Прерванный сеанс

Семейный альбом Граймсов — неподъемный. Когда Карл бросил его на колени, Данте буквально прижало к дивану. Он в жизни не видел таких огромных альбомов. Там было все: фотографии, открытки, высушенные цветы, намертво приклеенные безделушки и даже сплющенный майский жук напротив старого полароидного фото. А еще это реликвия, вещь сакральная и, можно сказать, магическая. Одно прикосновение к страницам, и Карл из хмурого парня превратился в восторженного ребенка. Данте еще не слышал, чтобы он говорил так много и с таким воодушевлением.       — Вот Шейн, — на фотографии был молодой крепкий мужчина с густыми темными вихрами. — Они с папой вместе служили сначала в полиции, а затем пошли в армию.       — Решили отдать долг родине?       — Из-за денег.       — И как? Большая разница в зарплатах?       — Ощутимая. Карл перевернул страниц двадцать.       — Это моя сестра по матери — Джудит. Дочка Шейна.       — Как так вышло?       — Мои родители развелись, когда мне было лет одиннадцать. Мать ушла к Шейну, я остался с отцом. В этот момент как раз появилась Джудит. Отцу надо было содержать меня, дом, откладывать на учебу, возиться с разводом. У Шейна появилась жена и ребенок, им обоим были нужны деньги. После случившегося они не особо ладили, но когда вернулись с первой ходки в Афганистан, снова стали друзьями. Между ними все изменилось, стало лучше. Данте поддел краешек листа и принялся медленно переворачивать страницы. Некоторых людей он узнавал. Например, Андреа. Куда моложе, в рыбацком комбинезоне на берегу реки. Или Энид, еще подростком — она сидела на знакомой кухне с клетчатыми занавесками. Все фотографии были подписаны. На одной из них — Филип Блейк, видимо, будущий муж Андреа. Высокий и с обаятельной улыбкой. Сиддик тоже был. Тонкий, поджарый, в слегка мешковатых джинсах и с теми же огромными глазами. На многих снимках — Карл. То с гитарой, то с рождественскими подарками. Он мало походил на мать, разве что в юношестве в нем угадывалась ее субтильность. Но главное — все фотографии объединял один человек, тот самый Рик Граймс, где-то улыбчивый и веселый, где-то задумчивый, но чаще слегка отстраненный, будто бы всегда на страже сквозящего в каждом снимке благополучия. Он возился рядом со снастями на фото с Андреа, с укоризной оглядывался на Филипа, замершего над полыхнувшим барбекю, он с ревностью старшего брата обнимал подруг, носил на руках детей и он же расслабленно сидел в садовом кресле, потягивая пиво, словно в его распоряжении все время в мире. Что же, насчет времени он ошибался.       — А это кто? — Данте ткнул пальцем в мужчину, который появился ближе к концу альбома. — В кожаной куртке.       — Ниган. Близкий друг папы.       — На военного не похож. Карл фыркнул:       — Он тренер по бейсболу в моей старшей школе.       — Общаетесь?       — Много. Когда папа пропал, он практически занял его место.       — Что вообще произошло с твоим отцом? С Шейном?       — Мне тогда только исполнилось восемнадцать. Их с Шейном отправили куда-то в сторону Ливии, хотя местная операция три месяца как закончилась. Они должны были сопровождать беженцев или какую-то важную шишку. Семьям ничего не объяснили — государственная тайна.       — С тех пор ни слуху ни духу?       — В их команде было шесть человек. Троих доставили спустя полгода в цинковых гробах, один официально пропал без вести, а папа с Шейном просто не вернулись.       — А вам какие-то бумаги давали? Официальные заявления?       — Нет. Нас просто игнорировали.       — Обращались куда-нибудь?       — Каждый месяц я отправлял запросы на подтверждение статуса, мать тоже — тишина.       — Отец был на контракте в армии США или в частной компании?       — В армии США. Они с Шейном планировали после этой операции перейти в ЧВК. По меркам армии они уже в предпенсионном возрасте, там рано списывают в запас. В ЧВК берут опытных и платят больше. Папа планировал сделать еще пару частных ходок и уйти.       — Слушай, ну мой парень в Хиллсайде — точно Шейн Уолш.       — Расскажи все еще раз. По порядку. И Данте пересказал по третьему кругу. Ему стоило немалых усилий удержать Карла от поездки в Хиллсайд «прямо сейчас и немедленно»: поздним вечером ловить там нечего, лучше отправиться утром со свежей головой. Плюс, надо было придумать историю, на кой черт им сдался безымянный ветеран, которого кто-то столь тщательно скрывал и столь неосмотрительно поселил именно в центре Джорджии.       — Я не знаю, как поставить Шейну мозги на место, — под конец истории сказал Данте.       — Сиддик что-нибудь придумает.       — А если не получится?       — Я должен попытаться. Я… Я просто должен.       — Расстался с отцом на хреновой ноте? — осторожно предположил Данте. Карл помрачнел:       — Да. Спустя три выкуренных на веранде сигареты они принялись укладываться спать. Карл не собирался отпускать Данте ни на шаг, разве что не приковал наручниками к батарее. Он даже убрал тыквенные обрезки из гостиной и там же застелил диван. Его щедрости хватило и на банное полотенце. Данте принял душ в уютной хозяйской ванной с оплавленными свечами. В бельевой корзине лежала знакомая футболка с эмблемой Полицейской академии Атланты. Данте прижался к ней носом, но запах Сиддика исчез — только затхлость нестиранных шмоток, словно они лежали здесь с момента первого пришествия. Ночью стало душно. Данте ворочался на узком диване как червяк. Из дремоты его вырвал скрип дверной ручки — Сиддик вернулся. На часах было далеко за полночь. Сиддик на ощупь щелкнул выключателем, и тусклый желтый свет пролился на коридор и порог гостиной. Данте подтянулся на подушке. С его места было прекрасно видно и коридор, и кусочек кухни за квадратной аркой.       — Привет, — из спальни вышел Карл.       — А ты чего не спишь? — Сиддик бегло улыбнулся, разматывая шарф.       — Тебя ждал. Сиддик поднял взгляд и, нахмурившись, коснулся свежих ссадин на лице Карла.       — Что случилось? — последовал закономерный вопрос.       — Ничего такого. Проблемы при задержании. Царапины. Парень был пьяным в ноль, разбил витрину.       — Ты же сегодня выходной.       — Попросили подменить на пару часов нового патрульного. Какие-то семейные дела. Сиддик не выглядел убежденным, однако спорить не стал и бросил короткое: «Ясно».       — Ты поздно, — Карл поспешил сменить тему.       — Филип задумал писать книгу. Если бы Андреа не вмешалась, просидели бы до утра.       — Книгу? О чем?       — О себе, конечно же. Карл фыркнул:       — Кто бы сомневался, — он закинул поданное пальто на крючок и, вытянув небольшой чемодан из рук Сиддика, бросил его на коридорную тумбочку. — Будешь что-нибудь? Осталась вчерашняя пицца.       — Нет, я в душ и спать. Выжат как лимон. Мы сыграли партий десять.       — И ты десять раз проиграл, — с тихим смешком подытожил Карл. — Или двадцать.       — Вообще-то ты еще хуже меня в шахматах. И Сиддик пружинистым шагом улизнул на кухню.       — Кстати, на этот раз тыквы неплохо получились, — добавил он.       — В прошлом году ты то же самое говорил. Через арку было видно, как Сиддик набрал в стакан воды из-под крана и запрыгнул на столешницу. Карл встал между его бедер. Они расслабленно обнялись. Карл наклонился ближе и, приподнявшись на носках, потянулся за поцелуем. За звуком соприкоснувшихся губ последовал скрип старой столешницы. Карл навалился и забрался Сиддику под свитер, а тот, удивленно хмыкнув, скрестил ноги на его талии. Стакан воды, все еще полный, остался забытым на краю раковины.       — Что за праздник? — шепотом спросил Сиддик. — Чего подлизываешься?       — Соскучился.       — В это время тебя уже не добудишься.       — Просто с тобой хорошо спится.       — Впервые слышу.       — Знаешь, я даже подумываю отказаться от ночных смен.       — И от бесплатных ночных пончиков?       — Теперь понимаешь, как дорого мне обходишься? Сиддик рассмеялся.       — Люблю тебя, — сказал он с беспощадной искренностью, будто бы впервые в жизни. И Данте понял, что Сиддик действительно любил: безусловно, пылко, восторженно. Сиддик любил Карла бесконечно сильно и точно так же бесконечно сильно от всего устал. От этого дома, неподъемного фотоальбома и полицейского «Форд-Краун» в гараже. Карл ходил по тонкому льду, он буквально отплясывал на нем чечетку, когда-нибудь терпение Сиддика лопнет, кончится запас божественной манны и из мессии их противоречивых отношений он превратится в мученика, а там недалеко и до перерождения, но не с Карлом — с кем-нибудь другим и далеко, за сотни миль от дома-могилы, где никак не упокоится с миром овеянный вечной славой легендарный Рик Граймс.       — У тебя десять минут на душ, — шепнул Карл.       — Ого, права и регистрацию показывать, офицер?       — Иди уже. Карл бросил беглый взгляд в сторону гостиной — Данте затаил дыхание. Вскорости душ стих, пискнула матрасом кровать в спальне, послышался сбивчивый шепот и шорох одеял. Данте прикрыл глаза. Он ожидал чего угодно: бешеных скачек, стонов, да хоть трели перфоратора — мало ли как голубкам угодно развлекаться. Однако чего он не ожидал, так это приглушенного как через подушку протеста: «Нет-нет-нет! Стой!». Как можно осторожней, а с его габаритами это было не так-то просто, Данте слез с дивана. На носочках, едва не сбив задом шаткую вазу, он подкрался к спальне и снова прислушался. То ли возня, то ли борьба, и опять: «Нет, не надо!». Неужели ему впервые в жизни выпала честь сыграть героя в легком режиме, никаких тебе взрывов и напалма? Данте заглянул в приоткрытую створку. Свет от включенного ноутбука слабо освещал комнату. Сначала Данте не понял, на что конкретно он смотрит. На кровати — куча мала из рук, ног, сбитых подушек и скрученного одеяла. Снова раздались звуки влажных поцелуев. Сиддик смеялся. Данте затаился у проема. Со взрывом тихого смеха Карл сел. Блики упали на его голую спину. Данте никогда не пытался представить его без одежды, но взгляд сам собой опустился ниже — к врезающейся в бока резинке пижамных шорт. Не скрытая формой фигура с по-прежнему узкой талией и крепкими плечами. Со спины Карл выглядел как хорошо сложенный юноша, аккуратный, подвижный, совсем не похожий на проглотившего палку офицера полиции. Но видимо таким был Карл — полон сюрпризов и противоречий: его упругая походка не соответствовала тяжелому взгляду, а низкий голос в нос — молодому лицу с плавно очерченными губами. Природа одарила его всеми данными, чтобы он стал идеальным пассивом, по крайней мере в современном представлении, где все было зациклено на телесности, ею начиналось и ею же заканчивалось. В эпоху Интернета секс тоже повиновался трендам, и диктуемый модой образ идеального пассива плотно въелся Данте в мозг, а он-то в порнографии был насмотрен, никогда не стирал за собой историю браузера и мог пялиться на потные задницы на экране ноутбука даже в какой-нибудь уютной кофейне. Правда, чего Данте не учел, так это реальную расстановку ролей в постели Граймса.       — Я не соглашался, — Сиддик шутливо толкнулся и раскинулся звездой на спине. Он был полностью обнажен. Карл устроился между смуглых бедер.       — Тебе это нравится, я же знаю, — и он не без труда перевернул Сиддика на живот.       — Давай в другой раз?       — Хватит брыкаться. Или мне сходить за наручниками?       — Хотя бы выключи ноут. Светит же.       — Как будто я тебя не видел.       — Но…       — Видел сто тысяч раз. Протест Сиддика оборвался, стоило Карлу уткнуться лицом между ягодиц. Сиддик застонал в подушку так сладко и упоительно, что у Данте перехватило дух. Еще один стон, и Данте буквально затрясся, никогда он не обнаруживал в себе столь маниакального желания, сейчас у него в трусах происходил настоящий рейв, с той лишь разницей, что для его организации не потребовалось никаких запрещенных веществ. Да разве человек может издавать подобные звуки? Сколько раз нужно было убедиться в божественной природе этого существа, прежде чем дерзнуть открыть врата всевозможных удовольствий, которые смертное тело выдержать было не в силах? И каким только образом Карл Граймс получил право столько лет подряд иметь доступ к царству всех чувственных наслаждений, любви, утешения, бесконечной ласки и благословения? Дрожа, Сиддик встал на колени. Ноги не слушались, его раскачивало из стороны в сторону как новорожденного олененка. Карл был прав: ему это нравилось, действительно нравилось. Да и чего бы Карлу не быть правым, они делали это сотни, тысячи раз, наверняка, знали тела друг друга лучше, чем свои собственные. Отработанным движением, ну точно полицейская подсечка, Карл подхватил Сиддика под живот — раздался мокрый шлепок, и Сиддик расслабленно упал грудью на подушку. Его поза — творение античного скульптора, если бы тому хватило смелости вылепить нечто столь же откровенное. Данте не посмел бы даже дышать на это произведение искусства, но Карл… Карл был груб. Груб по-настоящему. Он дернул Сиддика к себе, как дергают за поводок собаку. Тот неловко споткнулся и, чтобы не завалиться на бок, расставил ноги шире. Послышался звук плевка. Сиддик сжал в кулаках простынь. Данте