Обезболивающее для души

С трудом скрывая неприязнь, студент сидел в кабинете своего врача уже сорок минут. Он недовольным взглядом оглядывал стены, пол, потолок, цветы на подоконнике, рабочий стол Намджуна, и думал о том, чтобы это поскорее закончилось. Тэхён говорил лишь вначале, сжато рассказав, как проходили его дни после выписки, как он себя чувствовал, чем занимался, как организм реагировал на препараты, выписанные психиатром. Врать парню не пришлось, потому что таблетки действительно помогали. Без них, наверное, Тэхён бы вряд ли смог двигаться и выполнять повседневные дела: встать с постели, умыться, позавтракать или пообедать, в целом что-то съесть, а там уже и общение. Но с Чонгуком не думалось о таблетках, с Чонгуком появлялась энергия сама по себе, естественно, с Чонгуком и тревожность пропадала. И про Чонгука совсем не хотелось рассказывать. Ни Намджуну, ни родителям. Чона хотелось оставить своим маленьким секретом, потому что он другой. С ним все по-другому. Мужчина на него даже смотрит иначе. А если рассказать о нем, значит впустить в этот маленький тайный мирок посторонних. Посторонние — это плохо. Они могут навести беспорядок, потревожить и даже причинить боль. Но в то же время студент прекрасно понимал, что психиатр напротив, а потом и мама с папой, будут находиться в беспокойном состоянии, задавать вопросы, допрашивать, кто же этот человек. А Тэхён боялся, что не сможет вынести такое давление, и просто снова сорвется. И он с тяжестью на душе поведал о знакомстве с Чонгуком, но рассказал лишь самую малость. Убедил, что это хороший друг, с которым у них много общего. Однако Намджуна, видимо, беспокоило новое знакомство Тэхёна. Мужчина даже попросил следить за своим состоянием внимательнее рядом с ним. Студента это сильно разозлило, и он поспешил завершить сеанс. Родители на маленькую историю сына отреагировали куда лучше, хотя тревожный взгляд матери от Тэхёна не скрылся. Вероятно, ее переживания были схожи с опасениями доктора. Но Тэхёну надоело об этом думать. Он даже не рассердился на нее, а лишь уверил, что все в порядке. Что в целом можно было считать за правду. Тэхёну сейчас — прямо сейчас — не хочется умереть. Он не смотрит на высокие здания и не мечтает о том, чтобы оказаться на крыше, а потом упасть безвольной куклой, не смотрит на свои таблетки с желанием проглотить все разом, даже близко не думает о том, чтобы изрезать тонкие вены на запястьях. Никакие суицидальные мыслей его не посещали, но тревожность все равно не оставляла, стоило Чонгуку уехать в Токио. Мужчина обещал вернуться в течение двух недель, но вот вчера началась третья, а директор все еще в Японии. Тэхёну не терпится прочитать письмо, ведь они со старшим договорились сделать это одновременно. Когда младший узнал, что Чонгуку придется уехать по работе, то сразу предложил подождать с письмами. Не хотелось, чтобы мужчина улетел в другую страну загруженный, с тяжелыми мыслями после прочтения. А Тэхён уверен, что именно так директор и будет себя чувствовать. Перед тем, как написать письмо, студент целый день провел вне дома. Много размышлял, думал, слушал новый альбом Билли Айлиш, перебирал в голове варианты, как начать и что рассказать. И с одной стороны хотелось вытащить из себя все, что есть, все, что он пережил, но с другой… Вываливать столько информации сразу Тэхён посчитал неверным решением. Да и не был он уверен в том, что сможет рассказать всю подноготную. Однако поделиться тем, как раньше он увлекался скрипичной музыкой было легко, рассказать о том, как в школе его посчитали странным, тоже было легко, о натянутых отношениях с родителями тяжелее, но Тэхён все равно написал. А когда писал, испытывал и облегчение, и боль. Он плакал, кусал губы, чтобы не разрыдаться — ведь родители были дома и могли услышать — рвал первый листок, затем брал второй и вновь начинал писать. На следующий день, когда он поехал к Чонгуку отдавать письмо, ему становилось легче с каждой минутой. Чем ближе он был к дому директора, тем сильнее хотелось поделиться своим откровением. Сокровищем. Таким больным, но таким важным. А