Прерванный сеанс

И снова темная комната Медцентра. Понедельник — дождливый, мрачный, как проплывающие за окном тучи. Воздух — застывший и пыльный, разговоры вокруг — бессодержательные. Данте устало хрустнул шеей. Остаток выходных прошел на диване под мерцание телевизора. Липкий морок, дремота, пустые сновидения и затекшие мышцы — выходные не запомнились, их будто бы не было. Он проснулся в обед с тяжелой головой. От него дурно пахло. Неприязнь к самому себе сменилась неприязнью куда более тонкой, почти призрачной — к Сиддику. Неделю назад чарующий своей недоступностью и слегка норовистый незнакомец, а сейчас погребенный под завалами личной драмы простой смертный. Лед между ними, определенно, тронулся, и в его трещинах показалось море. Данте боялся, что оно окажется мелким. Его не покидало чувство, что ребенок и «эксперименты» с маленькой сердитой женщиной — лишь вершина айсберга, и что трагедия Сиддика куда более огромна, витиевата и запутана. Однако, беря во внимания свой жизненный опыт, Данте успел подметить, что большие драмы случаются с людьми маленькими, глубоко несчастными и бедными. На его родине подобные драмы прочно обосновались в каждом доме, где не было крыльца, а сквозь затянутые брезентом окна свистели сквозняки. Где нужда, там и несчастья. Вдруг с Сиддиком случилось то же самое? Вдруг в нем не было ничего особенного? Вдруг он всего лишь слабая былинка под смерчем обстоятельств, и в этом заключена вся его история? Рано или поздно Данте выяснит подробности. Сказка кончится, Сиддик окончательно очеловечится, а вместе с этим перестанет быть желанным и уже не будет походить на спасительную гавань — превратится в очередной буек: зацепись за него, передохни и отправляйся дальше. Между ними все еще ничего не случилось, а Данте уже ощущал тоску. Они не были парой, но он горевал по их первой встрече так искренне, как разочарованный супруг горюет по супругу: каким он был сто лет назад, по его легкости и горячности. Ему стало тоскливо. Захотелось сбежать с собрания и никогда не возвращаться. В носу защипало. Он окончательно сдал позиции. Как так вышло? К трем часам все стулья были заняты. Кроме одного. В коридоре послышались шаги. Дверь скрипнула.       — Привет всем, — Сиддик улыбнулся. И как Данте только посмел усомниться в божественном начале этого существа! Идиот! Дегенерат! Претензионная сволочь! Перед ним предстала Мадонна в мужском обличии, лучезарный Пушан, майская Сейба, изящнейшая виноградная лоза — символ прелестного Ампела, потомства из прекраснейших потомств! Сиддик не просто вошел в комнату — он величаво вплыл в нее во всей своей сияющей славе, с ребенком на руках и перекинутым через плечо платком. У Данте перехватило дух. Он не видел ничего красивее. Картина была столь трогательна, что мысли сами собой устремились к собственному отпрыску. Малыш Джимми постоянно ковырялся в носу и ел козявки, не так уж и красиво, со стороны мамаши подкачали гены.       — Это — Коко. Она сегодня побудет с нами, — предупредил всех Сиддик. — Встреча пройдет в обычном формате. Не обращайте на нее внимания, она очень крепко спит.       — Ах, какая малышка! — Шляпница опасно оживилась. — Совсем крошечная! Взгляд Сиддика заметался по присутствующим и остановился на Данте.       — Данте, не мог бы ты…?       — Что, jefe?       — Не мог бы ты повязать слинг, чтобы я ее уложил?       — Слинг?       — Шарф у меня на плече. Завяжи оба конца в узел.       — Слушаюсь, — Данте с трудом поднялся, — и повинуюсь. Они отошли в сторону.       — У тебя все хорошо? — шепнул Сиддик. — Выглядишь помятым.       — Это все из-за тоски по тебе, детка. Вымученно усмехнувшись, Сиддик сменил тему:       — Нужно крепко завязать на правом плече. Справишься?       — В узлах я просто дока. Армия не прошла зря. Кивнув, Данте зашел Сиддику за спину и осторожно перетянул шарф через его торс. Коко мирно дремала в руках, ее действительно ничего не тревожило: разве что трепетали длинные, как и у отца, ресницы. Наверное ей что-то снилось. Странно, что ребенок совсем не пах. Обычно вокруг младенцев витает запах молока и присыпки, настолько сладкий, что отдает затхлостью. Зато в подобной близости, а стояли они практически впритык, улавливался аромат Сиддика. Данте незаметно вдохнул полной грудью, чуть касаясь носом кончиков волос. Сегодня Сиддик не заплетал хвост, и густые вьющиеся локоны свободно спадали до плеч. Данте стало интересно, какие они на ощупь: он аккуратно смахнул их в сторону — жесткие и спутанные как повилика. А эта шея! Гибкая, с нежным черным пушком и слегка выпирающими позвонками. Вены и жилы плавно струились по изгибам, убегая под ворот легкого свитера. Данте не сдержался: коснулся пальцем крошечной родинки за ухом. Сиддик вздрогнул.       — Что ты делаешь? — едва слышно спросил он.       — Ничего, — ответил Данте и продолжил путь от родинки до плеча.       — Не сейчас, прошу, только не сейчас.       — А когда? Ты мне уже с неделю голову морочишь, jefe.       — Данте. В голосе Сиддика появилась та редкая металлическая дрожь, которую Данте услышал в день их знакомства. Еще чуть-чуть, и струна лопнет. Что дальше — неизвестно. Однако Сиддик прав: сейчас не место и не время. Пришлось отступить. Данте быстро повязал слинг, краем глаза наблюдая, как Коко перекочевала с рук в сооруженную из шарфа люльку. Чудная конструкция: ребенок был объят тканью со всех сторон и, покачиваясь от каждого движения родителя, грелся от его груди.       — Спасибо, — Сиддик развернулся и прочистил горло. — Группа ждет, — добавил он невпопад.       — Конечно. Последующие два часа прошли напряженно. Сиддик избегал встречаться с ним взглядом. Кончики пальцев Данте все еще покалывало. Он словно тронул железный забор под током. Ощущения переполняли его до предела, он и сам не мог поверить в то прикосновение. Это как поелозить по Моне Лизе, как проглотить Яйцо Фаберже на завтрак, подтереться кружевом Шантильи — в общем, вульгарщина и святотатство, чистое удовольствие для искушенного воображения. Со сдачей анализов помогла Энид — по завершению собрания она ждала группу рядом с уборными. Как и в прошлые разы, результаты не оглашались. Странный подход, по мнению Данте. Обычно на разбор полетов отводились целые сеансы, кураторы считали своим долгом пожурить провинившихся и обсосать со всех сторон, почему люди срываются в период воздержания, как это плохо и что винить себя все-таки не стоит. В этом и заключалась терапия: внушить, что трезвая жизнь бывает приятной, а в излишествах на самом деле нет нужды. По этому принципу действовала большая часть собраний анонимов и не-анонимов: алкоголь, наркотики, секс, вспышки гнева, насилие — все это лишнее, вы можете быть нормальным, мы вам поможем, вот увидите, как будет здорово! Ах, сегодня все анализы чистые, какие вы молодцы! Так держать! Супер! А помните, как половина из вас провалила тест? То-то смеху было, ну надо же, какое жалкое существование вы влачили! Обсудим-ка это, а? Одна радость — сегодня пописать в баночку удалось без эксцессов. Никто за ними не следил, полное уединение. Когда все закончилось, Сиддик сухо попрощался с «пациентами», а затем осмотрел мусорные корзины. В одной валялся пустой презерватив.       — Кто был в этой кабинке? — спросил он у Данте.       — Чувак с красным зонтиком. Как там его…       — Ларри.       — Да, точно, Ларри.       — Окей, спасибо… — Сиддик сделал беглую пометку в своих записях. Ларри смухлевал. Старый трюк: купить чистую мочу, засунуть ее в презервативе в задницу, чтобы она нагрелась и прошла температурный тест, ну а потом вылить в баночку. Дело в шляпе.       — Идем сегодня беседовать с Джоном Доу? Сиддик прижал к себе слинг с Коко, будто кто-то собрался ее забрать.       — Да… Конечно… — ответил он. — Только нужно дождаться ее маму.       — Не вопрос. Угостить тебя пока кофе? Видел автомат рядом с выходом.       — Давай. В общем холле царило оживление и неразбериха. Рядом находилось крыло неотложки. С его стороны постоянно хлопали двери, скрипели колесики каталок и слышались крики персонала. Все это возвращало мыслями к Хиллсайду — сонному местечку с заторможенными медсестрами, куда редко вызывали скорую, а по коридорам шлялись опутанные катетерами старики. Да уж, там Данте работалось вольготно, никаких забот: повезет, если кого-то привезут после ДТП. Приходилось постоянно оттачивать навык с интернами, иначе он бы забыл, как держать в руках скальпель. Это тебе не Фаллуджа. Кофейный автомат подпирал стену недалеко от главных дверей. Данте по-свойски закинул на него руку и навалился боком на корпус. Внутри агрегата звякнула мелочь.       — С молоком и покрепче, jefe?       — Да, спасибо. Автомат с жужжанием проглотил купюры и завибрировал. Проснувшаяся Коко потянула к нему руки. Благослови бог эту малышку! Она продолжала кряхтеть, пока Сиддик не приблизился — тогда она схватила картонный стаканчик и засунула его в рот.       — Нет-нет-нет, скоро мама тебя покормит, — шепнул Сиддик, осторожно меняя стакан на соску. — Потерпи еще чуть-чуть, будь умницей. Картон — не так уж и вкусно, да?       — Сколько ей?       — Семь месяцев.       — О, так пирожок совсем недавно из духовки.       — И уже такая большая. Да, Коко? Девочка радостно всплеснула руками.       — Эх, да уж, они быстро растут. Не успеешь оглянуться, как будет требовать самый навороченный телефон и все такое. Да, козявка? Будешь изводить папу? — Данте с улыбкой выпучил глаза и сжал пухлую щечку. — Обещай, что будешь.       — Так, полегче… Сиддик хотел отступить, но Данте мягко перехватил его за руку.       — Твой кофе готов, jefe. Тот вдруг резко вырвался. Выдернул руку, будто ее сжали раскаленными тисками.       — Никогда, больше никогда так не делай.       — Черт, прости, jefe, я…       — Забудь.       — Черт возьми, виноват. Знакомый взгляд на две тысячи ярдов. Данте наблюдал подобное выражение на собраниях ветеранов в Хиллсайде, а после отставки — в зеркале. Зрение не фокусируется, нижнее веко тянет вниз, и ты стоишь с темными пустыми глазами, не в силах заставить себя улыбнуться: мышцы не слушаются. Сиддик был существом слишком нежным, подобный взгляд на его лице — гротескная несуразица, как сигарета в пальцах младенца. Тягучее молчание прервал звонок телефона. Сиддик глянул на экран и поспешил в сторону выхода, где столкнулся с чернокожим мужчиной — это он приезжал в субботу вместе с маленькой сердитой женщиной. Сиддик окликнул его: «Габриэль!». Они обменялись рукопожатием. Для проформы Данте поздоровался и отошел в сторонку. Их не представили. Как грубо.       — С ней не было проблем? Все в порядке? — Габриэль забрал Коко к себе на руки.       — Она спала. Я думал, за ней заедет…       — В департаменте переполох, экзамен отложили на пару часов. Ничего, все пройдет отлично, я уверен. Уже пять лет на службе, давно пора на повышение. Слышала, Коко? Мама скоро станет сержантом.       — А что за переполох? Габриэль оглянулся по сторонам и шепнул ответ Сиддику на ухо.       — Серьезно? Опять? — сокрушенно вздохнул тот. — Мне стоит приехать?       — Нет.       — Уверен?       — Наоборот, держись пока подальше. Будет лучше… — замялся Габриэль. — Будет лучше, если ты сегодня переночуешь не дома. Его ждет выговор, возможно, недолгое отстранение…       — Отстранение? Ты шутишь?       — Поверь, все будет в порядке. Не вмешивайся. Мы все уладим, идет? Просто не вмешивайся, так будет лучше. Послушай меня хоть раз, Сиддик. Не усугубляй.       — Ладно.       — Если что, я позвоню. Будем на связи.       — Хорошо. Пока. Из-за пробок до Хиллсайда было не меньше часа езды. Сиддик мог бы сесть на заднее сиденье, но предпочел место рядом с водителем. Второй раз за сегодня он не сбежал. А ведь мог отшить Данте давным-давно, еще в первый день. Простите, мистер, но меня интересуют только киски и трезвая жизнь, вы не по адресу, уходите, мне ваши заигрывания неприятны, держитесь подальше и не распускайте руки. Однако вместо этого Сиддик бесконечно повторял: «Границы! Границы!», но какой толк говорить о границах, если обращаешься к мексу? К слову, Данте своим происхождением и связанными с ним стереотипами страшно гордился. На подобную белиберду удобно сваливать собственные неудачи. Это как родиться с запасом индульгенций. Подрался за место на парковке? Крутой нрав. Шлепнул дамочку по заду? Ох уж этот мачизм! Не доплатил налоги? Остановили для проверки документов? Задели в баре? Ах, ну кто же любит мексов, все против них, будь проклята эта страна свободы, свобода — это для других, для ребят без акцента и в ковбойских сапогах! Gracias! Пейзажи за окном постепенно сменились с чистых улиц на мрачные кварталы неблагополучных районов. Вскорости