Корона Короля (с кровавыми цветами) [БРОШЕНО АВТОРОМ ОРИГИНАЛА]

Кид вспоминает Мугивару. Тогда, много лет назад, в Сабаоди, он был сопляком, даже не доставал Киду до плеча, и на его щеках всё ещё был детский жир. Ходили слухи, что самой молодой сверхновой всего четырнадцать. Тогда Кида это не волновало. Зачем ему волноваться, когда по слухам — когда весь мир — знал, что Мугивара был сумасшедшим ублюдком, который напал на Мировое Правительство и победил. Что такое возраст для такой репутации? Для такой силы, как эта? Тогда… тогда всё, о чём заботился Кид, это увидеть, как Мугивара делает какое-то сумасшедшее дерьмо. Когда Мугивара рухнул с потолка на том аукционе, даже не сбившись с шага, когда он ударил кулаком в лицо Небесного Дракона в два раза выше его, Кид получил своё желание. И всё же — тогда он видел, как лепестки цветов прилипли к губам сопляка, когда он улыбался. Он видел, как его губы были в крови без единого удара, и как после этого он сплюнул на землю, оставив после себя целый бутон цветка. В слухах об этом не говорилось. Даже после войны, когда изображение Мугивары, держащей своего мёртвого брата, разлетелось по всему миру, лепестки на его пути, слухи не говорили об этом. Глядя на него сейчас, повзрослевшего, но с такими же окровавленными губами, Кид задаётся вопросом, делают ли он это сейчас? Удивительно видеть его здесь, посреди тюремных лагерей Вано, но опять же — это Мугивара. После двух лет отсутствия — только для того, чтобы проснуться и бросить вызов Йонко, Кид не должен удивляться, когда появляется малыш. Он всё ещё маленький. Его кимоно немного великовато ему, скрывая мышцы, которые, как знает Кид, всё ещё должны быть под ними. Его руки свисают перед ним, окровавленные, исцарапанные и липкие от лепестков, когда морской камень обволакивает их, и его ноги шатаются, когда он идёт. Даже из своей камеры Кид может видеть это — походку, которая раскачивается из стороны в сторону, шаткость его шага, спотыкающееся цоканье сандалий и звон цепей, когда охранники тащат его за собой — они устраивают из этого спектакль. Жалко, думает Кид, и не совсем понимает, на кого он это направляет, ублюдки. И затем… Затем они бросают Мугивару в его грёбаную камеру, пока они громко хихикают, и это всё, что Кид может сделать, чтобы не сломать им шеи голыми кулаками. Надоедливые ублюдки. Ему нравилась его одиночная камера — и теперь ему приходится иметь дело с Мугиварой? Чёрт возьми, не Кид нуждается в том, чтобы выбраться из этой дыры, и не в Мугиваре, который втягивает его в очередную неразбериху адмиральского уровня. (Его команды здесь нет, его команда одна, а Киллер где-то там, схвачен, как и он. Его команда сильна, но они не так сильны, как Кид или Киллер, и будь он проклят, если он позволит им пострадать из-за того, что какая-то сила в Мугиваре вызвала проблемы. (Или… по крайней мере, больше боли, чем Кид позволил им получить. Какой же он дерьмовый капитан, втягивая их в такой альянс.)) — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ, КАЙДО! — Мугивара кричит, ругается, и это заглушается бинтами, обёрнутыми вокруг его лица, и бульканьем в горле. — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! — он, спотыкаясь, поднимается на ноги, плечи сгорблены, яркий взгляд — морской камень тянет его за собой, но даже Кид должен уважать то, что огонь в его глазах, похоже, не выгорает, даже оказавшись в такой ловушке. — ВЕРНИСЬ И СРАЗИСЬ СО МНОЙ! УБЛЮДОК! Цепи Мугивары звенят о тюремную камеру. Надзиратели просто смеются, отмахиваясь от него, и внезапно снова наступает темнота, когда они закрывают дверь камеры. Тем не менее, Мугивара продолжает кричать, бушевать, в его тоне слышится отчаяние. Он зол так, как Кид никогда не видел его раньше — хотя, по правде говоря, он видел его только