Звёзды меняют своё положение

Чонгуку уже не кажется, что он не там. Нет чувства, что изменилось что-то — ему хорошо. Очень. Он, будучи с Тэхёном, отпускает всё, что тревожило. Он, погружаясь в маркетинг, так любимый раньше (и теперь), благодаря Тэхёну — чувствует себя… Важным? В том смысле, что он наконец горит каким-то делом, а не следует погасшей мечте. Непонятно как так произошло, как смог Ким вернуть ему былой запал, но это удивительно. Когда ты чем-то увлечён — хобби, работой, человеком — жизнь не кажется бессмысленной. По утрам не хочется поспать дольше на пять минут, провалявшись в итоге в кровати ещё пару часов, опоздав из-за этого на учёбу/работу. Жизнь обретает смысл, это так называется? Когда хочется быстрее новый день, потому что с предвкушением ожидаешь, что же судьба тебе уготовила. Бывают и ужасные моменты. Моменты, когда перед глазами непонятно что, небылицы, бред, в который не хочется верить. Порой квартира, что выглядит по-старому, как там, в далёком прошлом (будущем?), порой Чимин… готовит завтрак или читает утреннюю газету, как он любил это делать. Порой звонок Тэхёна сменяется звонком начальника. Работа, которой не существует в этой реальности, находит. Из-за подобного пробивает дрожь и не отпускает, не получается никак избавиться от липкого страха, что всё вернётся на круги своя. Боже, как не хочется… Как не хочется просто быть, а не любить: дело, себя, его. Любить? Чонгуку снятся сны. Уже пару ночей. Странные такие: из детства, которого он не знал, но вспоминает, кажется, а ещё начинает чувствовать. Чувствовать — важнее, чем знать? Говорят, чувства — единственное, что верно. Чонгук доверят им, доверяет им не потому, что у него не осталось других вариантов. Он сам сделал свой выбор. И ответ, если спросите каков, лишь один — Ким Тэхён. Сидит, как ребёнок, среди изобилия пуговиц, что они отыскали в магазинах в тот день, когда Чонгук официанта украл прямо среди рабочего дня, и хмурится. Серьёзно так, будто решает важнейшую головоломку в своей жизни, а перед ними сейчас лишь одна задача — решить, что сотворят с этим всем. Рядом лежит полотно, огромное, как два листа А1. Хотелось бы, чтобы выбор картины был самым сложным в их жизни. А не… А не миры и другие люди. — Твой портрет! — подносит к лицу указательный палец, будто умник. — Чонгук, это будет супер-здорово! — восклицает младший и что-то под нос себе уже шепчет, просчитывает правильные комбинации пуговиц, чтобы получилось красиво. Честно, Чонгук не знает, что сподвигло его за руку взять Тэхёна и повести по всем рукодельным магазинам, которые встречались на пути. Кажется, подобное сближает, верно? Вот и он так подумал. А ещё насмотрелся картинок в интернете! — Нет, ни за что! — серьёзно отрицает Чонгук, мотая головой из стороны в сторону и попутно с этим перехватывая руку младшего, что уже тянется что-то там выкладывать на холсте. — Твой портрет! — воодушевлённо заявляет. Они бы вдвоём не вылезали из дома, если на то воля божья. Серьёзно, им вдвоём идеально: интересно, весело, хоть и спорят постоянно. А кто постель застилает, а кто музыку переключит, а что будет на ужин: макароны или макароны (и такое бывает, они совсем несерьёзны…) или же чей портрет выкладывать из пуговиц! Ох, проблемы… Какие замечательные проблемы… — Нет, ни за что! — смеётся Тэхён, не выдержав на себе маску серьёзности. В который уже раз она так подставляет! Чонгук тоже смеётся, от всей души, и валится на пол рядом с младшим, что уже вовсю качается спиной по их деталям для рукоделия. Перед глазами выступают слёзы, живот побаливает, вынуждая ухватится, а взгляд непроизвольно цепляется за Тэхёна. Удивителен — первое, что приходит на ум. Обычный его домашний вид: растрёпанные волосы, одежда на несколько размеров больше, что футболка слетела с плеча, а ноги босые, за что Чонгук часто ругается. Простудится же, мелкий и глупый! Смеётся, искренне, запрокинув