Чонгук ведь тоже написал — доверился, излил свою душу. Тэхён уверен, что старшему есть, о чем сказать, есть чем поделиться. Порой младший видел бесконечную тоску в глазах мужчины, физически ощущал его одиночество, которое так крепко и намертво окутало его, и словно не выпускает. А это письмо… Эти письма, как ключи для обоих, чтобы они смогли открыть двери, выйти из кошмарного болезненного пространства, в котором никого нет. Только они. В горделивом одиночестве. — I don't relate to you, — Тэхён лежит у себя в комнате и поет вместе с Билли. Тихо, себе под нос, но так приятно. Приятно от осознания, что чужой, далекий человек так хорошо его понимает. Ему бы хотелось, однажды, посетить концерт Билли. А еще поговорить с ней, спросить, что у нее происходит в жизни. Откуда столько боли? — I don't relate to you, no, — голос парня дрожит, и он глотает ком в горле. На этом моменте всегда срывается, хочет заплакать. Но не плачет. Поднимается с кровати и подходит к окну, чтобы выглянуть во двор. Там мама с отцом сидят на террасе и о чем-то болтают. Видимо, наслаждаются крайними теплыми днями осени. Через три недели первый месяц зимы, чему Тэхён радуется. А еще, вдруг, поражается собственным осознанием. Он только что лежал на кровати и мечтал посетить концерт любимой певицы… А ведь совсем недавно, он злостно доказывал Чонгуку о том, что мечты — это глупые никому не нужные иллюзии. Обман. Парню так и не объяснили, для чего у него выпросили три города мечты. Чонгук обещал обязательно просветить — Тэхён терпеливо ждал. Парень прикрывает шторы, чтобы родители не увидели, как он за ними подглядывал. А потом ищет свой телефон, потому что Билли перестала петь. И видит, что причиной стал звонок с незнакомого номера. Студент неуверенно отвечает, а когда слышит знакомый голос сразу расслабляется. — Чем занимаешься? — спрашивает Чонгук и, кажется, улыбается. Тэхён невольно улыбается в ответ. — Не помешал? — Нет, я лежал и слушал музыку. — Завидую тебе, — вздыхает мужчина и невесело смеется. — А я все еще воюю с инвесторами. — Не сдаются? — догадывается Ким и садится на полу по-турецки. — Ни в какую, — разочарованно шепчет Чон. — А что ты слушаешь? — Билли Айлиш. Тэхён давно хотел поделиться о том, как сильно ему нравятся ее песни, но шанс выпал лишь сейчас. Чонгук удивленно окает и долго мычит, видимо, пытаясь вспомнить, что это за певица. И Тэхён сдерживает смех, прикрыв рот кулаком, будто Чонгук мог его увидеть. — Ты ее, конечно же, не знаешь, — с явным намеком на возраст шутит Тэхён. — Э-э-э, нет. Не знаю, — неловко признается директор. — Но сегодня же ночью послушаю перед сном. — Правда? — удивляется Тэхён, потому что… Ну зачем взрослому мужчине выяснять, кто такая Билли Айлиш и слушать ее песни. Ким морщится. Морщится, потому что снова вгоняет директора в какие-то рамки. — Послушай! А потом обязательно поделись впечатлениями. — Договорились, — старший тихонько смеется и молчит. И пауза затягивается, что Тэхёну становится неловко от этой тишины. Поэтому он сам прерывает ее, потому что очень хочет спросить: — Когда ты возвращаешься? — Скоро. — Скоро, это когда? — Тэхён прикусывает губу, потому что понимает, что звучит как ребенок, который допытывает родителя. — Пусть будет сюрпризом. — Но я не люблю сюрпризы, — хмурится Тэхён. — Это потому, что я их тебе не устраивал, — в голосе старшего Тэхён улавливает довольные нотки. — Сейчас мне нужно отключаться, инвесторы прибыли. До встречи, Тэ. — До встречи, — шепчет младший, а потом начинает переживать. Каждое утро начинается с легкого волнения и гаданий, а может сегодня Чонгук вернется обратно? В течение дня ему удается не думать о «сюрпризах» директора лишь в университете. Это потому, что там, в стенах учебного заведения, все, о чем может думать Тэхён — взгляды сокурсников. Сколько еще они будут пялиться на него и шептаться друг с другом, словно Тэхён преступник или… Ненормальный… Псих. Парень дергается, когда внутренний голос шепчет это слово. Вспоминается охранник Джэхён, которому, по его словам, Тэхён испортил жизнь. Вспоминается взгляд, в котором плескалась