они вырвались за город: одноэтажная Америка во всей красе. Покосившиеся штакетные заборчики, детские качели во дворах, бассейны и долгие мили рабицы вперемешку с заброшенными домами на окраинах и в окрестностях одиноких заправочных станций. Хиллсайд высился на отшибе. Огромное серое здание с наглухо запаянными эркерными окнами и плоским фасадом. Вместе с чердаком в нем было семь этажей. Под свинцовыми тучами госпиталь с его побитой черепичной крышей и двумя шпилями выглядел как забытый богом замок, некогда величественный, а сейчас уродливый и несуразный. Данте он напоминал дурдом из фильма ужасов, по классике жанра внутри должно вонять мышами, а в стеклянных шкафах — храниться инструмент для пыток.       — Приехали, — Данте заглушил мотор.       — Это оно? Хиллсайд? — оглянувшись, Сиддик поежился. — Никогда здесь не был.       — Единственная больница на границе трех округов. Обслуживаем примерно десять тысяч пациентов в год. Плюс, неотложка. И почти все фермерства лечатся у нас целыми семьями. Короче, разве что ветеринаров не хватает.       — А где… город? Как-то безлюдно.       — Знаю. Но это только с нашей стороны дорогая почти пустая. Через пару миль за холмом первый городишко — Джорджтаун, за ним — Мур и Блаффтон. Жизнь есть, не переживай.       — И как Джон Доу сюда добирается?       — Его подвозит парень из группы. Вообще можно и пешком, дорога от холма больше на парк похожа.       — Ну… Тогда покажи мне здесь все.       — С удовольствием, jefe. Однако их надеждам на степенную прогулку по больнице не суждено было сбыться. В комнате для собраний было пусто. Данте пролистал журнал встреч: сегодня Джон Доу не появлялся. На памяти Данте за месяц он пропустил собрание лишь один раз и по уважительной причине — приступ буйства. Пришлось спешно прокатиться до ночлежки. Но Джона Доу там не оказалось тоже. Он отсутствовал с самого утра. Ни записки, ни прощальных слов для дежурного. Его нехитрые пожитки обнаружились под кроватью: два пары джинсов и рубашек, мокрый пакет с принадлежностями для умывания, дырявые носки и книга с заломанной страницей — традиционный для армейских парней Хемингуэй. Некоторые предпочитали Томаса Вулфа, но большинство тащилось от рыбака-пулеметчика Хемингуэя. Лихой все-таки был перец. Расспросы дежурного ничего не дали. Им порекомендовали убираться восвояси. Зарядил мелкий дождик: до машины он бежали, поджав хвосты. В салоне было зябко.       — Слушай, — Данте включил печку, — можешь побыть у меня сегодня.       — Это ты к чему…?       — Если негде остаться, можешь переночевать у меня. Не в курсе, что у тебя творится, но Габи ведь рекомендовал тебе не появляться дома. Он выглядит мудрым чуваком, так что… Диван в твоем распоряжении. Поработаем над Джоном Доу, у меня куча литературы по теме. Что скажешь?       — Что подслушивать — нехорошо, — усмехнулся Сиддик.       — Тогда тебе стоило разговаривать потише.       — На что намекаешь?       — Ты знал, что я все услышу.       — Нормальные люди отходят, если случается разговор, который их не касается.       — Чувак... Признайся, ты просто ждал, когда я предложу.       — Мир не крутится вокруг тебя, Данте.       — Правильно, это я кручусь. Вокруг тебя, jefe.       — Ради бога… — протянул Сиддик.       — Что бы ни происходило у тебя дома, ты не хочешь, чтобы об этом узнало много народу. Пойдешь к друзьям — начнут расспрашивать. Габи приют не предлагал, а мотель — это как-то слишком печально. Я — идеальный вариант.       — Я не могу. Я — твой куратор, это не по правилам и…       — Никто ничего не узнает, если не будешь болтать.       — Я буду знать.       — Неужели я так плох?       — Я не это имел в виду. Данте устало почесал подбородок.       — Ладно, jefe, буду с тобой откровенен. У тебя без пяти минут второй нервный срыв за сегодня. Ты мне нравишься, черт, это очевидно. Не хочу, чтобы ты загонялся из-за всякой фигни. Давай так: сегодня я побуду твоим куратором, а ты, ну... Побудешь собой.       — Ты будешь разочарован.       — Ну, тогда сбудется твое заветное желание: я от тебя отстану в конце концов. Плотнее закутавшись в джинсовку, Сиддик отвернулся к окну.       — Кто сказал, что я этого хочу? — бросил он. Данте завел мотор.