один раз. Но если гнев, который он испытывает сейчас, не превосходит его гнев, когда он сражается с Небесным Драконом… Кид не знает, что могло его взбесить. (Или, возможно, он знает. Этот гнев сейчас глубоко в его животе, в конце концов, прошли дни, когда его команда была уничтожена. Кид — пират. Мугивара — пират. Некоторые вещи не меняются, между такими людьми, как они.) Мугивара разбивает свои наручники о железные прутья — о прутья из морского камня, Кид пытался бороться с ними дольше, чем он признался бы — но это ничего не даёт, кроме большего количества крови, что капает с его одежды и стекает по лицу. Он снова начинает кричать, но: — УБЛЮ-АКХ — он кашляет, мокрый и рваный посреди своих слов, и не останавливается. Это резкий кашель, который, кажется, сжимает его горло, и он продолжает кашлять, снова и снова, пока не кажется, что он задыхается. Кровь течёт по его губам и на пол, когда его ноги — те слабые, дрожащие ноги, которые Кид уже видел — подкашиваются под ним. Он не перестаёт кашлять даже тогда, всё его тело сгорбилось до земли. Он пытается взять себя в руки, пытается схватиться за грудь, но не может сделать и то, и другое одновременно. Мугивара кашляет. Наконец, Кид находит в себе силы заговорить. — Эй. Мугивара продолжает кашлять. — Эй! Мугивара продолжает кашлять. — ЭЙ! — рычит Кид и протягивает руку, чтобы хлопнуть его по спине. Мугивара задыхается на один ужасный момент, а затем кровь брызжет на землю, когда цветы начинают сыпаться из его рта, а разорванные бинты болтаются вокруг. Красивые, как бархатцы, гиацинты и другие цветы всех видов, названия которых Кид никогда не узнает. Они прилипают к его покрытым синяками щекам, рукам, полу, его кандалам, но… Он наконец-то, наконец-то перестал кашлять. В конце концов, удушье и цветы тоже прекращаются, Мугивара задыхается на полу, выглядит маленьким и кха — под бинтами детский жир всё ещё прилипает к его щекам. Ему шестнадцать, вспоминает Кид, на целых семь лет моложе его самого. Жалкий, хочет он подумать, но не может заставить себя сделать это. Мугивара всё-таки пришёл сюда, с бинтами, закрывающими рот, и морским камнем, лежащим на его руках, и всё ещё был достаточно свиреп, чтобы большинство охранников отступили. У Мугивары есть мужество. И — Кид понимает, уверенно и абсолютно, когда Мугивара подтягивается, чтобы сесть на пятки — у него ханахаки. (Он первый человек, которого Кид когда-либо встречал, у которого была эта болезнь. Он никогда не думал, что всё будет так.) — Колючка, — бормочет Мугивара, слово царапает его горло. — Ты здесь? — Тч, — Кид фыркает, недостаточно возбуждённый, чтобы рычать на прозвище, и откидывается к стене. — Очевидно, сопляк. Мугивара снова поднимается и опускается. — …спасибо, — он снова бормочет, голос всё ещё неровный. На это Кид пожимает плечами. Он не… он сделал это не для того, чтобы быть добрым. — Кашель был немного раздражающим. Мугивара ничего не говорит об этом. Он просто продолжает смотреть на маленькое окно света, которое у них есть, спиной к Киду и неподвижным телом — более неподвижным, чем Кид когда-либо видел его. Даже на его разыскиваемых плакатах малыш, казалось, всегда двигался. Это немного нервирует его. Но — неважно. Мугивара ведёт себя тихо, не кашляет, и завтра от них будет достаточно неприятностей. Он может игнорировать унылый вид сопляка до завтра, а сейчас немного поспать. Он не в настроении сражаться или распушать перья, как он обычно делает для своих соперников. Он просто… устал. И болеет. И он скучает по своей команде. (Мугивара теперь один. Он в той же лодке.) Кид использует одну руку, чтобы плотнее запахнуть пальто, и прислоняется спиной к стене, решительно отгораживаясь от мира и Мугивары до отчаянных вздохов в передней части камеры. Всё… всё в порядке. Отлично. Прекрасно.