злость, и его ядовитые слова «Псих, псих, псих». Ядовитые, потому что от них больно почти физически. Домой возвращается подавленный и расстроенный, а на вопросы мамы отмахивается, что все хорошо. Все хорошо, он просто устал. Потом пьет таблетки под наблюдением матери, провожает ее с отцом в гости к соседям, обещая лечь вовремя спать. И лишь в комнате, когда глаза цепляются за белый конверт, становится спокойно и почти хорошо. Чонгук возвращается к Тэхёну. В мыслях, он вновь может думать и переживать о сюрпризе. То, что было в университете, пусть там и остается. И Чонгук снова звонит через три дня, но уже поздним вечером, с того же номера, что и в прошлый раз. Звонит и спрашивает, как у Тэхёна дела, как у него настроение, чем он занимался, как учеба, а потом долго, но счастливо рассказывает, как ему с Хосоком удалось привлечь инвесторов, что большая часть работы выполнена. Тэхён слушает, ловит каждое слово, пытаясь максимально насладиться голосом старшего, потому что… Потому что скучает. Скучает по директору и не может больше отрицать этого. Невольно вспоминаются слова, что с Тэхёном несложно, вспоминается, как бережно мужчина обнимал его, и Ким испытывает грусть от того, что Чонгук сейчас слишком далеко. — Ты тут? — слышит Тэхён и понимает, что задумался, поэтому мычит в ответ. — Говорю, что я послушал Билли Айлиш эту. — И как тебе? — затаив дыхание, спрашивает студент, словно это его музыку Чонгук будет оценивать. — Понравилось? — Определенно, да, — уверенно отвечает Чон. — Правда… Очень много грустных песен. — Зато жизненные, — добавляет Ким и слабо улыбается. Он был уверен, что директор обязательно прокомментирует это. — Тэхён? — Да? — Давай… Прочитаем письма? — Сейчас? — выдыхает Тэхён судорожно, потому что не ожидал. — Да. — Но… Студент не знает, как еще возразить. Чонгук уже вроде решил тяжелые вопросы касательно работы, его не будет ничего отвлекать, а Тэхён и подавно готов был соприкоснуться с душой старшего. Но все равно страшно. Страшно, что директор прочитает письмо и испугается такого багажа, набитого печалью, страхами, разочарованием и болью. Испугается такого сложного Тэхёна и… Передумает? Уйдет из его жизни? Тоже скажет, что нужно лечиться у специалистов и пить таблетки, иначе никак не спастись? Скажет, что Тэхён… Ненормальный? Парень сильно жмурится и пытается отогнать непрошенные слезы. Еще ничего не случилось, а он уже попрощался с Чонгуком. Уже смотрел, как директор убегал от него, от такого нелегкого подростка. Но ведь… Чонгук другой. С первых дней не такой, как все. Тэхён пытается напомнить себе о словах старшего, а потом вспоминает глаза, которые смотрели исключительно с заботой и трепетом. Чонгук не поступит с ним так ужасно. Тэхёну отчаянно хочется верить, что директор поймет и примет его откровения, как и сам Ким готов принять все, что написано от руки старшего. — Х-хорошо, — тихо шепчет Тэхён и слышит одобрительное мычание. — Тогда… До встречи? — Мхм, — снова мычит. — Скоро увидимся. Тэхён тут же бросает взгляд на письмо, которое лежит скромно на тумбочке возле кровати. Смотрит и не решается даже подойти, хотя нестерпимо хочется прочитать, узнать Чонгука. Радуется, что родителей нет дома. Он совсем один наедине с историей директора и это правильно, Тэхён так и должен узнать о ней. Не тогда, когда мама с папой были дома и могли в любой момент отвлечь сына. Идеальный момент и брюнет осторожно берет в руки конверт, большим пальцем водит по надписи «Для Тэ» и улыбается. У Чонгука красивый почерк. Он садится на кровать, подложив несколько подушек так, чтобы облокотиться спиной. Вертит в руке конверт и зачем-то нюхает, делает глубокий вдох. Пахнет бумагой. А чем же еще? Где-то в глубине души Тэхён надеялся на то, что сможет почувствовать тот морской аромат вперемешку с древесиной, что витал в квартире Чонгука. Парень до сих пор помнит тот вечер и не может поверить, что сам явился к мужчине домой и попросился переночевать. Смелости Тэхёна в тот день не занимать. А еще он прекрасно помнит, как хорошо ему спалось пусть и на диване. То ли ромашковый чай так повлиял, то ли запах в