Прерванный сеанс

Данте был из тех людей, которые оставляют дверь открытой в районе, где каждый запирается на три замка. Ему нравилась мысль, что он может исчезнуть из квартиры в любой момент. Он бы не запирался и ночью, однако в последнее время на лестничной площадке кто-то повадился курить крэк после полуночи. Возможно, подростки этажом выше решили побежать навстречу взрослой жизни именно этой дорожкой. Божество заявилось спустя пару часов. Звонок не работал, и Сиддик просто дернул ручку. На пару секунд он замер на пороге, слегка растерянный и какой-то помятый. Данте терялся в догадках, чем именно был обусловлен небрежный внешний вид: спешкой, безразличием или потребностью в комфорте. Спортивки из рипстопа и выцветшая футболка — не очень профессионально, скорее, по-домашнему.       — Привет.       — Jefe! — Данте махнул с кухни. — Не разувайся. Чай? Кофе?       — Кофе. Можно с молоком?       — Конечно. Медленно, как по усыпанному капканами пролеску, Сиддик прошел на кухню. Нужно было постараться, чтобы поместиться в ней вдвоем и не мешать друг другу. Однако Сиддик не спешил садиться: с непринужденностью, которую Данте не замечал в нем прежде, он принялся открывать кухонные шкафы.       — Что ищешь, jefe? Искомое куратор обнаружил быстро — заначки на черный день. Початые бутылки виски, джина и текилы. Данте не держал дома больше трех бутылок: круглосуточная ликерка была через дорогу, да и он не назвал бы себя запасливым парнем, любил жить налегке, даже продукты не покупал впрок. «Твой дом — мои правила», — так они условились. Поэтому Данте пришлось заткнуться, когда содержимое всех трех бутылок отправилось в раковину. Напоследок Сиддик выглянул в окно — как чувствовал! — и вздохнул при виде мигающей день и ночь вывески «Пьяный-Френки 24/7». После этого прекрасное видение наконец-то удосужилось сесть.       — Твой кофе, — Данте поставил кружку и сел напротив. — Позавтракаешь?       — Давай, — неожиданно согласился Сиддик.       — Гренки или омлет? Или все вместе?       — Гренки. Радоваться ответу не стоило. Данте не дурак, быстро понял, что Сиддик не пытается создать дружескую атмосферу, будто они приятели в домашнем кругу вещей. Нет, он всего-то хотел установить дистанцию, и раз с субординацией не вышло, он обратился к границам куда более четким и откровенным — физическим. Теперь между ними был стол и небольшой пятачок свободного места.       — Так… Какую конкретно группу ты ведешь? — нарушил молчание Сиддик.       — Ветераны.       — Афганистан?       — Все подряд. Есть пара парней из Ливии, один после Гаити. Но в основном Ирак, Афганистан. Посттравматическое расстройство — основное поле моей практики.       — Значит, все молодые?       — Преимущественно, да.       — И давно ты…?       — Ох,— Данте задумчиво почесал колючий подбородок, отложив в сторону хлеб, — лет пять-шесть. Я ходил на подобные собрания после отставки. Года два с одними и теми же ребятами. У ветеранов всегда есть свой костяк. Кто-то приходит, кто-то уходит, но всегда есть пять-семь парней, которые торчат в группе до победного. Обычно таких ребят никто не ждет дома, да и вообще по жизни. Я ушел из группы, как только это понял.       — Где служил?       — Фаллуджа. От звонка до звонка.       — Кладбище для американцев? Так ее называли, кажется?       — Так точно, jefe.       — Черт, неслабо… — пробормотал Сиддик. — А как ты стал куратором?       — Больницу обязали организовать бесплатную помощь, я предложил сотрудничать с Министерством по делам ветеранов, нам быстро составили контракт на представительство. Никто из коллег не хотел впрягаться и кандидатов среди нас было немного. Так я и стал куратором.       — Вот так запросто? Не верю.       — Почему?       — Ты, конечно, азартный человек, но в тебе мало от волонтера.       — Jefe, ты спросил, как я стал куратором, а не почему.       — Хорошо, теперь расскажи, почему. Сиддик терпеливо улыбнулся, и у Данте чуть не екнуло сердце. Да уж, это явно не терпеливость его mami, которая готова была вынести любую причуду, простить любое преступление. И точно не терпеливость его бывшей жены: она всегда раздраженно цедила слова, давала ему время в надежде получить желаемое. Две женщины, такие разные и единственные, кто надолго задержался в жизни Данте. Ему нравилось их дразнить, но выносить их общество не представлялось возможным. Рано или поздно они начинали тяготить, от них хотелось отделаться, щелкнуть по носу и бросить кость в противоположную сторону, чтобы получить время для побега. Иногда Данте задавался вопросом, почему тюрьмы не называют женскими именами, почему только ураганы? Что до Сиддика, то его внимание было по-странному лестно: во-первых, его было сложно удержать. Во-вторых, за его терпением скрывался неподдельный интерес, и если Данте был для него книгой, то непременно с заметками на полях.       — Данте, по-моему, гренки сейчас сгорят. Не фанат еды с дымком.       — Но я-то тебе нравлюсь. С дымком, с огоньком.       — Границы, — Сиддик бездумно щелкнул ручкой. — Вернемся к вопросу. Почему?       — Это как быть врачом в полевых условиях. Улавливаешь?       — Не совсем.       — Подумай сам. Наши группы могут быть частью глобальной терапии, но по большей части они заменяют терапию в принципе, эдакая психотерапия для бедных. У нас нет нужного образования, лицензии, права выписывать лекарства, модных методов и кабинетов. Мы пытаемся вытравить из человека всякую хрень голыми руками, без рецептов и чеков. Мы бесплатны и всегда на связи. И, согласись, условия для нашей работы далеки от идеальных. Видел бы ты мою конуру в Хиллсайде, — Данте присвистнул. — Не для слабонервных. Там и собака не нагадит. Сиддик задумчиво кивнул:       — Любопытная точка зрения… Не против, если я это запишу?       — Куда именно?       — В твой файл. Это не досье, просто… Не хотел бы упускать это из виду.       — Валяй. Ты сюда работать приехал, я понял. Завтрак был готов. Как Данте и подозревал, Сиддик был не особенно голоден: надкусил одну гренку и снова погрузился в свои мысли. Они сидели так близко друг другу, могли бы касаться носами и коленями: стол совсем узкий, от силы пятнадцать дюймов. Данте улавливал запах чужого тела и дыхания.       — У тебя загруженное расписание, jefe. Сплошные собрания. Успеваешь работать?       — Выходных почти нет, но я не жалуюсь.       — Какой ты врач?       — Физиотерапевт. Все пациенты постоянные, легко подстроить сеансы под себя.       — И все-таки... Зачем тебе столько групп? Почему ты-то стал куратором?       — Чтобы помогать.       — Всем подряд или кому-то определенному?       — Любой в группе может стать «кем-то определенным», если обратить на него внимание. По-моему, именно это ты сейчас и делаешь — пытаешься обратить на себя внимание. Данте добродушно рассмеялся:       — А ты и не думаешь сопротивляться моему шарму. Сиддик перевел взгляд на неаккуратные стопки бумаг и книг на подоконнике. Чего там только не было: буклеты, листовки, папки, газеты. Среди пестрой журнальной белиберды были воткнуты увесистые медицинские энциклопедии, кое-где виднелись корешки неактуальных телефонных справочников и детективы в мягкой обложке.       — Обсудим того парня? — предложил Сиддик. — Начнем с имени, профессии…       — Его файл как раз тут. Данте выдернул красную папку из-под завалов.       — Он весь твой, jefe. Краткое досье было занимательным от первого абзаца до последней точки. Звали парня Джон Доу, и не по воле случая, а потому что имени как такового у него не было — он его не помнил. Точного возраста нет, адреса и даже вразумительных документов — тоже. Где служил — непонятно, но что служил — факт: его притащил за шкирку один из представителей Министерства по делам ветеранов. Это же Министерство выделило ему койко-место в ночлежке, и компанию ему составляли малоимущие мамаши, хипстеры и более-менее отмытые бездомные — видать, кого попало туда все-таки не пускали. Его каждодневный уклад ограничивался прогулками до конца улицы, где она обрывалась мостом — дальше он не ходил. Кормили его в ночлежке, скудными выплатами заведовал соцработник Хиллсайда. Несчастный мучился от мигреней, порой с ним случались припадки, во время которых он становился то буйным, то апатичным до полной неподвижности. В моменты прояснений он изо всех сил пытался вспомнить, кто он такой или кем был, однако ничего не получалось. Его разум — сплошная каша из иллюзий, военных флешбеков и всевозможных триггеров.       — Джон Доу…? — пробормотал Сиддик. — Это какая-то шутка? Кто он?       — Не знаю. Имя в его временных документах.       — Как у неопознанного трупа...? Что это все значит?       — Детка, это не редкость у ветеранов, хотя с именем, конечно же, перебор. В курсе, сколько среди вояк бездомных? Тысяч семьдесят, не меньше. И это только тех, кого посчитали. Инвалиды, тронувшиеся башкой, без пособия и пенсии — суровая реальность, jefe. Наш Джон Доу, определенно, неработоспособен, ему повезло, что кто-то о нем позаботился.       — Но кто он такой? Что с его документами?       — У меня есть одна теория. Может быть, когда-то он состоял на службе в армии США, но в погоне за деньгами перешел в ЧВК — частную военную компанию, я и сам подумывал переметнуться в такую. Парни из ЧВК получают больше, но пекутся о них в разы меньше. Они участвуют почти во всех вооруженных конфликтах, иногда в кооперации с армией. Похоже, с нашим Джоном Доу случилось что-то охренеть как исключительное. Может, он увидел, что не следовало или влез куда. Было бы проще его грохнуть, но раз он поехал крышей, то и руки пачкать не пришлось.       — И как он вернулся обратно в США?       — Его в любом случае должны привезти обратно. Живым, мертвым или по кусочкам. Главное, чтобы в гробике под американским флагом. Таков порядок, — Данте пожал плечами. — Еще его могли бы объявить пропавшим без вести и не заморачиваться, однако, видать, не было возможности избавиться от него таким способом.       — А документы? Ночлежка? Выплаты? Это все откуда?       — Ну, это уже точно по чьей-то доброй воле. Может, за него кто-то отвечал и теперь этого кого-то мучает совесть? Капитан ЧВК, большой босс, мудак из правительства — концов уже не сыщешь.       — А как он оказался в Хиллсайде?       — Это ближайшая больница от ночлежки. Плюс, собрания с моей группой. Удобно.       — Думаешь, он из этих краев?       — Возможно.       — Да что он мог натворить такого?       — Jefe, на войне происходят разные вещи, и большая удача, если провинившийся дойдет до трибунала. У военных судов есть свои лимиты: их не созывают по сто раз на дню, улавливаешь?       — Репутация армии? Нет судов — значит, нет военных преступлений?       — В яблочко.       — Но в файле написано, что его привел представитель Министерства.       — Так мне сказал соцработник, закрепленный за Джоном Доу.       — Я… Я не знаю, что со всем этим делать, — Сиддик с растерянным видом пригладил волосы. — Ты сказал, что нужна консультация, но… Я пока не вижу, чем могу помочь.       — Забей на его судьбу, этого уже не поправить. Я надеялся, ты знаешь способ, как до него достучаться. Есть ли вообще шанс, что он придет в себя или вернется в подобие нормы? Иногда он похож на нормального чувака, правда. Но он все равно ни хрена не помнит.       — Не помешало бы сделать ему МРТ. Вдруг это следствие черепно-мозговой травмы.       — Так ты берешься, jefe?       — Я хочу взглянуть.       — И-де-аль-но! — пропел по слогам Данте с самой довольной своей улыбкой.       — Рано радуешься, — заметил Сиддик, но все равно улыбнулся в ответ. Они притихли. Кофе давно остыло, гренки — тоже. Воцарившееся между ними молчание было по-настоящему комфортным. Сиддик продолжал блуждать взглядом по немногочисленным бумагам из папки. Его рука расслабленно покоилась на пестрой салфетке, пальцы слегка подрагивали, как будто он рефлекторно отстукивал ритм засевшей в голове песенки. Данте нравились его руки: сильные, с деликатными пальцами и светлыми ладонями. Они еще ни разу не прикасались друг к другу — даже странно, как сильно Данте хотелось положить эти пальцы в рот, хотя между ними не случилось даже рукопожатия. Неожиданно завибрировал телефон — Сиддик вздрогнул и потянулся к карману. Сообщения шли один за другим, и, судя по всему, ничего приятного в них не было. Божество хмурило брови, кусало губы и явно нервничало. Данте был не в той позиции, чтобы взглянуть на экран, так что содержание сообщений осталось для него загадкой.       — Тебе пора? — спросил он. — Все хотят немного внимания?       — Нет… Все в порядке, просто…       — Тогда, может, сходим навестить Джона?       — Отличная идея. Теперь телефон зазвонил.       — Да? — напряженным голосом ответил Сиддик. — Я занят. Нет! Не надо. Разговор получился коротким и на повышенных тонах. Кто-то кричал в трубку, да так неразборчиво и торопливо, что Данте не уловил ни единого слова. Похоже, этот кто-то отчаянно искал встречи или требовал немедленного присутствия Сиддика, который поначалу отнекивался, но в конце концов сдался. По итогу разговора он с сокрушенным видом нажал на отбой и обратил взгляд своих огромных глаз обратно на Данте. Что за прекрасное создание, лучезарный Феб, его бездонные глазищи могли бы лечить больных и возвращать к жизни мертвых.       — Прости, но… Нашу встречу придется перенести.       — Какие-то проблемы? — осторожно поинтересовался Данте.       — Нет, скажем… Дела семейные. За мной сейчас заедут и…       — Боже-боже, ты дал кому-то мой адрес на случай, если не вернешься домой, а злой и плохой я возьму тебя в заложники?       — Нет, — нервно рассмеялся Сиддик. — У меня трекер на телефоне. На случай, если до меня не дозвониться, а я срочно понадоблюсь э-э-э в одном месте.       — Дома?       — Не совсем. Их разговор прервал резкий скрип тормозов. Сиддик выглянул в окно и вздохнул еще тяжелее, чем в прошлый раз. Что такое? Ему настолько не хотелось уходить? Данте озадаченно вскинул брови. С его места было видно, как видавшая виды красная Шкода неаккуратно припарковалась напротив дома. Из нее выскочила маленькая сердитая женщина, следом за ней — чернокожий мужчина с младенцем на руках.       — Это за тобой, jefe?       — Да. В общем, — он поднялся и нехотя поплеся к двери, — будем на связи?       — Погоди, я подошью тебе досье Джона. Телефон Сиддика снова завибрировал. Собирая со стола бумаги, Данте вслушивался в разговор.       — Выхожу! Уже выхожу! — устало повторял Сиддик в трубку. — Мы же договорились, что этот выходной… Я не отказываюсь! Что? Не говори так! Ты перегибаешь палку, ты и сама знаешь… Он пишет мне весь день… Я не знаю… Поговори с ним… Данте на цыпочках вышел в коридор и протянул папку. Это послужило отличным поводом, чтобы Сиддик прервал разговор и спрятал телефон куда подальше.       — Прости, Данте, я бы задержался, но…       — Долг зовет, я понял. Кстати, что за чудесный малыш? Племяшка?       — Моя дочь, Коко.       — Оу… Ситуация щекотливая донельзя, и перчинки ей добавляло то, что Сиддик совсем не торопился уходить. Устало, как атлант, на плечах которого лежит бремя этого проклятого мира, он прислонился спиной к стене и вздохнул настолько глубоко и тяжело, что у Данте защемило сердце. Осторожно он сделал шаг — хватило, чтобы ободряюще сжать чужое плечо. Сиддик неожиданно тепло улыбнулся дружескому жесту. Через секунду опять появилась неловкость.       — Бывшие жены могут быть настоящей занозой в жопе, уж я-то знаю, jefe.       — Нет… Мы не были женаты, просто неудачный эксперимент.       — С чем? — в замешательстве спросил Данте, а не получив ответа с наигранным возмущением воскликнул: — Ой, да брось! Я тебе даже член свой показал, не нарочно, и все же! Считай, мы уже друзья навек. Давай, колись, что за хрень.       — Долгая история. Скажем, я пытался разобраться в себе и натворил дел.       — Ну, теперь ты точно знаешь, что твои сперматозоиды работоспособны.       — Боже…       — С дамочками всегда так. Они любят врать про противозачаточные и бла-бла-бла…       — Прекрати. Никто не был готов, что между нами вообще что-то случится.       — Чувак, ты себя в зеркало видел? — фыркнул Данте. — Любая бабенка надеется и готовится, чтобы между ней и тобой что-то случилось. Твои великолепные гены заслуживают распространения по всему миру и…       — Ну все-все, я понял твою мысль. Мне правда пора идти.       — В следующий раз экспериментируй с парням. На себя не намекаю, но… Скомкано попрощавшись, Сиддик вприпрыжку спустился по лестнице. Грохот металлической подъездной двери эхом разнесся по пролетам.