по-настоящему уверена. Я сейчас улетаю, потому что мне необходимо вернуть ту себя, которая очень долго сидела глубоко внутри и о которой именно ты мне напомнил. Нам с ней нужно заново познакомиться и научиться вместе сосуществовать, а не пытаться друг друга подавить за счет тебя. Я выбираю себя. Так, как ты и хотел. Надеюсь, ты сделаешь то же самое. Я верю, что ты все же поймешь, насколько будущее и твое к нему отношение важно. После всего, что я написала и сделала, очень низко просить тебя поступить правильно, но я все же прошу: дай себе шанс. Ты его заслуживаешь. По-настоящему заслуживаешь. Как и я заслуживаю шанс на то, чтобы найти себя в себе, а не в тебе. Я бы многое отдала за то, чтобы узнать, как все было бы, встреться мы при иных обстоятельствах. Если бы за нашими спинами не было груза потерь и выборов, которые нас определили и сделали теми людьми, что мы есть сейчас. Хотя вряд ли что-то сложилось бы, окажись мы просто Малфоем и просто Грейнджер. Как ты и говорил, вся прелесть в том, что мы оба ненормальные. Я не буду прощаться. Однажды я уже думала, что мы никогда не встретимся, и судьба очень забавно пошутила, столкнув нас таким образом. Больше я не хочу позволять ей застигать меня врасплох и нарушать убеждения в том, что я никогда тебя не увижу. Никто не знает, как все окажется на самом деле. В начале я написала, что я не жалею ни о чем. Но нет, это не так. Я хочу извиниться за то, что не говорю этого лично. Но в остальном я ни о чем не жалею. Все, что между нами было, никогда не являлось ошибкой. По крайней мере, для меня.