Часть 1
3 октября 2020 г., 14:34
Когда они находят Марко, Эдвард чувствует, как в его груди трепещет что-то вроде надежды. Он ничего не говорит, потому что рядом Ал, и в который раз недоумевает, как со всем этим справлялась его мать. Наверное, ей на руку сыграло то, что они с Алом б́ольшую часть времени проводили играя на улице или за исследованиями в кабинете отца.
Наконец, когда удается улучить момент с Марко наедине, Эдвард хватает его за руку и спрашивает:
— Этот камень — что конкретно он может вылечить? — не все ли равно, готов камень или нет. Если у него есть шанс решить хотя бы часть своих проблем здесь и сейчас, он без раздумий им воспользуется.
Старик приподнимает брови, и, кажется, уже знает ответ, когда спрашивает:
— Зачем тебе это, Эдвард?
Звука металлических шагов нет, а значит Ал не может их слышать.
— Я болен, — признается он после секундного размышления.
~
Она не могла знать, что болезнь генетическая. Она бы сказала им, сказала бы Бабуле Пинако. Предупредила бы Эда о том, что его ждет. Как и Триша, он совсем не выглядит больным. Как и она, он умирает медленно. Ей было двадцать с небольшим, когда появились первые симптомы. Эдвард не слишком-то жалует своего отца, но даже он считает, что тот не ушел бы, зная, что жена умирает. Эд гораздо младше своей матери, ему всего шестнадцать лет. Но Триша жила здоровой деревенской жизнью. Он же подвергает свое тело гораздо большему стрессу, и наверное именно поэтому оно сдает намного раньше. Она не могла знать. Эдвард твердит это себе всякий раз, когда его мучает одышка или пронзает боль, которую он не может объяснить. Не может быть, чтобы его мать знала. Она бы сказала им. Сказала ему. Сказала кому-нибудь. Она не могла знать. Эдвард повторяет эти слова беззвучно, словно молитву, когда лежит бессонными ночами, мучаясь от того, как горят его руки и ноги, как тошнота подступает к горлу, а он не может даже шелохнуться, ведь на кровати напротив лежит его младший брат. В такие ночи он почти благодарен судьбе, что у Ала вместо тела доспех.~
Бабуля заметила почти сразу. Едва ощутимую замедленность движений, затрудненность дыхания. Она бы списала это на последствия его последней переделки, если бы не видела подобное раньше. — Ал знает? — спрашивает она, прижимая тыльную сторону ладони к его лбу. Температуры у него нет, но не было и у мамы. До самого конца. Он даже не пытается притвориться, что не понимает, о чем она, это бы только ее оскорбило. Вот почему он так долго избегал возвращения в Ризенбург. — Нет. — Хм, — Пинако так сильно прикусывает кончик своей трубки, что та скрипит, — Когда узнает, благодарности не жди, — и ее многозначительное молчание добавляет: «А он обязательно узнает». Эд помнит, как, вернувшись домой, они увидели маму лежащей ничком на полу, помнит, как одной рукой он отчаянно пытался нащупать ее пульс, а другой — заслонить глаза брату. В тот день они кричали. Кричали так сильно и громко, что горло потом очень долго саднило. — Да, — соглашается Эд, — Ждать благодарности не стоит. У Ала теперь нет горла. Но он все еще может кричать.~
Все началось около года назад, всего через пару дней, после того, как ему стукнуло пятнадцать. Сначала было лишь легкое головокружение, он бы и внимания не обратил, но вот Ал рассказывает ему о какой-то алхимической книге, и Эд, не желая его беспокоить, облокачивается на спинку стула, обхватывая пальцами его края, и старается спрятать гримасу боли за улыбкой, несмотря на черные пятна, пляшущие перед глазами. Этого уже достаточно, чтобы начать волноваться, но он опускает взгляд. Видит свои побелевшие, стискивающие краешек стула костяшки пальцев и невольно вспоминает о том, как был еще маленьким, ростом не выше этого стула, и с любопытством смотрел на побелевшие костяшки маминых пальцев, обхватившие поверхность кухонного стола, пока они с Алом делились с ней впечатлениями за день. Он не помнит, что они рассказывали, но помнит эту хватку, помнит как заметил ее — и пропустил. Его улыбка замирает, но Ал, слава богу, не замечает. Вскоре после этого Эд тайком идет к врачу. Врач подтверждает, что у него… что-то. Не знает, что, но уверен, что ничего серьезного. Винит стресс и прописывает отдых. Эд задается вопросом, не это ли доктора прописывали и его матери. Интересно, пыталась ли она соблюдать их рекомендации, пока не догадалась, что в этом нет абсолютно никакого смысла.~