ждал, что они сменят позу, добавят происходящему хоть немного человечности. Но все получилось иначе. Карл достал из кармана пижамных штанов презерватив: он прекрасно знал, чем будет заниматься этой ночью, он подготовился, не суетился, не лазил по прикроватным тумбочкам, переворачивая все вокруг. Вместо этого он спокойно разорвал этикетку и натянул резинку. Для проформы он облизал большой палец и парой рывков подготовил Сиддика, если вообще можно было назвать подготовкой эти скупые движения. Тот сопел, дрожал, кусал подушку и все-таки терпел. Его грудь ходила ходуном, волосы на затылке взмокли. Когда он крупно вздрагивал, его очаровательный зад подпрыгивал, а колени разъезжались, являя взгляду тяжелые гладкие яйца и упруго покачивающийся член. Данте прикинул размер. Не зря он хотел взять у Сиддика в рот. От одной мысли можно было поперхнуться.       — Я готов, — прошептал Сиддик с неожиданным рвением. Грань между жестким сексом и простой жестокостью невероятно тонкая, и Данте терялся в догадках, как Карлу удавалось на ней балансировать. Данте бы точно сорвался, и если бы даже Сиддик стал сопротивляться, уже не остановился бы, довел дело до конца. И все равно был бы с Сиддиком мягче, куда мягче долбанного Карла Граймса, который взял его нахрапом, ничуть не переживая, что с парнями подобный трюк проходит весьма и весьма редко. Сиддик вскрикнул: глухо и как-то с надрывом. Карл остановился, но лишь на секунду. А затем медленно, с явным удовольствием прижался к вскинутым ягодицам. Сиддик замычал, теперь уже хрипло и упоительно. По дому разносились их вздохи и шепот, сопение, шлепки потных тел, хрипы — словом, звуки близости двух человек, которые Данте находил весьма отвратительными, если сам не участвовал. Сейчас же он не мог перестать слушать, не мог отвернуться. Была в разрозненности этих двух парней какая-то извращенная гармония. Они оказались такими разными во всем, что их союз — нечто невозможное, почти фантастическое. Да и как иначе назвать их секс кроме как фантазией, где потенциально идеальный пассив почти что насилует потенциально идеального актива, еще и в самой унизительной позе из всех: по-собачьи, не глядя в глаза. Все закончилось быстро и прозаично. Карл кончил. Отдышавшись, он стянул презерватив, завязал и бросил в урну для бумаг рядом со столом. Напоследок он легко потрепал Сиддика по заду — как по сигналу тот шлепнулся на постель и перевернулся на спину. Его член по-прежнему стоял по стойке смирно.       — Подвинься, — севшим голосом скомандовал Карл. Сиддик вяло согнул ногу в колене. Вот и все? Оказавшись на свой половине, Карл вдруг свернулся калачиком у Сиддика на груди. Тот запустил пальцы в его волосы и мягко потянул вниз. Карл безропотно повиновался. Все еще пребывая в послеоргазменной неге, он уткнулся носом в выбритый лобок и, чуть приподнявшись на локтях, дотянулся губами до головки. Сиддик надавил на его затылок, нежно и почти невесомо, и Карл взял в рот целиком. Данте закусил губу. Ему хотелось быть там. Сиддик как будто подталкивал к миске молока слепого котенка. Он не настаивал, не удерживал, и все равно Карл не смел отстраниться, давился, пока Сиддик не кончил, с гулким клокотанием содрогнувшись всем телом. Карл проглотил. Отдышавшись, они тесно обнялись, как обнимаются парочки после примирения. Карл собственнически сжал перекинутую через него ногу.       — Ты улыбаешься, — хмыкнул он.       — Нет. Сиддик зарылся носом в шею, пряча лицо.       — Я чувствую. Ты все еще улыбаешься. Только не начинай, хорошо же лежали.       — Я ничего не делаю, — и Сиддик затрясся в беззвучном смехе.       — Боже, нет.       — Я ничего не могу поделать!       — Скажи мне, почему, столько лет прошло, но я все еще не понимаю, почему? Нормальные люди после секса спят, не знаю, обнимаются. Некоторые, блин, плачут, но ты…       — Я не знаю! Смешинку проглотил!       — Это я проглотил, а ты…       — Ты не помогаешь! — сквозь смех хрюкнул Сиддик.       — Я так не усну, — Карл против воли улыбнулся. — Прекращай.       — Не могу! Карл с беззлобным смешком закатил глаза:       — Придурок. Данте сделал осторожный шаг назад. Лежа на диване, взмокший и с липким кулаком, он впервые за всю ночь почувствовал себя третьим лишним. Он уснул только под утро, когда дом погрузился в спокойное безмолвие, а ребяческий смех Сиддика наконец-то стих.