квартире директора, то ли осознание, что где-то рядом спал Чонгук… Тэхён не уверен, но факт остается фактом. Ему почти не было неловко, было так, словно это правильно. Привычно. Тэхён устраивается поудобнее и делает глубокий вдох прежде, чем открывает конверт. Здравствуй, Тэхён… Не знаю даже, с чего начать. Если быть честным, то твое ответное желание, чтобы я написал письмо, застало меня врасплох. Я долго думал, как и что мне рассказать. Это на самом деле очень справедливо, если мы оба раскроемся друг другу. Пожалуй… Начну с того, что потерял своих родителей еще в детстве. Ты уже знаешь об этом, я говорил, но не говорил о том, насколько сильно это повлияло на меня. Да я и себе не мог признаться в том, что сильно разочаровался в жизни. А кто не разочаруется? Когда мои сверстники играли, веселились, дразнили девчонок, пытались за ними ухаживать и делать вид, что они уже взрослые, дрались и дурачились, я плакал. Каждый день плакал и смотрел на фотографию мамы с папой, умоляя их вернуться. Словно моя мольба могла повлиять на произошедшее… Но я умолял. Продолжал умолять, чтобы Бог отмотал время назад и изменил судьбу. Мне говорили тогда, что он Всемогущий. Но Бог не такой, Тэхён. Он не Всемогущий. Он никакой. Его вовсе нет. Тогда в детстве, маленький мальчик, который всем сердцем верил в Него, плакал и умолял, но его не услышали. Проигнорировали. Тогда я посчитал, что нет никакого Бога. Иначе бы люди не страдали. Я бы не страдал. Мои родители бы тоже. Тетя забрала меня к себе, помогала отпустить их и учила жить дальше. Но разве я мог? Разве мог отпустить родителей? Я не смог. Все еще не могу. Думаю о них и в душе невыносимая боль. Я так по ним скучаю, так хочу увидеть, обнять. Но их нет, а их тела где-то под землей. Это справедливо? Нет. Но тетя говорила мне, что любая боль проходит, либо притупляется и человек учится с ней жить. Она научила меня этому. Я даже научился вновь смеяться, но сближаться с людьми все равно не торопился. В школьные годы, из-за потери родителей, у меня, появился страх привязанности. Я очень боялся привязаться к друзьям со школы, потому что мама говорила мне, что школьные друзья чаще всего так и остаются… школьными. Значит, тогда я думал, что все те люди временные и они тоже уйдут из моей жизни. И я не видел смысла дружить, общаться с ними. Лишь являлся для них неплохим одноклассником. А в университете подумывал о том, чтобы взглянуть иначе на мир. Тетя сказала, что университетские друзья с нами на всю жизнь. Но позже я спросил, где ее друзья. Она ответила, что они все разъехались по разным странам, у кого-то свои семьи, они общались, но совсем редко. Виделись, по ее словам, раза два в год максимум. И я не был готов даже к этому. Я снова испугался. Сторонился однокурсников, не гулял с ними и не ходил на вечеринки, лишь снова пытался быть неплохим товарищем. Потом умерла тетя… Ушла из моей жизни также неожиданно, как и мама с папой. Я снова плакал и не понимал, почему. Абсолютно здоровая женщина перенесла инсульт, но спасти ее врачи не смогли. Тогда я винил себя, думал, что ее сердце болело из-за меня. Ей пришлось взять на воспитание чужого ребенка — пусть я и был сыном ее сестренки — ей приходилось работать и вкладывать в меня все свое время, внимание и заботу. О себе она совсем забыла. А я наивно полагал, что тетя счастливый человек, независимый, свободный. Тогда я уже не умолял Бога. Тогда его уже не было для меня. Я просто плакал, сидя в комнате в абсолютной темноте. Сжимал в руках фотографии тети и родителей. И в тот день я решил, что буду всегда один. Сам себе опора, сам себе друг, сам себе родитель. Я много читал — в основном про финансы и экономику — чтобы достичь огромных высот. Как мечтал об этом мой отец. Лишь его мечта меня удерживала на плаву. Правда… Я никогда не думал о том, чтобы покончить с собой. Не видел смерть выходом из ситуации. Все еще не вижу несмотря на то, что больно. Больно, Тэхён, потому что очень одиноко. Да, я добился всего, о чем мечтал. Сделал себя таким, каким представлял, но внутри у меня образовалась огромная дыра, там пусто, там холодно