Болезнь проявляет себя лишь временами — да и слава богу, ведь иначе он бы давно уже умер. Иногда он просто чувствует усталость, иногда — головокружение. А иногда боль пульсирует в нем так сильно, что хочется лишь одного — лежать и плакать, свернувшись в клубок. Бывают дни, когда он с трудом переваривает съеденное, когда вынужден бросать все силы на то, чтобы скрыть от Ала дрожь. Ал не доктор. Нет никакого смысла ему сообщать — это лишь заставит его волноваться. Кроме того, когда они раздобудут камень, Эд вылечит себя и вернет тело Алу, так что и волноваться тут не о чем. Он встречает свое шестнадцатилетие, укрывшись в углу библиотеки, где Альфонсу в голову не придет его искать, с приступом кашля настолько сильным, что болят ребра и кружится голова. Когда приступ заканчивается, Эд отодвигает руку ото рта, и видит на перчатке капли крови. Он не помнит, чтобы такое происходило с мамой. Он просчитывал оставшееся ему время, сравнивая свою болезнь с ее, но если в его легких кровь… Ну что ж. Похоже, времени у него даже меньше, чем он думал.~
Марко не может его вылечить. Он может попытаться, но без знаний о причине болезни ничем хорошим это не кончится. Общее применение алхимии к телу может как вылечить его, так и убить. — Не берите в голову, — усмехаясь, Эд хлопает его по спине, — Я придумаю что-нибудь другое. — Мне очень жаль, — говорит доктор Марко, сострадательно сгорбив плечи. Эдвард лишь качает головой: — Мы не боги, доктор. Все в порядке. По какой-то причине после этих слов Марко выглядит еще более удрученно. Прежде чем Эд успевает спросить о причине его удручения, Альфонс распахивает дверь.~
Создать философский камень у них не получится. Возможность была прямо у него под носом, и он ей не воспользовался. Не мог воспользоваться. Он умирает, и даже если они найдут философский камень, он им не воспользуется. Впервые в жизни он радуется своей привычке шифровать записи. Радуется, что Ал не считает нужным взламывать его шифр, ведь он может просто спросить Эда о его исследованиях. Когда Эд начинает работать над новым алхимическим кругом, когда начинает выяснять ценность своей жизни с точки зрения алхимической энергии, он рад, что никто не сможет это прочесть. Он поступит умнее, чем Марко. Он сожжет все свои записи перед тем, как совершить превращение — этому знанию не место в руках отчаявшихся, находящихся на грани смерти людей.~
Он подумывает уйти из армии, ведь ему от них больше ничего не нужно. Однако семьям армейских выплачивают большие посмертные пособия. За годы службы ему удалось скопить целое состояние. Алу и Уинри его вполне должно хватить, чтобы с комфортом прожить всю оставшуюся жизнь. Как Государственный Алхимик он получает очень щедрое жалование, не говоря уже о грантах на исследования. Такер мог позволить себе целый особняк, а ведь у него и близко не было той репутации и влияния, какие есть у Эда. К тому же, за прошедшие четыре года Эд почти ничего не тратил. Если он был на задании, за его проезд, проживание и питание обычно платила армия. Он почти всегда был на задании. Мустанг как-то обмолвился о двух месяцах оплачиваемого отпуска, накопившихся у Эда за время службы, на случай, если Эд захочет ими воспользоваться. Он не хотел. Они не покупают ничего, что не могут взять с собой в дорогу. Починка автоброни и иногда взятки, чтобы добыть информацию: вот и все его расходы; так что денег у него — он не знает сколько точно, но — довольно много. Тем не менее, если Эд умрет, числясь в армии, Ал получит кругленькую сумму и некоторые другие привилегии, которые Эду пока не совсем ясны. Он хмурится, постукивая ручкой по блокноту. Стоит лучше разобраться во всем этом, когда они будут в Централе.~
