Прерванный сеанс

В родной квартире было темно и мрачно. Из приоткрытых окон тянуло холодом, завывал ветер и барабанил по стеклу усилившийся дождь. Они продрогли до самых костей. С одежды капало на пол, коврик в коридоре промок и чавкал грязью.       — Я сделаю кофе, — Данте скинул ботинки и двинулся на кухню. — В ванной есть сухие полотенца. Вторая дверь по коридору. Можешь принять душ, если хочешь.       — Спасибо, было бы кстати.       — Возьми что-то из моей одежды. В комоде, верхний ящик. Там ручка сломана.       — Можно одолжить у тебя носки? Кроссовки промокли.       — Не вопрос. Потом вернешь. Сиддик благодарно улыбнулся.       — Чувствуй себя как дома, — добавил Данте. Спустя полчаса они в унисон стучали зубами о чашки, сидя на диване перед телевизором. Обогреватель не спасал. Комната прогревалась слишком медленно. Пришлось завернуться в плед. Поначалу Сиддик артачился, но замерзнув окончательно, влез под поднятую полу. Сохранять дистанцию было невозможно. Они прижимались боками и делали вид, будто все в порядке и в этом нет ничего такого. Обычно Данте безошибочно определял, где ему может перепасть. Он не вешал на себя ярлыков, никогда не представлялся как бисексуал, пансексуал или еще какой-нибудь сексуал. Не то чтобы его когда-нибудь спрашивали. Как ни назови, если у него встанет — то встанет. Где-то на уровне подкорки Данте знал и чувствовал, что вон тот парень пошлет его к черту, а вот того нужно просто долго уламывать. Фокус в том, что если человек был заинтересован, в языке его тела угадывалось приглашение. Наклон головы, улыбка, смущенный румянец, даже испуг — что угодно могло стать сигналом к действию. Пускай сигналы Сиддика были весьма противоречивы, среди них все равно мигал зеленый свет. В фильме началась постельная сцена. Как удачно они решили посмотреть «С широко закрытыми глазами». Сиддик задержал дыхание и уставился в одну точку.       — Прости за сегодня, — прервал неловкое молчание Данте.       — Ты о чем?       — Когда схватил тебя за руку. Ты чуть не обделался от страха.       — Ничего, проехали.       — Что с тобой произошло?       — Какая разница? Это было давно.       — У тебя посттравматическое? В ответ Сиддик неопределенно пожал плечами.       — Говорил с кем-нибудь об этом? — Данте не отставал.       — ПТСР — это не дурная привычка, об этом не хочется говорить, нет никаких историй, никакой... эмпатии. Это как гвоздь глубоко внутри, он сто лет как заржавел, и его уже не вытащить, а если попытаться — станет в сто крат хуже. В общем, — резко подытожил он, — я не верю в терапию.       — Честно, чувак? Я тоже.       — Отличные мы кураторы. Они безрадостно рассмеялись.       — Тебя кто-то обидел? — предположил Данте. — И он все еще рядом? Сиддик вздохнул:       — Давай не будем ворошить.       — Ты же хотел побыть собой, расслабить булки. Колись. Это кто-то близкий?       — Да. То есть, нет, не совсем. Он ничего не сделал.       — Это как?       — Ты не привык сдаваться, да? — Сиддик поник.       — Давай-давай, не держи в себе.       — Ладно… Короче говоря, в университетские годы я подрабатывал репетитором, занимался с одним парнем, старшеклассник, семнадцать лет. Я хорошо знал его отца, тогда считал его каким-то киногероем, он во всем мне казался идеальным: родителем, другом, профессионалом, черт, да просто человеком, мой первый и последний кумир. Может, я даже немного на него запал, не знаю. Денег я за эти уроки, естественно, не брал. Преподавал биологию и химию. Парню это не особенно надо было, думаю, его отец хотел, чтобы я за ним приглядывал, а не учил.       — Проблемное чадо?       — Ну как сказать… Знаешь, иногда смотришь на человека и понимаешь, что в один прекрасный день его переклинит и он свинтит кому-нибудь голову. При этом он был каким-то взрослым: серьезный такой и, ну, холодный. Но это только поначалу. Если расшевелить, мне с ним было очень легко, мы болтали на равных. А еще он… Он был со мной очень… мягким что ли. Вдумчиво отвечал, расспрашивал по делу, когда я был не в настроении. Такой благосклонности удостаивался разве что его отец и пара близких друзей. Я как будто попал в закрытый клуб. Мне было лестно. А он... Такой внимательный, с невероятной интуицией. Казалось, он все про меня знал, все чувствовал. Продавливал мои слабые места, а я и не обижался. Если что-то случалось, я ему все сразу выкладывал, говорил как есть. Чтоб ты понимал, друзей у меня нормальных тогда не было, по крайней мере, моего возраста. С родителями я так общаться не мог, вот и…       — Сколько тебе тогда было?       — Двадцать два.       — А ему — семнадцать, — Данте толкнул его плечом. — Что между вами было? Сиддик смущенно замолчал.       — Ну, jefe... Могу понять парнишку. Я тоже в старших классах западал на мамасит постарше. До сих пор мечтаю, чтобы миссис Ортега отшлепала меня указкой. Правда, сейчас она уже не первой свежести…       — При чем тут он? Это я… Я все сделал.       — Ради Христа, мистер Харви, как это произошло?       — А то ты не знаешь, как это бывает.       — Совращать малолеток еще не доводилось, тут ты меня уделал.       — Я не совращал, я… Влюбился, наверное.       — А он?       — Ну, я сделал первый шаг, и он ответил взаимностью.       — Ты ему любовную записку написал что ли, Ромео?       — Боже, нет.       — А что тогда? — вкрадчиво спросил Данте, наклонившись ближе. Сиддик медленно повернул голову. Весь он — сплошное напряжение, скрюченная проволока, которую не выпрямить обратно: дебелая, угловатая, колючая. Данте уткнулся носом в его горячую щеку. Их позы не подходили друг другу, будто они кусочки пазлов из разных наборов. Все произошло неловко: Данте коснулся губ своими, а еще мгновение, и он почувствовал, как ему в рот толкнулся чужой язык. Получилось хуже, чем первый в жизни поцелуй, хотя что тут такого, уже как есть, время не перемотать назад, чтобы сделать все со взрослой расчетливой похотью. Сиддик заметно нервничал. Между бровей появилась глубокая морщина, словно ему больно. Ресницы дрожали, руки, которые он не знал, куда деть — тоже. Он навалился, дыхание срывалось, весь его вид кричал: «Сделай что-нибудь, а лучше ответь, иначе я умру от неловкости, умру прямо на этом диване». И Данте ответил: осторожно толкнулся языком, насколько мог нежно потираясь губами и подбородком. Как жаль, что все быстро закончилось. Фильм прервался прозаичной рекламой женских тампонов.       — Вот так я все испоганил в первый раз, — отдышавшись, пробормотал Сиддик. — Получил его первый поцелуй, и закрутилось.       — Можешь портить меня сколько угодно.       — Кто бы сомневался. Улыбки в голосе Сиддика ни на грамм, и Данте поспешил вернуть разговор в прежнее русло:       — Так… А что случилось потом?       — Мы не остановились. Встречались тайком. У них с отцом испортились отношения, и я думаю, что его отец знал, кого в этом винить. Все переменилось. Я стал реже у них бывать. Как какой-то извращенец стоял под окнами, страховал, пока он слезал по винограду.       — Романтика.       — Ну да, — Сиддик скептически поморщился. — Я сбросил с себя всю ответственность. Он вел себя как взрослый, а мне было удобно принимать это за чистую монету. Я относился к нему соответствующе, хотя на самом деле просто разыгрывал из себя такого же подростка.       — Вы типа как поменялись местами.       — Нет, мы пытались быть на одном уровне. Так проще. На все закрывали глаза, не собирались ждать. Все шло слишком быстро.       — И ты испугался.       — Да. Я захотел порвать. Даже не так, я захотел поставить на паузу.       — Блин, это нелегко.       — Особенно с ним. Его невозможно оттолкнуть, это хуже, чем выкинуть на улицу собаку. Я не знал, что говорить и как себя вести, поэтому решил рубануть с плеча.       — И снова самый легкий путь.       — Я этим не горжусь. Они замолчали. Данте нашел под пледом чужую руку и сжал, сплетаясь пальцами.       — А дальше? — спросил он.       — Я наугад выбрал день, одна из наших обычных встреч после полуночи. Мы поехали на смотровую автоплощадку в местном парке. В общем, классика жанра. Он не дал мне вставить и слова, все пошло по обычному сценарию. Мы начали целоваться, и я сдался. Не смог ничего сказать. Минут через пятнадцать мы уже сидели со спущенными штанами, как вдруг в окно кто-то постучал. Я подумал, что это копы, мол, сейчас выпишут штраф, лишь бы его документы не спрашивали. Если бы это были копы, — Сиддик сглотнул. — Это оказались какие-то отбросы, я до сих пор не знаю, кто именно. Они звали его по имени, явно были знакомы. Человек пять. Он выскочил, я — следом. Завязалась драка. Их было слишком много, его повалили на пол, били ногами. А я… Я просто стоял. Я замер, не мог пошевелиться, ничего не делал — только смотрел.       — Как вы выбрались?       — Все как в тумане. Кажется, ему удалось подняться. Единственное, что я помню: он схватил меня за руку, впился до синяков, вывихнул и потом затолкал меня в машину. Я несколько раз выронил ключи. Он был весь в крови, его рвало — наверное, от ударов в живот. Развалюха никак не заводилась. Те ублюдки барабанили по окнам. В итоге мы все-таки уехали. Я не помню, как вел. Все воспоминания спутались, кроме того прикосновения к руке.       — Прошло столько лет…       — Он все еще не знает, зачем мы встречались в ту ночь.       — Серьезно? Сиддик кивнул:       — Ему сильно досталось, он попал в больницу. Каким-то образом все решили, его отец и друзья, что это все из-за меня. Думаю, они были правы. Я снова остался один. У меня был только он. Единственный, кто меня не бросил. Я никогда не смогу ему признаться.       — Стой, погоди… Вы до сих пор вместе?       — Да.       — И вина — единственное, что вас связывает?       — Я не знаю, — ответил Сиддик и, вырвавшись, закрыл лицо ладонью. — Черт…       — Блин, чувак…       — Я в порядке. Дай мне минуту. История подошла к концу. После короткой возни с пледом Данте вытянулся на спине и дернул Сиддика к себе. Тот не сопротивлялся. Наоборот, изнеможенный собственной откровенностью, он весь сдулся и затих в диванных подушках. Видимо, спонтанная исповедь — самый большой подвиг на сегодня, и теперь Сиддику было решительно все равно, что там дальше. Наверняка, ему хотелось если не утешения, то хотя бы отдыха: от себя, своей трагедии, от всего. Они согрелись. На экране снова замелькал Том Круз. Тепло Сиддика, немалый вес его тела — это оказалось на удивление приятно. Данте не помнил, когда в последний раз кто-то лежал у него на груди. Кажется, это была его жена или похожая на нее любовница. В памяти отложился лишь смутный образ: выпрямленные утюжком волосы, макушка у него под подбородком, щекотно и пахнет цветочными разливными духами. Сиддик был слишком большим, чтобы поместиться на груди. Его голова покоилась у Данте на плече, нога перекинута через бедра. Он втиснулся между Данте и спинкой дивана, его тело лишь наполовину накрывало тело Данте, и этого было достаточно, чтобы сердце вдруг забилось чаще. Захотелось все бросить: больницу, собрания, шумные компании, стереть из телефона номера доступных для одноразового перепихона приятелей, забыть о выпивке и травке, забыть обо всем, стать кем-то другим, кем-угодно, лишь бы выдавалось побольше таких вечеров с кем-то домашним, в неглаженой одежде и с мокрыми волосами. Определенно, комфорт — еще один наркотик, на него подсаживаешься со временем, повзрослев. Это как распробовать икру или оливки, а потом предлагать всем подряд, уповая, что глупцы все-таки оценят вкус. Они оба рисковали подсесть. Данте не нашел причин отказываться.       — Будешь Ксанакс? — как бы невзначай поинтересовался он.       — Ты серьезно сейчас?       — Иначе бы не предлагал.       — А ты будешь?       — Только если составишь компанию.       — Придется подделывать твои тесты, — Сиддик бесцветно улыбнулся. Они выпили по две таблетки в спальне Данте. Подействовало быстро: стало легко и беззаботно. Сиддик расслабился, его тело обмякло, он растекался и впитывался в кровать, у него едва ли хватало сил, чтобы держать голову. Раскинувшись звездой, он нечаянно пнул сидящего на краешке Данте — они хохотали как койоты, до слез. И даже когда затихли, в голове еще долго клубились пушистые щекотные смешки. Спустя час веселье сменилось сонливостью. Они лежали ничком друг напротив друга и изучали прикосновениями лица. Данте водил пальцами по густой жесткой бороде. Ему нравились парни с растительностью: красные царапины, все колется и кусается, никакого вонючего одеколона после бритья, который на вкус как спиртовая настойка от всех болезней.       — Откуда у тебя Ксанакс? — сиплым голосом спросил Сиддик. — По знакомству?       — По рецепту.       — Выписал сам себе?       — Год назад заканчивал свой день одной таблеткой.       — Проблемы со сном?       — И не только, — Данте придвинулся ближе. Карие глаза Сиддика со взорванными зрачками казались еще больше, еще трогательней, как глаза уставшей до смерти лошади. — Знаешь, для парня, который при виде меня пытался спрятаться под плинтус, ты как-то легко согласился закинуться. Учитывая мои прошлые э-э-э телодвижения… Не боишься вот так?       — Вряд ли ты что-то сможешь выкинуть.       — Ты не настолько хорошо меня знаешь.       — Зато знаю, как работает Ксанакс, — усмехнулся Сиддик. — Пока-пока, сила и эрекция.       — Вау, добрый доктор сам балуется интересными колесами? Вот это новость дня.       — Я? Нет, сегодня мой первый раз. Но часто наблюдал со стороны.       — За чужой эрекцией? — Данте жутко развеселила эта мысль.       — За ее отсутствием. И тут Данте живо представил пасмурные, бесконечно долгие выходные. Сиддик давно перестал готовить. Замороженные полуфабрикаты, соус слишком жидкий, все плавает в тарелке. Сиддик выбрасывает нетронутые равиоли в урну. Они ложатся в кровать, и простынь посредине всегда остается холодной — настолько огромно расстояние между Сиддиком и его выросшим мальчиком. Одеяло все еще одно на двоих — натягивается на их плечах как палатка. Ни у кого не хватает наглости потянуть на себя край. Они засыпают под дыхание друг друга как под звуки скотобойни. Иногда перед сном Сиддик тихо кончает в душе от механического дерганья кулаком, глядя на запотевшее настенное зеркало. Под крышкой — баночки с лекарствами. Сиддик врач, и знает назначение любого из них. Он часто наблюдал со стороны. Ксанакс — сыворотка правды, поэтому Данте не смог удержаться и с надеждой спросил:       — Ты несчастлив с ним? Сиддик мотнул головой:       — Просто он был подростком. Помню… У него всегда были длинные волосы. В двадцать лет он их подстриг, а я его не узнал. Мы столкнулись на пороге нашей квартиры, и я сказал: «О, добрый день. Вы только переехали?». Он рассмеялся: думал, что это шутка.       — Боже, должно быть, чувство юмора у тебя действительно хреновое, jefe.       — На себя посмотри, — фыркнул Сиддик.       — Но ты смеешься! Весь вечер!       — Бога ради, во мне две таблетки Ксанакса. Им снова стало смешно, а потом они целовались. Бедра покачивались в одном ритме, языки и пересохшие губы. Лениво, глубоко и с раскрытыми ртами. Сиддик тяжело дышал. Его ладонь покоилась у Данте на щеке: он ласково перебирал волосы, которые никогда не были длинными и вряд ли отрастут.