голову, а в спину явно давят пуговицы, которых действительно не сосчитать. Они взяли с запасом: им всю жизнь портреты создавать, пейзажи, натюрморты, закаты и рассветы. Когда он смеётся, то вокруг ничего нет. Знаете, всё растворяется в нём. Чонгук растворяется в нём. — Я обезумел, — шепчет, глядя на Тэхёна. — Что? — он с трудом прекращает смеяться, но не улыбаться, и выжидающе смотрит. Какие же у него ключицы… — Я влюбился, — повторяет. Тэхён сначала удивляется, а потом вмиг оказывается рядом, нависая над старшим, который только и может — смотреть. — Снова или всё ещё? — хочет знать Ким. Что было, то прошло. Что есть, то ценно. — Кажется, я всегда, — Чонгук обхватывает двумя руками парня и плотно прижимает к своей груди, целуя, пока тот слабеет в руках, будто… Будто чувствует себя защищённым. Его ладони оказываются на щеках, большие пальцы поглаживают бережно, а затем Тэхён руки перемещает всё ниже и ниже, заставляя Чонгука дрожать. Он так сильно зависим. Их языки сплетаются в непонятном никому танце, пока тела слишком близко — воздуху не пройти, времени не протечь. Оно не важно. Когда Чонгук опять чувствует ту злую боль в висках, словно снова опять… Светлая макушка, опять тёмная… Руки иначе трогают, поцелуи не те… Дыхание — не то… Он знает все вдохи и выдохи Тэхёна, он знает теперь лишь его. — Стой, стой, стой, — Чонгук резко отрывается и обессилено роняет голову на пол. — Что, Гук-и? — не его голос. — Давай же, — с улыбкой, проводя ладонью в непозволительных местах. В непозволительных для Чимина местах. — Почему?.. — брюнет жмурится, пытаясь прийти в себя. Он точно выдумывает всё это, точно выдумывает! Не бывает такого в реальной жизни, не бывает! — Тэхён, Тэхён, — он чувствует как мокнут его ресницы, слипаясь. У него нет сил, совсем пропали, будто никогда не было. — Гук-и, Гук-и, — обеспокоенно, заставляя широко распахнуть глаза. — Тэхён… — выдыхает облегченно и, не долго думая, совсем не думая, вновь прижимает к себе, но так крепко, что младший кашляет и хрипит, когда пытается сказать хоть слово. Ким обнимает в ответ, носом утыкаясь в любимую грудь. Пахнет вечностью. — Чимин мне сказал, что любовь — когда дуреешь, — вдруг говорит Тэхён, посмеиваясь. — Я не поверил ему сначала, — признаётся, удобно укладываясь между Чонгуковых ног. — Размышлял долго над этим словом. Странное, не находишь? Дуреть — то есть, становиться глупым? Или в том смысле, что тебе дурно, кружится голова и сердце не на месте? Или дурь равна безумию? — он опирается руками по обе стороны головы Чона и выдыхает прямо в губы, почти соприкасаясь своими, невозможно-манящими: — Я не поверил ему сначала, а потом… Одно, другое… Я не ищу объяснений, мне не важно, где ты телом, если когда-то ты был где-то, где не тут, мне важно то, что здесь, — он накрывает грохочущее во всю сердце Чонгука ладонью, улавливая его ритм. Их сердца бьются в унисон. — Мне важны твои чувства, даже, будь ты в другом временном отрезке, — говорит глупости, старшего передёргивает. Добивает, наклоняясь ещё ниже, почти соединяя их губы: — Когда я чувствую тебя сердцем, то понимаю, что я дурею во всех трёх смыслах, которые успел себе придумать, — не оставляет и крупицы ума. Когда в голове уже ничего, на языке лишь сладость, а витает в воздухе где-то шёпотом «без тебя я не я» — отключается разум. Чьи слова — непонятно, возможно, смешались мысли обоих, воплотившись в реальность, а, возможно, у Чонгука галлюцинации, потому что он явно болен. Кажется, в его груди бьётся сердце Тэхёна, пока собственное — в безопасности у него под рёбрами. Там, где ему и место. Если бы Чонгук знал, что где-то на планете Земля есть человек, слова которого — его путеводители, то примчался бы раньше. Не важно как: он бы разрубил к чёрту экватор, лишь бы добраться до нужного места. До нужного времени! Почему иногда так несправедливо? Почему мы не знаем заранее, где