Он не говорит Хьюзу ничего о Пятой научной лаборатории. Первый раз в жизни тот смотрит на Эда почти со злостью, но Эд непоколебим. Эти твари не сдохли в лаборатории, а значит они все еще разгуливают на свободе. Это еще одно дело, с которым он должен разобраться перед смертью. Его список дел становится все длиннее, а времени — все меньше. Одолеваемый этими мыслями, он говорит Алу, что ему нужно в туалет, а вместо этого набирает номер женщины, которой совсем, совсем не хотел ничего рассказывать. — Эй, Учитель, — выдыхает он в телефонную трубку. Как ему не хочется терять еще одну мать, так и ей не хочется терять еще одного сына, и ему жаль, что приходится делать это. Но ему нужна помощь. Его голос немного хрипит после утреннего приступа кашля, и он сглатывает, прежде чем продолжить, — Как тебе удается избавиться от привкуса крови во рту? Я пробовал мятную жвачку, но привкус все равно остается где-то на задней стенке глотки. Полоскание помогает, но слишком уж громко, если понимаешь, о чем я. Она резко вдыхает, словно готовясь накричать на него, но в конце концов лишь выпускает весь набранный воздух. — Во что ты снова вляпался, малыш? — ее голос ворчливый и мягкий, с неизменной искоркой гнева под поверхностью. — В кои-то веки, это не моя вина, — шепчет он, и ему нужно спешить, чтобы Ал ничего не заподозрил, — По городу бегает парочка жутких неубиваемых монстров. Хочешь помочь мне их прикончить? Держу пари, будет весело. — Я умираю, Эдвард, — говорит она ему, будто он слепой, будто он уже не проводил одну свою мать в могилу. Эд прислоняется головой к холодному стеклу телефонной будки и не может сдержать улыбку. — Не поверишь, но я тоже, и я предпочитаю уйти красиво. А что насчет тебя? Она вешает трубку. Он записывает все, что знает о гомункулах в шифре и отправляет в Дублит. Две недели спустя ему докладывают о стычке в доме старого алхимика. Он жил один, но в обгоревших обломках было найдено три тела. По почте он получает записку с дымком: «Двое готовы. Твоя очередь.» Сдерживая улыбку, Эд прячет записку в подкладке своего чемодана. Интересно, рассказала ли она Сигу о том, что делает? И стоит ли ему рассказать Альфонсу? Наверное, стоит. Но он не расскажет.~
С одной стороны, поделившись с Изуми, он почувствовал нежданное облегчение. Они оба на пороге смерти, а значит она понимает его так, как Бабуля никогда не смогла бы. От кровавого привкуса во рту Учитель советует медовые леденцы. Он звонит ей однажды еще более уставший, чем обычно, после ночи, проведенной в попытках скрыть свою боль от Ала. Он сидит на полу телефонной будки, потому что слишком больно стоять. — Что с тобой? — наконец спрашивает она, — Ты уже убил того, похожего на пальму? Терпеть его не могу. — Работаю над этим, — бормочет он, — Всю ночь мучился от мышечных спазмов. Я устал. — Ах, бедный малыш, всю ночь мучился от мышечных спазмиков, — издевается она, и он в ответ фыркает, — У меня бывают такие мигрени, что глаза нельзя открыть, не вывернувшись наизнанку. — А ты слабачка, оказывается, — парирует он, — На прошлой неделе я сражался с химерой, когда легкие не на шутку разбушевались. Половину драки я был так близко к отключке, что даже не видел, куда бегу. — Повседневщина, — говорит она, и он смеется. Затем наступает тишина. Они не первый раз играют в эту игру, но после он всегда чувствует, что бремя на его плечах стало чуточку легче. — Учитель, — говорит он, потирая рукой грудь, — Ты думала… думала о том, что будет, когда ты