Непостижный путь лжи

      Последнее, чего Момота хотел в жизни, это участвовать в грязной игре Омы. Как же он не желал признавать, но другого выхода действительно не видел. Может, будь у него чуть больше этой изворотливости ума… Ну уж нет! Да не в жизни он пожалеет о том, что не похож на этого лгуна!       Кокичи ничуть не смутился уничтожающего взгляда и лишь расплылся в еще более широкой улыбке:        — Я Абсолютный Верховный Лидер, нет методов, до которых я не опущусь, — почти издевательски довольно протянул он и в мгновение изменил лукавый тон до звенящего безумием крика, распахнув глаза: — Даже, если мне придется пожертвовать собой!       С этими словами Ома зашелся громким смехом, криво напрягая дрожащие пальцы вытянутой руки. Весь гнев стих в мгновение от нахлынувшей жути, оставив Кайто в немом шоке сомневаться, не слетела ли у того крыша. Однако не успели эти мысли укрепиться, как Кокичи так же быстро успокоился и с тем же выражением лица, столь вопиюще не вяжущимся с теперь уже тихим, ровным голосом, продолжил:        — В любом случае… Это наш шанс положить конец убийственной игре. Поэтому ты должен убить меня, тогда мы победим и разрушим игру, — с каждой секундой все четче слышалась почти маниакальная увлеченность, пока вдруг последние слова не прогремели с таким черным удовольствием, что в момент Момота сполна поверил в их ценность, превосходящую для Омы даже жизнь: — Мы сокрушим Кукловода и всех, кто наблюдает… И утопим их в абсолютном отчаянии! Тогда все, кто погиб, смогут покоиться с миром! Ах-хахахахахахаха!       Кайто никогда не думал, что слово «миром» может звучать настолько чудовищно. Эхо нещадно вторило этому звенящему смеху, в котором, казалось, выливалась вся сила эмоций к кровавой игре. Разум был настолько занят перевариванием всей чертовщины, сложно было сказать хоть что-нибудь. И пока Момота немо наблюдал за происходящим, хохот внезапно прервался, и Кокичи с совершенно нормальным видом схватился за бок:        — А-ау! Я скоро умру… Давай уже начнем поскорее, — почти скучающе тихо сказал он, чуть щурясь от боли.       Кем же все-таки был этот человек? Где среди всех его «представлений» скрывалась правда? Казался то другом, то злодеем. Только Кайто подумал, что наконец-то твердо уверен, как и это Ома вновь перевернул вверх ногами. Чем больше приходилось его узнавать, тем больше от мыслей одолевало чувство, что опереться совершенно не на что. Что угодно могло оказаться ложью: как так добро, так зло. Невозможно… Просто невозможно было выстроить представление о настолько изменчивом человеке.       Момота привык быть уверенным, в этом была его сила. Он верил в то, что решал, и это работало. А сейчас вся эта игра раз за разом доказывала обратное: порой вещи слишком сложны, чтобы сердце безошибочно определило верный путь. Идеалы, на которые он полагался, завели в парадокс. На одной чаше весов была жизнь Харукавы, на другой следование подозрительному плану этого скользкого лжеца. Или все же союзника?.. Этим странным, извилистым, непостижным, лживым путем… Кокичи пытался сделать добро?       Голова трещала от ну никак не совместимых вещей, которые сочетались в этом человеке. Быть такого не могло! Кайто ведь твердо знал: не могла ложь быть добром, не мог пользоваться подлостью тот, у кого благородные цели. Так как же тогда?..       Закончив мысленные мучения, юноша выдохнул. Да, в этой игре встретилось столько всего непонятного, но среди всех перепутанных нитей важно было не терять из виду главное. Может, сердце ошибалось и не всегда находило истину, однако полагаясь на него Момота жил и так понимал все. Потому и сейчас, он сделает то, что может — поверит внутреннему голосу. Несмотря на противоречия, несмотря на возможность, что выбор окажется ложным, и на то, что суждение менялось уже не раз, поверит в то, что видит сейчас. Если мнение надо изменить, он изменит, если откроется новое, он примет. Нельзя позволять сомнениям и ошибкам парализовать на месте! И раз уж выбор стал, то жизнь Маки и возможность закончить убийства дороже гордости.        — Ты… серьезно, чокнутый, — Кайто тяжело выдохнул с немного детским раздражением.        — Ньи-ши-ши… Но, знаешь, — широко улыбнувшись, он беззаботно посмеялся, хотя в речи все так же слышались запинки из-за тяжелого дыхания, а затем снова посмотрел с какой-то загадочной серьезностью: — по крайней мере, я… не был скучным, верно?       Настало недолгое молчание: не было чего сказать на столь странный довод. Даже не просто странный, а какой-то не такой — будто не из этого мира, не из этой вселенной, в которой все вполне складывалось. Его заявления не имели в ней смысла, не вписывались в цельную картину, которая вполне связно рисовалась в глазах Момоты… Всю его жизнь.