Прерванный сеанс

Ночью им стало жарко. Ворочаясь, отворачиваясь, потея и сопя, Сиддик с Данте в конце концов сняли штаны и майки. Горячие локти, бедра, предплечья — они притирались друг к другу часами, и лишь с наступлением утра расслабились. Сиддик уснул первым, а по пробуждению глубоким полднем как вор натянул штаны под одеялом. Его волосы примялись в том месте, где голова касалась чужого плеча. Между ними ничего не случилось, однако Данте не мог избавиться от ощущения, что встал острым клином в отношениях Сиддика с его парнем. Ощущение усилилось за утренним кофе, когда они поцеловались над битыми чашками.       — Черт, — Сиддик отпрянул, — это должно было закончиться вчера.       — Оно и начинаться не должно было.       — Да уж.       — Но это почему-то кажется… каким-то правильным. Не находишь, jefe?       — Прекрати уже, я не твой шеф. Усмехнувшись, Данте со звоном бросил ложку на блюдце.       — Вот именно, — отозвался он. — По крайней мере на этой кухне. Сейчас бы все закончить, а лучше — нажать на паузу, чтобы спустя минуту не слушать шаги спешного побега и захлопнувшуюся дверь. Пускай все останется на уровне небольшой шалости, они всего лишь новоиспеченные приятели, никаких «привилегий» и утешительного траха после доставки пиццы — все это не про них. Однако Данте — человек низменных удовольствий, без них жизнь не была бы жизнью. Да, жизнь — ключевое понятие во всем хитросплетении противоречивых чувств, которые забурлили с новой силой, стоило повторить поцелуй над проклятыми чашками: пестрыми, сколотыми и абсолютно позорными. Но Сиддик пахнет слишком хорошо — как новенькая вещь, которую принес домой с магазина и только-только вскрыл упаковку. Утреннее дыхание с привкусом кофе и молока, шампунь, молодое мужское тело и пот — все простое, щемящее. И совсем не близкое. Как по щелчку Данте вспомнил Фаллуджу, вспоминил по-настоящему, как вспоминает лишь наедине с собой. И вот он снова в пустыне, и в нос забивается пыль и песок, униформа до крови натирает подмышки, трудно дышать, воды не хватает, кругом лишь солнце и смерть. Зловоние смерти преследует его неустанно, оно забивается между зубов, саднит десны, от него слипаются ноздри и слезятся глаза. Они почти не спали — все ждали смерти, постоянно оглядывались, на закате видели в тенях боевиков, ночью — слышали их шаги в густой безмолвной тишине пустыни. Тошнотворная вонь полевых госпиталей: кровь, гниль и обожженная плоть. Его отряд умирал в собственном смраде, вода стала роскошью, а они носили на себе амуниции на тысячи долларов. Кажется, за весь срок службы он погибал бессчетное количество раз. Он так устал вспоминать все важное, что в конце концов пазлы светлых воспоминаний перестали складываться. Уже не было никакого фильма его жизни, ничего не было — лишь темнота под воспаленными веками. Почти умирая, он не мечтал о прикосновении матери или звонком смехе своей первой девчонки. Среди тлетворного запаха смерти он мечтал о вещах куда более простых и далеких, практически недостижимых. Он мечтал о жизни, о прошлой жизни — она стала невозможной в Фаллудже, и по возвращению из нее. Такой жизни, где есть место привкусу кофе в чужом утреннем дыхании. Им действительно стоит закончить, но Сиддику надо было ляпнуть откровенную ложь:       — У нас все равно ничего не получится. Вот тогда Данте и сказал:       — Может, сходим куда-нибудь? Ох уж эта объединяющая все и вся спонтанность. Словно у внезапной идеи не бывает злого умысла! Ни с того ни с сего после позднего то ли завтрака, то ли обеда они, одетые во что попало, спешили в кино, как будто «Аббатство Даунтон» показывали в последний раз. Там, на задних рядах пустого зала, они опять вдохновленно целовались. Именно что вдохновленно — не страстно. Они как подростки, изучающие возможности ртов и языков. Их руки покоились на подлокотниках: еще не время второй базы, может быть, оно и не наступит, уж точно не в обозримом будущем. У них все под контролем, ничего плотского, они работают головой, точнее, ее важным отверстием — и все-таки головой! Не