Some Future Redactor

Подполковник Лоуренс, Получил известие о вашем задержании в Пенсильвании. Пишу вам, чтобы справиться о вашем здоровье, настроениях, полученном (снова) ранении в плечо, о вашем душевном состоянии. Сколь угодно просторная, тюрьма остаётся тюрьмой: я желаю, как желал всегда, чтобы мы могли свободно обмениваться мнениями во время вашего в нем пребывания; чтобы жалкие решётки, которые сейчас сковывают ваше тело, не удерживали ваши мысли и чувства. Однако я вынужден спросить, как тщательно и в какой степени ваша переписка контролируется вашими пленителями, и буду осторожен в моих письмах до той поры, пока не буду уверен в их конфиденциальности. Его Превосходительство, под моим влиянием, обратился к вашим тюремщикам — таково влияние имени Лоуренсов, хорошее или плохое, — хотя похоже, что переговоры будут отложены до установления более явного перемирия. Я остаюсь в распоряжении Маркиза, Его Превосходительства и гостеприимства тех, чей дом мы временно реквизировали для наших занятий. Проходят балы и ужины, всевозможные мероприятия, на которых манеры и ум, подобные вашим, облегчили бы скуку. Мне было приятно познакомиться со многими прекрасными дочерьми наших революционных друзей, и я отдыхаю в их обществе, думая, как о вашем отсутствии, так и о вашем желании видеть меня подобным образом занятым. Маркиз считает меня абсолютным дикарём в этих делах и, возможно, я действительно таков без моего Лоуренса и его замечательного обыкновения заботиться обо мне. Берегите себя и знайте, что ваши друзья не забывают о вас и желают вашего скорейшего возвращения. Ваш покорный слуга, Александр Гамильтон Александр, Мои тюремщики мало заботятся о моих каракулях, ещё меньше — о моих отъездах и возвращениях, и, по правде говоря, о чем-либо вообще, кроме стремительного окончания всех боевых действий. За мной почти не следят — не более, чем необходимо для того, чтобы убедиться, что мой отец ведёт точный учёт моих передвижений. У их солдат есть еда, одежда и снаряжение, но им не хватает убеждённости. Как вы и предсказывали, война будет выиграна не победами, а изнеможением. Я ловлю себя на том, что пишу, пусть и не так безупречно, как вы, с угрожающей скоростью. Ничто так не тревожит ум, как неподвижность в клетке и бесконечные размышления, и я строчу эссе за эссе, пока моё заживающее плечо позволяет. Слова — моё единственное оружие сейчас, когда вместо пистолета и мушкета приходится довольствоваться бумагой и пером. Я представляю, как вы склоняетесь над моим плечом, как я некогда над вашим, и нахожу утешение в этом воспоминании. И все же я не могу не отметить своё бессилие, сидя здесь и не имея возможности сделать больше, чем отправлять прошение за прошением, письмо за письмом — и встречая отказ или, хуже того, молчание. Может быть, мои тюремщики все же избавляются от этих посланий, а возможно, это делает мой отец… нет, это начало безумия и паранойи. Я хочу сражаться, быть может, даже умереть, но, по крайней мере, действовать, а не сидеть, как птица, пойманная в клетку, какой бы раззолоченной и удобной та не была. Я рад слышать о ваших занятиях и желаю видеть вас счастливо устроившимся. Меньше думайте обо мне, пока мы не воссоединимся. Ваш покорный слуга, Дж. Лоуренс Джон, Я никогда не мог думать о тебе меньше, и мне невыносима сама мысль думать о тебе меньше. Твоё заключение — в каком-то смысле благословение, поскольку так я уверен, что ты в безопасности. Но все же я знаю тебя, Джон, и ты никогда не будешь счастлив в оковах, пусть даже в безопасности, пока другие под угрозой. К тому же мне знакомо твоё разочарование, чувство, что ты прикован к столу, когда предпочёл бы держать в руках оружие. Я столько раз высказывал эти рассуждения Его Превосходительству, что они уже стали своего рода фоновой мелодией в нашем ежедневном общении, и все же он не делает никаких попыток предоставить мне поручение или миссию — например, согласно моему предложению поторговаться за твоё освобождение. Впрочем, вероятно (и это было бы логично), что подобные занятия возложены на плечи твоего отца. Я заклинаю тебя оставаться сильным, оставаться моим хорошим и честным другом, не позволять физическим ограничениям ограничивать и твой ум. Не думай, что твои риторические усилия напрасны: шли мне свои труды, свои письма, свои слова. Ты когда-то смеялся над тем, что слова не заменят действия, но твои слова могут вести к ним — создание твоего полка, окончание войны, мечи, перекованные на орала, хотя я был бы никудышным фермером. Я так же не предназначен для копания в земле, как ты для метаний в узких границах Пенсильвании. Что до других моих занятий, то я продолжаю их с энтузиазмом, умеряемым мыслями о твоём отсутствии. Если я приду в более приподнятое настроение — или, по крайней мере, менее меланхоличное, — мне стоит подумать о составлении списка требований к жене, который будет представлен тебе на доработку или утверждение. Впрочем, оставлю эти глупости до следующего раза. А пока сосредоточимся на настоящем, и, знай, что нынешние обстоятельства никогда не гарантируют будущее положение событий. Мир принадлежит нам, Джон, и наша история не будет полностью описана, пока она не закончится. Твой, как всегда, Александр Александр, Прости за краткость этой записки — я пишу, пока моя лодка переходит границу, разделяющую нас, эту невидимую линию между оккупацией и освобождением. Ты всего лишь в двух днях нелёгкой поездки: целая жизнь, мгновение, и кажется, что пространство одновременно бесконечно, и тонко, как волосок. Я свободен, Алекс, и мир является мне каким-то новым, зелёным, словно весной, хотя с зимой ещё не покончено. На воде ветрено, и я слишком долго стоял, наблюдая как вы приближаетесь ко мне. Я не поэт, Алекс, не одарён мастерством пера, не оратор и не публицист. В другой жизни, возможно, у меня было бы иное призвание — натуралиста, как ты предлагал, или врача. Но, в этой жизни, я только тот, кем я являюсь: сын богатого отца, солдат, твой друг. Эта честность, без сомнений, есть результат того, что я увидел мир яснее во время моего заключения. Это время для слов, слов более красивых, чем я способен сказать, но также и время действовать. Я отправляюсь в лагерь, к тебе — ненадолго, а затем в Каролину. Там идут сражения, и я стремлюсь к этой необходимой цели после длительного бездействия, как весенняя листва стремится вырваться из почек, готовый ко всему, что может принести битва. Ты говорил об оралах, но есть время и для мечей. Все реки текут в море, но оно никогда не переполняется — так и нашей борьбе должно продолжаться до тех пор, пока не приблизится освобождение. Когда наши труды будут завершены, наступит время отдыха. Время — если оно наступит, — пока что остающееся между нами обещанием, хотя я намерен полностью сдержать его: провести параллель между нашим национальным союзом и, как ты говоришь, более частным. Ты рассказываешь мне нашу историю, и каждое написанное тобой слово кажется отдельным эпосом, и, возможно, это действительно так. Надеюсь, вскоре к ней будет написана новая глава, поскольку я собираюсь вернуться к тебе ещё раз. Скоро твой, Джон