он — смысл? Почему ищем, а часто — теряем время, не находя и песчинки счастья обещанного? Почему, оставаясь сейчас неподвижными в этом промежутке, мы упускаем человека, который где-то ходит и без нас? Живёт! Или тоже существует? Просыпается по утрам, заваривает кофе и спешит куда-то. Может, не заметил нас в толпе? Может, мы в разных городах или, не дай бог, странах? Или континенты не те? Или… время? Чонгук бы разорвал все временные петли собственноручно. Или зубами, пусть бы все обломил у корней. «Люблю», — слышится среди вдохов и выдохов, тихих стонов и чьих-то всхлипов, а ещё поцелуев. Тянущих, одурманивающих, таких, оторваться от которых по собственной инициативе — самый страшный грех. Не отмолишься потом, никто не простит. Сам себя не простишь. Как он и просил, чувства — все Чонгук отдаёт Тэхёну, и, как удивительно, не видит больше перед собой никого другого. Лишь его. Не думает больше ни о ком другом. Лишь о нём. «Люблю», — среди вдохов и выдохов, тихих стонов и чьих-то всхлипов… «Люблю», «схожу по тебе с ума», «схожу из-за тебя с ума», — среди них. Тэхён, перевоплотившись в чересчур горячего и желанного, умелого, будто знает, что именно нужно Чонгуку. Ах, точно… Он же знает… Чонгук тоже всё знает! И помнит! Руки помнят, губы, да всё тело, мозг сигналы подаёт, сердце, конечно же, куда без него, и душа — та материя не существующая — существует рядом с ним. Рядом с его душой. Это всё время был Чонгук. Где бы ни был — был он… Всегда и навечно. Чонгук охает, когда чувствует, как пальцы Тэхёна обхватывают его вставший член, и хребет его извивается, пытаясь увернуться от стай муравьёв, безжалостно пробегающих мимо. Он никогда не чувствовал себя так: всецело не своим, а его — пусть всё, что только захочет предпримет, пусть достанет нож из-за пояса джинс и воткнёт ему в глаз — ладно, если только он хочет. Если хочет, то пусть водит рукой, пальцем задевая уретру, скользя плавно и нежно, вместе с этим целуя живот ниже пупка, задрав предусмотрительно футболку. Пусть он и дальше дышит так жарко, опаляет, Чонгук не против сгореть. Тэхён, надрачивая старшему, дорожку поцелуев прокладывает к его кадыку и вылизывает затем каждый укус, что случайно-специально оставил по пути. Участки кожи краснеют (его щёки тоже), но он не останавливается, вгрызаясь в мочку уха, будто последний плод на земле. Старший стонет, гортанно и низко, охваченный похотью, будто не он. Ему так приятно в жизни не было, ему так доверять в жизни никому не хотелось. А это самое важное, пусть потом и нож в глаз. Доверял — жил. Тэхён отчётливо чувствует пульсации, что отдаёт ему тело Чонгука, посылая по всем нервам. Он не может здраво мыслить, его руки и губы действуют сами, когда он вбирает неожиданно для обоих возбуждённый до предела член в рот и каждую венку чувствует, каждый миллиметр кожи — на вкус. Весь Чонгук — невероятно сладок, что заставляет слезиться глаза. Он так драгоценен, он так хорош для него, Тэхёна. Ким помогает себе пальцами, касаясь везде, отчего вздрагивает старший, и всасывает щёки, языком обводя головку члена, чувствуя как уже толчками вытекает тёплая жидкость, отпечатываясь в каждой трещинке на его губах. Чонгук забылся, совсем, не в состоянии произнести ни слова, не в состоянии контролировать ситуацию… Забылся и шокирован — ему кажется, что облака, которых над головой сейчас нет, можно рукой потрогать, а звёзды падают. Он загадывает желание. Тэхён вбирает член по самое основание как раз в момент, когда Чонгук кончает, дрожа всем телом, и проглатывает каждую каплю его без остатка. Немного прийдя в себя, осыпает поцелуями пах, опускаясь ниже, проходясь по ногам, стопам, целуя каждый пальчик. «Навсегда и навечно», — среди тяжёлого дыхания и мигающих вокруг стен, что Чонгуку кажется лишь тем самым дурманом. Его реальность, та, откуда пришёл, хочет парня назад. — Гук-и-и-и… — не его голосом. — Гук-и… — Тэхён…