то чтобы Данте был против использовать свою голову, точнее — ее важное отверстие, между ног Сиддика. Все закрутилось с неимоверной скоростью. Их встречи — постоянные, после каждого сеанса так называемой терапии — это маленькие приключения. Они что-то наверстывают, правда, сами не зная, что именно. Плевать! Перед ними внезапно открывается если не мир, то сочный его кусочек. Они целовались в ботаническом саду, на скамейках Пьедмонт-парка, под сводами Аквариума Джорджии, перед облепленными мухами львами в зоопарке, прятались по углам в Музее искусства Хай и даже пролетели два круга на колесе обозрения Сентенниал-Олимпик. Их смешил попкорн в зубах, липкие после чипсов руки, на одежде — пятна кока-колы и машинного масла, ведь в распоряжении Данте лишь говеный тарантас, к которому нужно постоянно залезать под капот. Но главное — их поцелуи, их тысячи, они как будто пытаются претворить подвиг Катулла¹: поцелуи-поцелуи-поцелуи в ожидании бесконечной ночи, за ними жизнь, за ними рождение тысячи других поколений. Обоим было понятно: они слишком разные, чтобы когда-нибудь научиться заканчивать друг за другом фразы. Но почему-то в эти дни Данте не вспоминал о пиве и виски.       — Какие планы на вечер? — поинтересовался он, уже по привычке загораживая Сиддику путь из уборных Медцентра. — У меня два билета на «Доктор Сон».       — Сегодня я пас.       — Блин, jefe, по средам всегда кино.       — Сегодня важный ужин, вроде годовщины и…       — А раньше предупредить не судьба?       — Я… забыл, — Сиддик переступил с ноги на ногу. — Об ужине.       — Тогда подарок на годовщину должен быть подороже. Поверь, хорошие откупные решают все проблемы с твоей дырявой памятью. Проверено.       — Вряд ли подарок поможет.       — Черт, ты на годовщину или на похороны идешь?       — Это вечер с Карлом, окей? Я… Я не знаю, что надо сделать, чтобы все прошло нормально. Посидим, помолчим, ляжем спать. У меня нет сил на праздник, да это и не праздник уже — привычка.       — Пригласи меня. Сиддик нервно рассмеялся:       — Шутишь что ли?       — Я серьезно. Пригласи.       — Как ты себе это представляешь? Мы же…       — Пора бы Карлу узнать твоих друзей. Ну хоть одного.       — Он общается с Розитой и Габриэлем.       — Они вообще-то его приятели. Плюс, Розиту ты обрюхатил. И они вместе работают. Нет, jefe, это не в счет. Пора уже стать большим мальчиком. Все пройдет тип-топ, обещаю. Приготовим что-нибудь, посмотрим фильм, поболтаем, туда-сюда…       — Это не просто годовщина, это день…       — Введешь в курс по дороге. Давай, чувак, нам надо успеть в магазин. Время поджимало, они спешили. Данте взял на себя продукты, Сиддик побежал в барахолку за каким-то «особенным подарком». Как и подобает внеземному существу, он оказался слегка чудаковатым, как пришелец с другой планеты, который не понимает человеческих забубонов. Ну вот кому нужно старинное блюдо с пучеглазыми рыбешками, еще и за сорок баксов? К огромному удивлению Данте, после покупок Сиддик уверенно порулил прочь из города. Данте ожидал увидеть небольшую холостяцкую квартиру где-то поближе к центру, однако вместо этого, спустя полчаса в пути, они остановились в пригороде. Очаровательный одноэтажный домик, белый забор, слегка запущенный газон и подвесные качели на веранде.       — Это дом Карла, — пояснил Сиддик, припарковавшись на подъезде в гараж.       — Чувак, ты забыл его предупредить обо мне.       — Он еще на работе. Вернется где-то через час. Напишу СМС. Данте вопросительно вскинул бровь:       — Давно не видел, чтобы ты так нервничал, — заметил он.       — Просто Карл... Он… — Сиддик устало откинулся на сиденье. — Он…       — Ну, очевидно, я не гомофоб, если ты об этом печешься. Конечно, секс — это одно, но что вы, парни, свили свое семейное гнездышко — меня это не колышет. Это даже мило.       — Мы не в девятнадцатом веке живем.       — Я понимаю, но та история, когда Карла избили…       — Его избили не поэтому.       — Тогда почему? Мотнув головой, Сиддик выбрался из машины и принялся разгружать багажник.       — Чтоб ты лучше понимал, — начал он, передавая Данте пакеты, — Карла мало кто любил, потому что он делал что хотел, и упаси бог кому-то высказаться по этому поводу. Вот тогда могло случиться что угодно. Он всегда находил способ избавиться от человека, сделать так, чтобы тот свалил подальше или что похуже.       — Похуже? Сиддик кивнул, а затем отпер дверь своими ключами и вошел внутрь.       — Помню, как-то его одноклассник, Рон Андерсон, выдал что-то вроде: «Что подумает твой папочка-коп, когда узнает, кто тебя трахает? Это педофилия или уже нет?». Ну а Карл ответил, что его «папочке-копу» будет не менее интересно узнать, что папаша Андерсон выбивает дерьмо из всей своей семьи, включая младшего — Сэма.       — И тогда пока-пока, папаша Андерсон?       — Именно. Пара проверок, и Рон остается без отца. Ну или семья разорится в судах.       — М-да.       — Вот так Карл со всеми. Хорошо хоть, что не тронет, пока сам не нарвешься.       — В общем, главное — не давать ему повода.       — Просто понравься ему, — улыбнулся Сиддик с какой-то мольбой в глазах. Вскорости во фритюрнице булькала картошка и лук, в духовке томились мясные шарики, и весь дом заполнился аппетитными ароматами. Сиддик колдовал над десертом. На маленькой кухне стало невероятно жарко, не спасали даже распахнутые настежь окна, через которые в уютный домик врывался по-октябрьски холодный ветерок с запахом дождя и опавших листьев.       — Jefe, где можно покурить?       — Снаружи. Там рядом с качелей — банка для окурков. Закинув на плечо полотенце, Данте вышел на веранду. Все-таки здесь было хорошо: кругом живые изгороди, колышутся на ветру красные и желтые клены. Во дворах — кормушки для птиц и собачьи будки. Откуда-то тянуло дымом костров и паленой травой. Машины проезжали редко-редко. Слышался детский смех и скрип дворовых батутов, где-то неподалеку монотонно долбил дятел. И в тоже время за дверями дома Граймса ангельское создание по имени Сиддик ходило на цыпочках и напряженно поглядывало на припорошенный мукой экран телефона. Данте докурил и бросил бычок в банку. Дома, в коротком коридоре его взгляд наткнулся на несколько фотографий в рамках. На одной — длинноволосый подросток, видимо, Карл. Не особенно высокий, бледный, лицо серьезное и непроницаемое. На втором снимке — школьный бал, на третьем — выпуск из полицейской академии. Фотография с Сиддиком совсем маленькая, в очаровательной витиеватой рамочке, какие красуются на комодах у старушек. Единственное фото, где юный Карл Граймс улыбался.       — Ты отправил своему парнишке СМС? — спросил Данте, вернувшись на кухню.       — Да-да, он уже в курсе.       — Я должен еще что-то знать? Сиддик на секунду оторвался от взбивания сливок.       — Например?       — Например, что вы сегодня, блин, празднуете.       — Ах это… Не совсем годовщина… День рождения его отца, его уже давно нет с нами, так что… Лучше не упоминать. Если что, ты не в курсе, я представил все как небольшой семейный праздник, какая-то традиция и тому подобное. Идет?       — Не вопрос, jefe. Эй, — Данте подмигнул, — да расслабь ты уже булки.       — Для меня это ново. Впервые, когда я кого-то привожу.       — С такой мордашкой тебе можно все, усек? — и Данте потянулся за поцелуем. Это был простой ободряющий клевок — новый в их репертуаре. Что до Сиддика, то он целовал по-разному: иногда это было формальное касание щеки, иногда — нежно и долго, и в последнее время — тепло, почти что с искренней привязанностью. Рядом с домом припарковалась машина. Хлопнула входная дверь, и через пару секунд на пороге возник тот самый Карл Граймс. В куртке поверх темно-синей полицейской униформы и с форменной фуражкой под мышкой, которую он небрежно бросил на крошечный угловой пуфик — видимо, ее законное место. Это был парень среднего роста, некрупный, но хорошо сложенный. Голубые глаза, острый на кончике нос, полноватые губы и слегка вьющиеся волосы, уже давным-давно подстриженные, из-за чего его лицо утратило юношескую тонкость, став по-своему привлекательным, теперь