и никого нет. И нельзя назвать этот поступок осознанным, потому что действовал я на эмоциях. Принял решение жить в одиночестве, огородить себя от людей, когда было очень больно. Я даже не имел представление, во что это обернется. К чему такая жизнь, если я не был счастлив? Если вся жизнь оказалась сплошной актерской игрой, спектаклем для окружающих, просто потому что надо жить. А что еще делать? Когда встретил тебя, буду честным, я не знал, как смогу тебе помочь. Я говорил на эмоциях, боялся, что ты прыгнешь и разобьешься. Боялся, что такой юный парень не даст своей жизни второго шанса. Что он действует под влиянием боли. Я обещал тебе найти причины жить, но ты показал мне, что собственных причин у меня вовсе нет. Ты был прав. Работа — это мнимый смысл жизни, за который я держался последние пятнадцать лет. Потому что больше ничего не умею. Не умею жить, Тэхён. Не знаю, что такое наслаждение… Если точнее, не знал, пока не познакомился с тобой поближе. Пока я придумывал, чем мы будем заниматься, я будто заново учился жить. Вместе с тобой. Я ищу причины жить вместе с тобой, Тэхён, ради тебя и ради себя тоже. И пусть первой причиной для нас обоих будет наша боль. Нельзя уходить, не разобравшись с ней. Ее надо увидеть, раскрыть, посмотреть на нее внимательнее. От нее нужно перестать убегать. Я перестал, Тэхён. Потому что впустил тебя в свою жизнь. Если раньше я засыпал и просыпался с мыслями о работе, сейчас я думаю и о тебе тоже. Я думаю о том, чем же ты занимаешься, думаю о том, куда бы мы могли еще сходить, изучаю различные варианты времяпровождения, ищу новые рестораны и кафе, где мы могли бы позавтракать, пообедать или поужинать. Тэхён, я начинаю жить только сейчас. Вместе с тобой. И очень надеюсь, что тебе действительно становится легче, что ты уже не думаешь о смерти, как об единственном выходе. Я вижу, как ты тянешься ко мне, но при этом очень боишься. Я тоже боюсь, но как я говорил раньше: мы нужны друг другу. Мы спасение друг для друга, иначе мы бы не встретились. И я очень рад, что это произошло. Рад, что встретил тебя, рад, что ты доверился мне и протянул руку в мою сторону, сделал шаг навстречу. Мы нужны друг другу, Тэхён, потому что только мы сможем понять и принять наши миры. Я твой, а ты мой. Согласен? Тэхён скулит и хнычет, слёзы застилают глаза и тяжело разглядеть отчетливо болезненные строчки. Парень плачет навзрыд, перечитывая последние предложения, понимая, что Чонгук прав. Брюнет сжимает письмо и прижимает к груди, сворачивается на кровати клубочком и плачет, потому что не может вынести мыслей о том, как сильно страдал Чонгук в детстве. Через какую боль ему пришлось пройти, чтобы стать таким сильным, смелым и отважным, чтобы продолжать жить. Мир ему подставлял подножки, толкал, чтобы упал, бил, выбивая из него желание радоваться. Чонгук падал, а потом вставал, а жизнь снова заставляла его упасть. Но он все равно поднимался и до сих пор поднимается, каждый день выбирает борьбу за жизнь, не бежит за смертью, как за спасением. Чонгук очень сильный человек и Тэхёну неимоверно грустно от осознания, что мужчине настолько одиноко. Пока Кима загоняли в пустую комнату под названием «одиночество», Чонгук жил там с совсем юношеских лет. С детства. Тэхёна не спрашивали, а ставили перед фактом, а у Чонгука даже спросить никто не мог. У директора был он сам и никого больше, чтобы поговорить и принять решение. Тэхён не может остановить слезы — его уже трясет, и он почти воет, обнимая себя за плечи. Чонгук прав, говоря, что мир несправедлив. Да какая справедливость, если люди каждый день вели борьбу с собой, пытаясь выжить в этом хаосе, забывая о самом важном… О жизни. Из-за страданий, люди забывали жить. Тэхён тоже давно не живет, а просто существует. Лишь с появлением Чонгука, в его серые будни вернулись и другие краски. Немного желтого и оранжевого, потому что директор показал, насколько красивым может быть рассвет и закат, немного зеленого, потому что они постоянно ели здоровую пищу, которая содержит много зелени, немного коричневого, потому что глаза у старшего карие, красивые и добрые, в которых много заботы и тепла. В это мгновение Тэхёну невыносимо хочется увидеть Чонгука — он снова скулит, а слезы обжигают глаза.