Что бы это ни было, это не хорошо, потому что Кид просыпается несколько часов спустя от почти полной темноты в своей камере и шарканья, взлома в его углу. Он наполовину готов наброситься, потому что он один в своей камере, а звуки в темноте никогда не означали ничего хорошего, кроме… Затем он вспоминает ранее сегодня. Он помнит, как в камеру бросили Мугивару. Итак, никаких нападок, но: — Чёрт возьми, — Мугивара шепчет, ругается в своем углу, и Кид не думает, что это из уважения к нему, а скорее из-за хрипоты его собственного голоса. — Проклятье. Его голос немного срывается. (Ему шестнадцать, и он участвовал в большем количестве войн и сражался с большим количеством Йонко, чем Кид может утверждать. Его собственная слабость сжигает его.) Кид поворачивает голову. Там, в углу, борется Мугивара. Бинты были сорваны с его лица и теперь лежали у него в руках, значительно более окровавленные, чем когда Кид видел их в последний раз. Цветы разбросаны по всему телу Мугивары, и, похоже, он пытается что-то сделать с бинтами и кандалами из морского камня. Что бы это ни было, это не работает, потому что даже в тусклом лунном свете глаза Мугивары потеряли часть своего огня. Часть их ярости. Он выглядит… исчерпанным. (У него красные ободки под глазами. Кид не смотрит слишком внимательно.) Он снова начинает кашлять, не так жестко, как раньше, но, по-видимому, потому, что у него нет сил делать это еще жестче. Фиолетовые цветы из прошлого — тонкие, как веретено — падают с его губ, и вид их заставляет Мугивару кашлять — ещё больше чего-то. Что-то похожее на отчаяние, ярость и горе, но не совсем. Это не то зрелище, в которое, по мнению Кида, он должен быть посвящён, но тюрьма так действует на человека. Она разрушает барьеры всеми неправильными способами, и это причиняет боль. Итак, Кид что-то с этим делает. — Эй, — он говорит снова, как и раньше, и на этот раз реакция Мугивары мгновенна. Его голова вскидывается, глаза широко распахиваются, всё его тело переходит в защиту. Легко сказать, как на нём надеты цепи, как покраснела его грудь от шрама, как он нерешительно использовал своё кимоно, чтобы вытереть кровь, когда он такой. — Какого чёрта ты делаешь, Мугивара? Мугивара просто смотрит на него, напоминая ребёнка, пойманного за тем, что он не должен делать. Кид приподнимает бровь, и Луффи пожимает плечами, упрямо избегая взгляда Кида и расправляя плечи. — Пытаюсь снять наручники. Да, точно. Этот сопляк ужасный лжец даже в состоянии истощения. — С бинтами? — раздражённо подсказывает Кид, потому что его не разбудили, чтобы солгать. Луффи снова пожимает плечами, но на этот раз протягивает руки, наручники, бинты и всё остальное. Его плечи вздымаются с какой-то непрошеной тяжестью. — Я пытался засунуть бинты под кандалы, чтобы они не касались меня, — Мугивара говорит просто. — Но я не могу сделать это так. Хм. Это… неплохая идея. Если морской камень не касается его, Мугивара может использовать свои силы. Это неплохая идея, да, за исключением того факта, что наручники настолько плотно прилегают к коже, что под них трудно что-либо просунуть, и того факта, что морской камень будет находиться в такой непосредственной близости от кожи, что даже малейшее движение вернёт вас туда, откуда оно началось. Тем не менее, Кид бросает взгляд на то, что сделала Мугивара. Это немного — его кандалы крепче, чем у других, которых Кид видел здесь, включая его наручники с одним манжетом. Мугивара больше похож на частокол, связывающий его запястья так плотно, что они почти соприкасаются, и оставляющий ему очень мало места, чтобы даже пошевелить локтями. Ему удалось просунуть конец окровавленного бинта под наручники, но не более того. Это бесполезно, и Кид говорит ему об этом. — Это не сработает, сопляк. Слишком туго, и ты всё равно почувствуешь эффект. Стражи поменяют их завтра утром на те, что на цепочке, чтобы ты мог делать за них грязную работу, — в качестве примера он показывает свою собственную, единственную в своём роде цепь и наручники. Мугивара смотрит на него широко-широко раскрытыми глазами, а затем возвращается к своим рукам. — Это не имеет значения. Чоппер говорит, что я не должен позволять морскому камню прикасаться ко мне, иначе всё станет хуже. Так что я должен попытаться, иначе он разозлится на меня… Чоппер — разве это не его ручной олень? Крошечный такой? Кид качает головой, отгоняя эту мысль. Кого это волнует, когда сопляк всё ещё пытается просунуть бинты под кандалы. При этом он издаёт шумное ворчание, и становится ясно, что кандалы натягивают его