уже по-взрослому. Если бы не обыскивающий, исконно полицейский взгляд, Карла Граймса можно было бы отнести к категории симпатичных «парней по соседству». Свое отношение к Данте Карл обозначил сразу же, можно сказать, с порога. Пройдя мимо, будто Данте вообще не существовало, он с тихим «привет» коротко огладил Сиддика по плечу, принюхался, посмотрел по сторонам, как бы оценивая масштабы проделанной работы, и обратился к Сиддику с одним-единственным вопросом:       — Это и есть тот Данте? Получив в ответ кивок, Карл усмехнулся, пускай беззлобно, но все равно красноречиво:       — Ясно.       — Будем знакомы, — Данте протянул ладонь, и они обменялись крепким, на грани тисков, рукопожатием. — Голодный? Мы тут с Сиддиком кучу всего наготовили, давай, мой руки, мистер коп, а мы пока накроем на стол, — и он тут же принялся деловито суетиться, отчего кухня моментально стала тесной для них троих. Карл с выразительно вскинутыми бровями отправился в ванную. Ужин прошел натянуто. Все попытки Данте завязать разговор разбивались о холодную стену молчания. Карл не вставил ни словечка, а если Сиддик подхватывал беседу, в доме становилось мертвенно тихо, и тогда голос Сиддика постепенно опускался ниже и ниже, словно они шушукались на поминках, обсуждая все победы и поражения трупа в соседней комнате. За десертом они переместились в гостиную под телевизор. Сиддик с Карлом — на диван, Данте устроился на подушках на полу. Шла викторина «Колесо Фортуны». Иногда Данте выкрикивал ответы и оборачивался на сидевших по разные стороны дивана голубков. Спустя полчаса лед вроде как тронулся: Карл по-прежнему молчал, однако его согласие или несогласие с ответами Данте теперь можно было угадать по хмыканью, точнее, его тональности — от небрежной до одобрительной.       — Так, ребята, мне пора наклонить жирафа, — Данте зевнул. — Где туалет?       — По коридору направо.       — Принято, jefe. К великому огорчению Данте, по коридору направо оказалась уборная для гостей: тесная и неиспользуемая. В ящике под настенным зеркалом — ничего интересного, лишь упаковки с зубной пастой, ватными палочками и пластырями. Приоткрыв дверь, стало слышно, что викторина прервалась громкой рекламой. Тогда Данте на цыпочках вышел в коридор. Хозяйскую ванную комнату он нашел быстро: дом-то маленький. Чистенькая, с занавесками и оплавившимся свечками на бортиках старинной ванной — то ли после романтического вечера, то ли экстренного отключения света. За зеркалом ящика не было. Искомая аптечка обнаружилась в деревянном комоде. Уже знакомый Ксанакс, полупустой флакончик с Валиумом, с десяток успокоительных и снотворных всех мастей: от травяной настойки до Хальциона. А вишенка на торте — Карбамазепин, таблетки для купирования приступов эпилепсии, тревожности, припадков буйства и тому подобного, мощная штука. Вряд ли что-то из этого принадлежало Сиддику. Нужда подпирала, Данте и так подзадержался. Вернувшись в туалет для гостей, он быстренько справился со своей проблемкой и нарочито громко вымыл руки. Хотя кого он обманывает? Он уверен, что мнительный Карл Граймс поставил таймер, стоило Данте покинуть гостиную. Когда они сидели за столом, Карл держал глухую оборону: не позволял, чтобы Данте с Сиддиком соприкасались даже под малейшим предлогом. Если Данте нужен был соус, Карл самолично запускал его в полет по гладкому деревянному столу. Та же участь ждала и солонку, и корзинку с хлебом. Данте все ждал, дабы что-нибудь опрокинулось. Увы, Карл справлялся не хуже бывалого бармена. По возвращению в гостиную Данте застал парней за рассматриванием подарка. Расстояние между ними сократилось. Карл с улыбкой изучал глупое блюдо с рыбками, упаковочная бумага валялась на подушке Данте. Ты здесь лишний — намек был понят.       — А почему рыбы? — спросил Данте, нависнув над диваном. Карл ностальгически улыбнулся:       — Это местная шутка. Помнишь, — он обратился к Сиддику, — ту сумку с карасями?       — О да, — Сиддик рассмеялся. — На удачу или как он сказал?       — Ага, еще и с таким умным видом. А сам носил с собой кроличью лапку типа он рыбак бывалый, и мертвые кролики ему чем-то помогут. Боже, он даже удочку не мог смотать правильно… И возил с собой замороженную рыбу, чтобы Нигану улов показывать.       — А еще злился и уходил куда-то в кусты сеть забрасывать.       — Типа никто не увидит, что он и сеть спутал.       — Никогда не понимал, почему именно рыбалка? Ну почему?       — Кто бы знал, — покачал головой Карл. Он поднял взгляд на Данте: — Мой папа всегда дарил мне ерунду. Вот этот хлам, — он поднял тарелку, — вполне в его стиле.       — Знал бы ты, сколько эта хрень стоила, — Данте многозначительно присвистнул.       — Догадываюсь. Высвободившись из некрепких объятий, Карл нежно поцеловал Сиддика в лоб, а затем поднялся, чтобы аккуратно поставить блюдо в шкаф. За стеклом, как в музее, хранились всевозможные побрякушки: статуэтки, посуда из разных сервизов, стопки фотографий, какие-то старинные коробочки, а наверху — красивое охотничье ружье, явный раритет. Возможно, все это было собранием воспоминаний о Граймсе старшем.       — Я сделаю кофе, — сказал Сиддик. — Данте, ты же со сливками? У нас есть.       — Так точно, jefe. Вот они и остались с Карлом Граймсом наедине.       — Покурим? — предложил тот, двинувшись к входной двери. Данте ничего не оставалось, кроме как согласиться. Они вышли на веранду. Сгустились сумерки. Улочка выглядела сонной и пустой. Было слишком холодно для поздних прогулок. Во всех окошках горел свет. В звенящей тишине осеннего вечера щелчок зажигалки прозвучал как взведенный курок. Карл закурил и поднес огонек к сигарете Данте. Они в унисон затянулись.       — Хорошо тут у вас, — Данте привалился к деревянной колонне и вдохнул полной грудью влажный, с привкусом гнилой листвы воздух. — Красиво.       — Раньше Сиддику здесь очень нравилось.       — Ему подходит.       — Думаешь?       — Тихо-мирно, ничего не отвлекает. По-моему, для него — идеально. Поэтому вы здесь живете? Так-то дом можно было бы продать, взять неплохую квартиру в городе. Еще и бы и на машину хватило. Кстати, на чем ты ездишь? Это «Форд-Краун»? Карл недоуменно усмехнулся:       — Серьезно, чувак? Вообще-то Сиддик давно мечтает свалить из округа Кинг.       — Правда? Он никогда не говорил.       — Почему я не удивлен.       — Не переживай, у нас с jefe куча времени на болтовню. Черт, мы так и познакомились, и теперь он обречен выслушивать мои байки еще полтора месяца.       — А потом?       — Что «потом»?       — Думаешь, останетесь друзьями на века?       — Почему бы и нет? — миролюбиво улыбнулся Данте.       — Каждый раз одна и та же песня, честное слово. Радует, что ты хоть не забеременеешь.       — Так, давай проясним: мы с jefe не…       — Вот именно, давай проясним. Не знаю, за кого ты держишь Сиддика, да мне и неинтересно особо. Только ты на свой счет не обольщайся. Просто он иногда приносит работу на дом. И нет, не потому что он ангел во плоти, который вас всех спасет. Он учился на профайлера, Данте. Его работа — составить точное досье и портрет, в этом он эксперт, поверь. Данте в полном замешательстве почесал затылок.       — На кой черт ему мое досье и портрет?       — Ему они нахрен не сдались. А вот если кто-то из вас, отбросов, представляет угрозу для руководителя компании, в которой ты работаешь, ты ж вроде доктора, да? Угрозу как специалист, который засрет репутацию, или как потенциально опасный работник, которому может ударить в башку составить против компании коллективный иск — вот тут-то твое досье пригодится. На предварительном слушании, но обычно — на суде. Может, ты ему и нравишься. Честно? Мне плевать. Но раз ты оказался в его группе, значит, положиться на тебя нельзя, а такое счастье лично мне нахрен не нужно.       — Притормози, что-то я не врублюсь…       — Твои проблемы. Расспросишь своего друга. Кажется, он как раз закончил с кофе, — Карл потянул носом. — Чувствуешь? Это твой со сливками. Сиддик у нас такой внимательный парень, да? _____________ 1. Гай Валерий Катулл Веронский стихотворение «К Лесбии».