***

Перелеты всегда сильно утомляли директора, особенно в холодное время года. Сборы чемодана, путь до аэропорта, ожидание рейса, регистрация, ожидание взлета — все выматывало похлеще работы или тех же капризных инвесторов, с которыми Чонгук пытался договориться. Хосок обещал, что у них все получится, и обещание свое сдержал. Они урвали куш. И мужчина, как и говорил раннее, обязан теперь пойти выпить с Хосоком, иначе тот совсем расстроится и разочаруется в нем. Они вернулись в Корею рано утром, когда на часах еще не было и пяти. Чонгук без сил свалился уже дома, наплевав на душ и прочие дела, потому что невозможно было терпеть усталость. Он даже Тэхёна не уведомил о своем прибытии. Решил устроить сюрприз. А на следующий день, вдоволь отоспавшись, мужчина принял бодрящий душ, приготовил вкусный завтрак, а потом появились силы на тренировку и только ближе к вечеру ему захотелось позвонить Тэхёну. Сначала позвонил, чтобы услышать голос, поболтать, поделиться впечатлениями о музыке молодой певицы, а потом он вспомнил про письма и не желал откладывать. Попросил в тот же вечер прочитать их и очень обрадовался, что Тэхён, наконец, решился. И вот теперь он сидит, смотрит на конверт и боится открывать. Но не истории Тэхёна боится, а своей реакции, своих действий или наоборот бездействия. К тому же, это что-то сокровенное, важное, почти хрупкое, не так коснешься — разобьется. Как и сам Тэхён. Младший открыл свою душу, написал о своей боли, изложил то, что, возможно, еще никому не говорил. Чонгук чувствует огромную ответственность и при этом понимает ценность, которую хранит в себе это письмо. Чонгук устраивается поудобнее на диване и читает. Привет… Я написал «привет» несколько минут назад и в моей голове образовалась тьма, никакие слова не приходят на ум. Думаю, мне страшно даже писать о том, что я чувствую. Но я все равно постараюсь, потому что я этого хочу. Хочу рассказать тебе. Мне кажется, что ты сможешь меня понять. Не знаю, примешь ли ты меня таким… Решать тебе. Ты сказал, что я не сложный человек. Я благодарен тебе за твою поддержку, но должен признаться, что я в самом деле очень сложный. Это говорили мне в детстве, говорят и сейчас. Но глубоко в душе я и сам это понимаю. Я не такой, как все мои ровесники. Никогда таким не был. Живу в своем мире, а там у меня совсем все по-другому. Это началось в детстве, когда я еще был в детском саду. Я тогда понимал, что со мной что-то не так. Но игнорировал это ощущение и просто жил, радовался жизни, как и другие дети. Мама с папой тогда любили меня и делали все, чтобы осчастливить. Однако сами они… Никогда не были счастливы. Словно притворялись и играли роли передо мной. Я искал доказательства тому, что они любят друг друга, что они любят меня. И каждый раз, когда я встречал людей, я искал эти доказательства и в них. Не знаю, в какой период моей жизни я совсем разочаровался в этом мире, в себе, в людях. Наверное, последней каплей стало мое поступление в университет. Там тоже говорили, что я странный и другой. Со мной никогда не хотели общаться. В детстве дети не хотели играть со мной, а в школе не принимали в свою компанию. Но я все равно тянулся, все равно пытался. Пытался быть хорошим и радостным, пытался быть счастливым. И такие моменты были в моей жизни. Но боль стирает это из памяти, заставляет сомневаться в том, что это было реальностью. Когда мы пошли на балет и там заиграла скрипичная музыка, мне стало так больно. Горько. Необъяснимо горько. Это напомнило мне о моей любви к музыке, особенно скрипичной. В средней школе я ходил на уроки, выбрал сразу скрипку, как мой инструмент. Преподаватель учил, я все запоминал, старался, репетировал. Даже в какой-то момент появилась мечта стать музыкантом. Но случился приступ. В порыве эмоций, пока я ругался с родителями, я сломал свою скрипку. Родители положили меня в клинику, боялись, что я что-то сделаю с собой. Тогда я разочаровался в своих маме и папе, потому что они