кожу, оставляя её кровавой и сырой, со сдираем и всем прочим. Это даже не отпугивает сопляка — он просто продолжает идти вперёд. Однако это не отвечает на вопросы Кида. — Что будет хуже? (Подайте на него в суд за то, что он говорит так, будто ему не всё равно. Ему скучно, а Мугивара шумит, так что, очевидно, он должен что-то делать.) Мугивара просто бросает на него сухой взгляд и снова начинает кашлять. На этот раз крови нет, но Мугивара выглядит ещё более изношенным, уставшим и измученным. Он начинает прислоняться к стене их маленькой тюрьмы, его руки дрожат, а голова слегка наклоняется, пока он всё ещё — всё ещё — возится с бинтами. О, понимает Кид с тихим бормотанием. О. Ханахаки. Смертельная болезнь. Убивающая любовь. С морским камнем становится хуже? В слухах об этом ничего не говорилось — но опять же, они вообще не говорили об этом, когда темой был Мугивара Луффи. Прежде чем Кид осознает это, слова вырываются из его рта. — Отдай мне их, сопляк. — Чт… я не сопляк! — возмущённо говорит Мугивара своим хриплым голосом. — И нет! — Ты только сейчас заметил, что я назвал тебя сопляком, сопляк? — Эй… — И преодолей себя. Чем скорее ты перестанешь кашлять, тем скорее я усну, так что иди сюда и дай мне это, — Кид немного выжидает. — Сопляк. Мугивара дымится, но это только на мгновение, прежде чем он ползёт вдоль стены, слишком уставший, чтобы нормально встать, пока не оказывается рядом с Кидом. Он раздражённо, почти скептически протягивает руки и перевязывает бинты, его глаза пронзают Кида. Чёрт возьми, у этого сопляка такой свирепый взгляд. Кид игнорирует это, игнорирует то, как он помогает своему сопернику, и хватает крошечное запястье сопляка. Это не мягко, не по-доброму, но это позволяет ему увидеть, что этот сопляк пытался сделать. Мугивара не дрогнул. Просто сидит там, с широко раскрытыми глазами, весь в крови и грязи. (Так труднее избежать покраснения его глаз, но Кид продолжает.) Он осторожно начинает проталкивать бинты через бинты рукой. Наручники мальчишки, по крайней мере, облегчают это действие, немного слабее, чем наручники самого Кида, и Мугиваре удаётся удержаться на месте, несмотря на его дрожь и прерывистое дыхание. Это требует немного маневрирования, немного зубоскальства и не одного обмена на «Прекрати двигаться, сопляк» и «Заткнись, колючка», но в конце концов — в конце концов кандалы Мугивары больше не касаются его кожи. Он дышит легче, кожа немного теплее, и в его глазах есть что-то, что Кид не хочет называть. — Так лучше, сопляк?! — выпаливает Кид, пытаясь вернуть часть своего имиджа, несмотря на то, что его рука выкручивает запястья ребенка, перепроверяя. — Ши-ши-ши! — Мугивара смеётся, первый реальный признак того, что, чёрт возьми, происходит какая-то радость, на его разыскиваемом плакате видно его лицо. — Да! Спасибо, колючка! — Как скажешь, — Кид откидывается к стене, поднимает колено и обнимает свой торс вместо того, чтобы скрестить руки, которых у него нет. — А теперь помолчи — я хочу немного поспать в этой чёртовой дыре. Мугивара не отвечает. Кид оглядывается. Этот грёбаный мудак… он… Он уже спит на краях потрёпанного пальто Кида, спрятав голову под ткань и вытянув перед собой слишком тонкие конечности. Спит. На пальто Кида. Единственный, кто был достаточно напорист, чтобы сделать это раньше, был… (Йонко, уводящий его команду, падает бело-голубая маска…) …он всё ещё где-то здесь. Кид наполовину готов избавиться от него, но… разве он не говорил много лет назад, что хотел бы увидеть, как Мугивара сделает что-нибудь безумное? Это должно учитываться. По крайней мере, сейчас он спокоен. Кид опускает голову и копирует его, не обращая внимания на кровь, пачкающую его пальто и землю, и призрачные цветочные лепестки, поднятые ветром. (На следующий день Кид видит, как Луффи трясётся, когда его кандалы заменяются наручниками, которые касаются его кожи. На нём Кид видит, как Мугивара дрожит в своей камере, когда Кид помогает ему, как он сделал этой ночью, и несколько дней спустя — кажется, крошечный северный олень благодарно кивает ему, когда он осматривает бинты, всё ещё обмотанные вокруг запястий Мугивары. Там есть понимание, уважение, от которого Кид не может не ощетиниться. Он… он не… что бы это ни было, оно остаётся здесь, в Удоне, потому что Кид пират, как и Мугивара. Прошлое остаётся там, и союзы обречены на неуверенность и провал. Это не был союз. Даже близко нет. Это было… Неважно. (И если в карманах пальто Кида всё ещё есть бессмертные цветы, пурпурные и высокие, тогда никто, чёрт возьми, не должен знать.))