умрешь? — Меня похоронят там же, где и моего сына. Сиг посадит белые лилии на моей могиле, — без раздумий отвечает она, а ведь он имел в виду совсем не это. Но прежде чем он успевает объяснить, она спрашивает, — А ты? Он моргает. От него не останется ничего, что можно было бы похоронить, но… — Подсолнухи, — говорит он, — Думаю, я хотел бы подсолнухи. Это не имеет значения. Похороны — для живых, а не для мертвых. Ал и остальные могут делать все, что им заблагорассудится, это не важно. Но когда Учитель говорит: «Значит, будут подсолнухи», он чувствует себя необъяснимо лучше.~
Спустя месяц он убивает гомункула, похожего на пальму. Бой не проходит бесследно, скорее всего он укоротил свою жизнь еще на пару месяцев. Он в офисе Мустанга, пытается отчитаться о задании, не выдав ничего про гомункулов или про философский камень. И он так сосредоточен на этом, что даже не замечает, как перед глазами темнеет, и подгибаются коленки. Не замечает, пока не упирается в грудь Мустангу, чьи руки вцепились в его предплечья в попытке удержать. — Стальной! Стальной, очнись! — Я в порядке, — говорит он, но не отстраняется. Булавки и пуговицы на мундире Мустанга впиваются Эду в щеку, но на его груди почти уютно. Голова Эда лежит у Мустанга под подбородком, и, оказывается, что тот не намного выше него. Мустанг удерживает Эда за талию и чуть отклоняет назад, чтобы увидеть его лицо. Глаза мужчины широко раскрыты в испуге, и Эд пытается выдавить улыбку. Глаза у Полковника темные. Эд знал это, но почему-то всегда думал, что они карие. А теперь он видит, что они синие, темно-темно синие настолько, что кажутся почти черными. — Твои глаза — цвета ночного неба. — Что случилось? — Полковник зубами снимает перчатку и прикладывает свою ладонь Эду ко лбу. Эд знает, что у него нет температуры. Когда появится, она станет знаком, что пора со всем покончить. Эту лихорадку он не переживет. В конце концов, его мать не пережила, — Тебе на задании так досталось? Черт возьми, Стальной, тебе нужно в больницу. Он хватает Мустанга за запястье. — Не нужно. — Стальной, но ты ведь еле стоишь, — рычит он. Эд осторожно отталкивается, делает шаг назад и заставляет свои дрожащие ноги держать его прямо. Он вытягивает вперед руку: — Видишь? Я в порядке, не стоит волноваться. — Хватит врать мне, — огрызается Полковник, подходя достаточно близко, чтобы поймать Эда, если тот снова упадет, но не касаясь его, — Ты всегда посвящал меня лишь в часть правды, но последнее время все, что ты говоришь — ложь. Ты лжешь мне, лжешь Хьюзу и черт знает, кому еще. Мне это надоело! — Всем, — говорит Эд и не улыбается лишь потому, что не уверен, что за жидкость — кровь или слюну — чувствует у себя во рту, — Я лгу всем. Не принимай это близко к сердцу, Полковник. — А Альфонс знает? — спрашивает он, и Эд мечтает лишь о том, чтобы люди перестали это спрашивать. Он качает головой: — И ты ему тоже не скажешь. — Не скажу что? — машинально отвечает Мустанг, — Ведь я ничего и не знаю! — Отлично, — он улыбается, и Мустанг не отшатывается, а значит обошлось без крови на зубах, — Пусть все так и остается. Он выходит из офиса. Мустанг его не останавливает.~
Эд заканчивает работать над кругом во вторник. Это, без сомнения, самый сложный и потрясающий круг, который ему когда-либо приходилось создавать. Геометрическое и символьное сочетание гарантирует, что тело Ала вернется здоровым и невредимым. Само по себе это достижение достойно того, чтобы в честь Эда назвали хотя бы библиотеку. Это кульминация его как алхимика, результат чистого гения, месяцев усилий и многолетнего опыта. Он берет свои записи — все полузавершенные уравнения, сам круг — и сжигает. Он жалеет лишь о том, что никогда не сможет дотронуться до Ала, почувствовать под пальцами его кожу, увидеть его улыбку и глаза. Но, может быть, эта жертва — тоже часть равноценного обмена.