смотрели на меня, как на больного. Взглядом подтверждали, что я другой, ненормальный, что мне нужно лечиться. А я всего лишь пытался понять себя, понять этот мир. Да, я совершал ошибки, но разве не все так поступают? Не все совершают ошибки? Разве люди бывают идеальными? Мы все делаем больно друг другу. Я тоже делал больно. Но я учился жить, и, наверное, заслуживал понимания и прощения. Но меня не понимали, не прощали, а потом сторонились. Я пролежал в клинике месяц, потом врач следил за моим состоянием дистанционно, по сей день следит. Признаюсь… Я все еще посещаю психиатра и все еще принимаю таблетки. Ты ведь видел, зачем я это пишу. К музыке я больше не возвращался. Мама побоялась покупать мне новую скрипку. А потом в университете, я думал, что начну новую жизнь с новыми людьми. Никто меня там не знал, поэтому у меня была надежда, что все изменится. Меня ждало еще одно разочарование, потому что кто-то узнал о том, что я состою на учете в психиатрической клинике. Пошли слухи, косые взгляды, а кто-то умудрялся смотреть на меня так, словно они увидели побитую собаку. Но потом появился один человек. Мы общались, гуляли, а я не мог поверить, что у меня теперь есть друг. Я ведь всегда тянулся к людям сам, но от меня убегали. А тут пришел он и обещал, что мы будем дружить всю жизнь. Я поверил. Поверил и игнорировал все жалостливые взгляды вокруг, смирился с жалостью родителей, потому что вот он человек, который меня понимает. Но потом у меня снова случился приступ, в университете, перед однокурсниками. Тот человек был рядом, и он изменился в лице. В его глазах я увидел жалость и даже страх. Меня положили в клинику, а он ни разу меня не навестил, не написал, не спросил, как я. Пролежал я в клинике около четырех месяцев и, когда меня выписали, я не желал жить. Не хотел возвращаться в университет, не хотел получать снова неприятные для меня взгляды, не хотел, чтобы родители пеклись обо мне, постоянно следили и спрашивали, как я себя чувствую. Меня превратили в больного человека и продолжают относится ко мне так. Это невыносимо. Это больно. Я нормальный, я хочу кричать, что я самый обычный человек со своими страхами и переживаниями. Но им это не нужно. Легче сказать, что я болен и всучить мне лекарства. Я не хотел такую жизнь, но иную более не видел, поэтому в тот день решил покончить со всем. Твое появление… Не знаю, почему я не спрыгнул, не знаю, почему послушался тебя. Просто ты смотрел не так, как все. По сей день не смотришь с жалостью, и я очень боюсь, что, однажды, и ты передумаешь. Испугаешься. Скажешь, что мне нужно лечиться. Тот парень даже не подошел в университете, представляешь? Бросил на меня сначала удивленный взгляд, а потом снова грустный, пропитанный чертовой жалостью. Сдалась мне эта жалость? Мне это не нужно. Не нужно, чтобы спрашивали, что со мной, не нужно, чтобы напоминали о таблетках, чтобы мама постоянно заглядывала в комнату, чтобы проверить, все ли в порядке. Не нужно, чтобы психиатр задавал мне вопросы и записывал у себя диагнозы, не нужно понимаешь? Я нормальный. Они сделали меня сложным. Они заставили меня стать таким. Я нормальный, но поверил им, что нет. Не такой, как все. Другой. А зачем я этому миру, если не вписываюсь в стандарты? Я устал. Мне так нужен покой. Но покой мне даже и не снится. Хотя должен признаться, что на пляже, когда мы встречали солнце или когда смотрели на луну, мне было спокойно, когда мы просто катались на твоей машине, я будто приблизился к этому состоянию. Я боюсь. Я боюсь, что ты тоже уйдешь из моей жизни, не справишься с моим характером, посчитаешь, что я сложный и устанешь. Ты ведь взрослый человек, у которого полно забот. Ты тащишь на себе груз ответственности перед тысячами, держишь огромную империю в своих руках, а тут я со своими тараканами. Я боюсь, что и тебе могу причинить боль. А ты потом уйдешь, не сможешь понять и принять. Так все делают. Если ты так сделаешь, я пойму. Я не обижусь. Я даже продолжу жить, потому что обещал тебе. Поэтому, если ты решишь уйти, не связываться с проблемным подростком, сделай это сейчас. Пока я могу это принять, пока я могу отпустить, уходи. Ты всегда говоришь, что мы нужны друг другу, но я не понимаю, чем могу быть полезен тебе. Слишком много хлопот. Ты поступишь правильно, если уйдешь. Однако… Если ты захочешь остаться, я очень прошу тебя быть всегда честным со мной, не жалей меня, не смотри, как на несчастного человека. Продолжай смотреть так, как смотришь сейчас: заинтересовано, заботливо, тепло. Продолжай смотреть на меня так, словно ты нуждаешься во мне. Так мне не кажется, что я совсем один в этом мире. Хорошо? Вопрос в конце у Чонгука звучит отчаянным голосом где-то в сознании, а перед глазами пелена слез, на душе сильное желание увидеть Тэхёна. А еще не покидает ощущение, что младший не все сказал, не раскрылся полностью, будто испугался совсем, что Чонгук убежит. Но Чонгук не собирается убегать и оставлять его. Он готов был принимать любого Тэхёна, каким бы он ни был, потому что он хорошо его понимает. Ему одиноко — люди вокруг него загнали его в это одиночество. Если Чонгук сам ежедневно выбирал для себя такой путь, то Тэхёна буквально заставили. Ему пришлось похоронить в себе веселого жизнерадостного подростка и смириться с тем, что он ненормальный, странный. Разве это не ужасно? Чонгук чувствует, как у него в жилах закипает кровь, как вздуваются вены, как дыхание учащается, потому что так не должно было быть. Он садится в машину и тратит около двух минут на прогрев, а после трогается с места, чтобы поехать к Тэхёну, чтобы сказать, что он не уйдет, не оставит его, что Тэхён совсем не сложный, что он такой, какой он есть. Едет быстрее обычного, иногда, забывает о правилах дорожного движения. Просыпается лишь тогда, когда кто-то сигналит ему и что-то выкрикивает. Чонгук сбавляет темп и шмыгает носом, вытирает щеки рукавом. Разрывается между тем, чтобы расплакаться и стойко вытерпеть эту боль. Однако, расплакаться хочется так, чтобы, наконец, почувствовать облегчение. Пусть выйдут слезы, которые накопились за такой долгий период времени. Пусть оставят Чонгука в покое. Он сворачивает на знакомую улицу и почти сразу тормозит, потому что видит его. Видит Тэхёна. Потом моргает несколько раз, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. А брюнет стоит поодаль, прячет руки в карманах куртки и медленно идет, глядя перед собой. Глаза опухшие и мокрые, а губы дрожат. Кажется, он слушает музыку в наушниках. Прочитал письмо, ведь. Чонгук снова трогается и паркуется у обочины так, что его замечают и не верят. Тэхён замирает и протирает глаза, чтобы убедиться, что ему не кажется. Чонгук как-то болезненно улыбается и осторожно выходит из машины, а у Тэхёна снова слезы. Он стоит под фонарем и начинает плакать, опустив голову, словно хочет спрятать лицо, не хочет показывать старшему. У Чонгука сжимается сердце и снова слезы застилают глаза, но он все равно подходит к Тэхёну и осторожно обнимает. А младшего словно прорывает, отпускает, он прижимается к Чону и плачет еще сильнее, хнычет, как ребенок, хватается руками за плечи, как за спасательный круг. — Я не уйду, — голос Чонгука дрожит. Одной рукой он гладит волосы младшего, а второй спину, пытаясь успокоить, хотя самому сложно сдерживаться. — Не оставлю тебя, обещаю. Ты не один, слышишь? Тэхён часто кивает головой и сильнее прижимается к мужчине, показывает, что верит и доверяет. Чонгуку слова не нужны, он это чувствует сердцем. И это ценно настолько, что жизнь мужчины приобретает иной окрас, иной смысл. Это не о том, чтобы работать и просто прожить жизнь, как это делают все. Такой смысл, где важно обратить внимание на детали, притормозить в настоящем моменте, посмотреть вокруг, сделать приятное близкому человеку, попробовать новый салат, новое блюдо, сходить на премьеру нового фильма, и удостовериться, что Тэхён всегда рядом, что он идет вместе с ним, что они вместе учатся жить. Такой смысл, где важна не столько работа, сколько он. Человеку нужен человек. Чонгуку нужен Тэхён. И старший надеется, что Тэхёну он тоже нужен. Остальное второстепенно. Остальное подождет. И если первой причиной Чонгук обозначил их боль, то второй будет дружба.